Поселковый мэр

После того, как жарким июльским полднем схоронили Юрку Миронова, несколько поселковых, хорошо его знавших, сели на лавку возле дома, в котором он когда-то жил. Некуда было приткнуться: автобус укатил на поминки в Колпино, где Юрка жил в последнее время (это за двадцать кэмэ), старики-родители настолько были убиты горем, что их лучше не трогать, а здесь, в теньке, хоть посидеть, что ли.

   Старшим по возрасту в этой небольшой компании был дядя Федя Корнев, основательный, степенный, знавший во всём меру старик. Юрке он, можно сказать, годился в отцы, во всяком случае, знал его с маленьких. Слева от него сел Петька Лазейкин, Юркин одногодок, работавший с Юркой до переезда того в Колпино, а справа – Лидка Огородникова, полногрудая, миловидная продавщица винного отдела, в который Юрка обычно заходил, когда появлялся в посёлке.

   Юрка – это улыбка посёлка. Вот переехал он в Колпино, как того хотел, в жилищный кооператив вступил, и в заводской газете «Ижорец» про него напечатали, а душа здесь осталась. Немало поселковых, оказавшись в зоне притяжения такой громадины, как Ижорский завод, перебралось в Колпино, но ведут они себя по-разному. Одни порвали с посёлком, будто никогда в нём и не жили, другие появляются, но изредка, бочком как-то, за картошкой или огурцами (им неприятны всякие расспросы), и только Юрка продолжает жить здесь, словно и не уезжал.

   Обычно он сходит у стадиона, где начинаются первые дома, и идёт по центральной улице, неся широченную улыбку и искристые монгольские глаза. Вслух считает метры до первого встречного. Обычно несколько метров. Всего несколько метров проходил Юрка, и его останавливали. То из раскрытого окна женщина окликнет, то из притормозившего самосвала – шофёр, то старушка какая-нибудь припадёт к груди, всхлипывая о потерях, потому что под старость приобретений мало, то однокашник, не давая опомниться, заворачивает в пивную.

   Юрка не идёт, стоит. Проживает с людьми их жизнь. Проживая с ними их жизнь, он живёт. Это и есть способ его существования. Другого не будет. Другого и не было. По-житейски он груб и весел. Может ввернуть «морда», а то и похлеще. И оттого, что говорит так, люди взрываются смехом, хотя им часто не до него. Но он умеет так ловко сказать, как никто другой. А то сыплет сравнениями. «Ты всё равно как…» И называет фамилию местной знаменитости: простака, неудачника или бюрократа. И как-то легче становится. Вот и любят Юрку за его находчивый, бесшабашный нрав, за лёгкость, что сродни таланту.

   Старики-родители уже прослышали, что их старшенький с утра в посёлке, но он появится у них не скоро. Ему надо нахохотаться всласть, поёрничать, на вынесенной кем-то гитаре сыграть. Он идёт, да, идёт, но это скорость улитки. С большей скоростью не удаётся. И ни у кого, чёрт возьми, не возникла мысль, что вот же – готовый поселковый мэр, Юрка Миронов, лучше не было и не будет. Его не надо избирать, он избран самой жизнью, пророс из местного суглинка, вобрал его силу… Ни у кого не возникла. Всё ещё через анкеты смотрят на людей. А у Юрки в анкете, будь она составлена, много бы чего не хватило. Образования, скажем, ну, ещё винцо любил. Но зато он сделал бы из посёлка конфетку, облегчил бы людям жизнь (одна канализация чего стоит!), поскольку в таких местах личные качества решают, а не анкетные. Сколько ни перебывало здесь мэров, никакой памяти они о себе не оставили. Всё придумывали название города, который вырастет на месте посёлка, А к посёлку так руки и не приложили. При Миронове бы стыдились воровать, халтурить, да и сам парень подтянулся бы.

   Нет Юрки, но многие в посёлке об этом не знают. Начало июля, в отпусках люди. Автобус примчался из Колпина, гроб постоял немного на табуретках, потом – галопом до кладбища, зарыли и скорей в то же Колпино – поминать, как дело какое делать. Даже не верится, что это случилось. Сорок с небольшим мужику.

   - А ты чё гроб не давал нести? – спросил Петька дядю Федю Корнева, но тот не ответил.

   Привилегией не отвечать пользуются в посёлке немногие. Дядя Фёдор заработал её своим горбом. Хоть и смеются мужики над тем, как он дрова по мерке пилит, идёт за стадом, собирая коровьи лепёшки, ездит на велосипеде (если впереди ямка, загодя перестаёт крутить педали), однако профессионал жизни в посёлке – Корнев. Он и огородник, и семьянин. Мужики не любят его за то, что он в домино не играет и водку не пьёт, а бабы – что не волочится за ними, ни одну прилюдно не обнял хотя бы в шутку. Но за хозяйственными советами (а по весне – за семенами) – к нему. И так получилось, что вслед за хозяйственными советами последовали житейские. Они рядом; порой не различишь, какой из них какой.

   В посёлке живёт судья, малопримечательная женщина, стесняющаяся своей должности и звания. Когда нужно бумаги оформить, идут к ней, а когда без бумаг и, тем более, печатей – к дяде Фёдору. Фактически судья в посёлке он. Он знает, как помирить тёщу с зятем, как уладить ссору из-за малины, которая «перебегает» к соседу, как быстро собрать нужную сумму денег, как пользоваться лекарственными травами, как вернуть мужа в семью (вернул и не одного), как захоронить близкого родственника, когда земли нет. Да мало ли тупиковых ситуаций? Корнев верит в компромисс, в то, что надо жить и давать жить другим, и вряд ли кроме этого, по его мнению, люди изобретут что-нибудь путное.

   - А ты чё это…не давал нести? – переспросил Петька дядю Федю, но тот по-прежнему не отвечал, сидел, низко склонив голову, как всё равно спал.
   - Юркина жена мне подмигнула, – возмущалась Лидка Огородникова, – я бегу, дороги не видя от слёз, потому что колпинские проскочили, как угорелые, Юрку, смотрю, ещё не опустили, а она мне мигает, будто я его любовница. Небось сама не одного перебрала, думает, и другие так же.
   - Одного могу назвать, – откуда-то снизу сказал Корнев.
   - Да? – удивилась Огородникова.
   - Петька Лазейкин. Может, знаешь?

   Сорокалетний Петька вскочил, как петух, сделал вид, что сейчас пристукнет дядю Федю, но из этого куража ничего не вышло. Сел, озираясь по сторонам: не слышал ли кто? У Лидки брови поднялись: уж чего-чего, а от Петьки она не ожидала. Такой тихий всегда. И вот – нате.

   - Специально пошёл, чтобы не дать тебе прикоснуться к Юрке. Бабу его лапай, скок хочешь, а Юрку – не позволю, – сказал дядя Фёдор.
   - Дело прошлое, Петь, расскажи, – попросила Лидка.
   - Он ещё не понял, что это был он, – сердито заметил Корнев. – Есть такие, которые разделяют: в молодости я один, а под старость – другой и к тому, первому, касательства не имею. Теперь в самый раз стучать себя в грудь и называться Юркиным другом.
   - Петь, правда, что ль? – заглянула Лидка в лицо Лазейкину. – Говори, чего уж.
   - Этот моряк-подводник, – ответил за него дядя Федя, – только что демобилизовался тогда, а Юрка только что женился. Получил комнату надо мной. И так он любил свою Фаину, что ради неё согласился на сверхурочные. Ладно бы по токарной части, а то «пек» выгружать – вонючую смолу. Мечта была: зеркальный шкаф. Петя и помог её осуществить.
   - Петь? – ещё раз спросила Лидка.
   - Первый и подкосил, – продолжал Корнев. – Нет бы сказать про Файку, какая она дрянь, глядишь, Юрка пересмотрел бы кой-что. А так – тянулось и тянулось, парень запил, потом это Колпино: как будто переедешь, и жизнь другая начнётся.
   - Да не знал он, – наконец подал голос Петька.
   - «Не знал», – передразнил Корнев. – Я наведаюсь к твоей, и ты тоже не будешь знать…Чувствовал!
   - А чё ты меня тогда не остановил?
   - Откуда я знал, что это ты? Я только сейчас догадался. Придёт, думаю, этот, перед Юркой грех замолить.
   - Выходит…
   - Выходит-выходит, – подтвердил Корнев. – Грех на тебе, и не знаю, кто тебе его отпустит.
   - Да не об том я…

   Петька вылез под солнце с бурыми пятнами на щеках и побрёл к центральной улице, или шоссейке, как её все называют. Зря он не двинул в Колпино на поминки, зря побоялся острого Файкиного языка, которая может влепить так, что… Остался здесь, понадеявшись, что старики нальют стакан, но вместо этого получил, что называется… Постоял на шоссейке, посмотрел, как едут машины. Машины ехали всё так же. Солнце, взяв сторону Юрки, палило не ко времени. Обычно жаркая неделя выпадает в конце июля, а тут – в начале.

   Петька Лазейкин ведёт жизнь тихую снаружи и бурную внутри. У него выработался нюх на нестандартную ситуацию. К примеру, перевозят фанеру. Год перевозят, а то и больше. Вдруг дорогу перекопали, а шоферня не знает. Бац, задок подлетел, лист соскользнул в кювет. А Лазейкин? Он как раз в кювете и сидит. Чем клянчить фанеру у начальства да потом платить за неё, он её добудет бесплатно.

   Где что-нибудь яркое, весёленькое, из ряда вон, где результата не знаешь, там Петька. А где тягучее, монотонное, давно известное и навевающее тоску, там его нет. Ну, скажем, пришёл он бутылки сдавать, а на пункте очередь. Будет ли Петро торчать среди старушек и слушать их сетования? Уж лучше он поможет загрузить фургон и сдаст без очереди.

   Ах, если б Петька ещё и создавал ситуации! Цены б ему не было. Недюженные мозги нужно иметь, чтобы играть по-крупному. Но Петро скромен, берёт лишь то, что под рукой.

   А под рукой одинокие женщины. Их много. Мужикам не живётся: то спиваются, то попадают в тюрьму. На время исчезают из посёлка или вообще исчезают. Как быть женщине, у которой женская жизнь продолжается? Ей лучше посочувствовать. В открытую, конечно, глупо, а тайком… Хватило б ума, изворотливости. И Петька, завзятый трус, в решительные минуты не знает страха. «А этот, – подумал он про Корнева, – пройдошливый, надо ж ещё когда заприметил мою ходку к Файке».

   Постояв на шоссе, Лазейкин решил вернуться, потому что с Корневым шутки плохи; с ним надо досидеть до конца, узнать его последнее слово.

   Лидка Огородникова, пока Петька отлучался, о чём-то рассказывала дяде Фёдору, Петька застал лишь конец фразы.

    - …что любила: как увижу – глаза прячу, боюсь, поймёт. А сколько было возможностей… Но Юрка лишнего себе не позволял. Спроси меня сейчас, как бы я построила жизнь? А так: не выходила бы за своего охламона, а родила б от Юрки.
   - Дочь у него, – напомнил вернувшийся Петька.
   - Америку открыл, – укоризненно покачала головой Лидка, – будто я не знаю.
   - Привязан был к ней.
   - И это я не знаю! – обиделась Лидка. – Не дала б Юрке сгинуть, как эта выдра, вот что я говорю. Р-раз, заболел, операция – и всё. Я бы этого не допустила. Гитару ему б купила, а то он всё – на чужих.
   - Поменьше водки бы ему совала.
   - За деньги, дурень.
   - «Любила», – позлорадствовал Петька, которому хотелось на кои-то отыграться, – одной рукой любила, а другой наливала.

   Лидка не ответила. Иль впрямь она мечтала о жизни с Юркой, иль только сейчас подумала… Наверное, всё-таки сейчас, потому что онемела, погрузившись в дрёму.

   Лидка – это тот же Юрка, вряд ли б они ужились. За Лидкой нужен догляд, то есть ей нужно напоминать прозаические вещи: чтоб в доме было чисто, обед сготовлен, ребёнок отправлен в школу и т.д. Когда был жив отец, Лидка училась то в одном техникуме, то в другом; вернее, делала вид, что учится, поскольку ни один из них не окончила. Из одного выперли за шпаргалки, из другого – за пропуски. После смерти отца всё встало на свои места: Лидка продавец винного отдела, именно винного: другие отделы ей не подходят. Лидка не любит баб и всего, что с ними связано: сплетен, нытья, перемывания косточек. Уж лучше мужики, с которыми проще и понятнее. Она и ящики таскает с ними, и вино продаёт им же, и отшивает, кто без очереди, их же, и отвечает им «ихими» же словами.

   За прилавком Лидка в своей стихии: волосы растрёпаны, взгляд огненный, припотевший лоб. «Ваших двадцать пять», «ваших десять», «ваших…» Поданные деньги Лидка обязательно называет, после чего бутылки ложатся на мягкую подушку из поролона, а не ставятся стоймя (Лидкина придумка).

   Лидка в настроении, когда близится её звёздный час. Отпускает шуточки, чёрный юморок лепит. Быстрыми шагами уходит инкассатор с холщовым мешком в руке и портупеей на боку, последние сумасшедшие стучат в закрытые двери, а Лидка уже в подсобке: переодевается, красит губы…

   С каждого привоза Лидка имеет две бутылки (так называемый «бой»), но это не целиком её собственность, а шофёра, грузчиков и прочих, оказывающих ей мелкие услуги. Вокруг накопившихся нескольких таких бутылочек и паркуется местное «общество». Дым взлетает к низкому потолку, анекдоты не затихают.

   Юрка возникает в табачном дыму, как феникс из пепла; Лидка вздрагивает и сама наливает ему. Приносят гитару, Юрка садится напротив Лидки и подтягивает струны. И в течение всего вечера главным действующим лицом (если так можно выразиться) остаются их глаза: как угли, пылают они с той и другой стороны. Это медленное горение и есть особая, оставшаяся им сладость: пусть мосты сожжены, но речка неширокая, и берега близки. Никакие другие глаза не в силах зажечь Лидку. Юрка поёт и смотрит, смотрит и поёт. И так продолжается до тех пор, пока всё не выкурено и не выпито…

   - Жаль мужика, – сказал Корнев. – Я всё не могу понять: зачем он взял со станции? Зачем другие привозят, кто с армии, кто с командировки? Своих, что ль, нет? Ведь знать надо, работящая ли, какого поведения.
   - Любовь, – усмехнулся, присаживаясь, Володя, Юркин брат, возвратившийся с поминок. Даже не заметили, как он подошёл. Высокий, худой, с большими залысинами, совсем не похожий на брата, Володя приехал на похороны откуда-то издалека.
   - Не всякая любовь для жизни подходит, – возразил Корнев. – Можно любить, а с женитьбой повременить. Женитьба – не щекотание нервов, требует обмозгования. А то сойдутся, ребёночка заведут, а потом начинают думать…
   - В Германии, я слышал, первые два года не записывают, – сказал Володя, – но у нас такое невозможно. Сразу найдутся «любители»: с одной два года, с другой…
   - Как они там? – спросила Лидка.
   Володя понял, что это вопрос к нему.
   - Веселятся, – ответил.
   Тут вся компания, даже Петька, в недоумении уставились на Володю.
   - Юрка так велел.
   - Узнаю Юрку, но они-то что: совсем уж? – возмутилась Лидка.
   - Да пусть, – отмахнулся Володя,– жалко что ли?
   - То-то ты не задержался,– сообразил Корнев.
   - Дико, – согласился Володя, – но по-другому Юркина жизнь не могла закончиться.
   - Ты вроде как осуждаешь его.
   - Зло берёт, – подтвердил Володя. – Вы, наверно, на Файку накинулись, мол, такая, сякая, а нужно Юрку ругать, потому что от мужчины всё зависит. Ну какая у него была цель, вы мне скажите? Работа? Деньги? Женщины?.. Нажраться с утра. Оттого и командировки стал брать, там это легче сделать. Представляю, какой опыт он передавал.
   - То было после, а сначала…
   - И сначала никакой цели не было. Слабый характер всегда разменивается. Вот разменялся на Файку. Сколько раз говорил ему: расстанься ты с этим чудом, а он? А он что в ответ?
   - Пусть живёт, – вспомнила Лидка.
   - Пусть живёт, – подтвердил Петька.
   - «Пусть живёт», – сымитировал Володя Юркин голос.
   - Потому что жальливый был, знал, что она без него пропадёт, – заключил Корнев.
   - Как же, пропала!
   - Юрка так думал, и надо принять это.
   - И чёрт-то бы с ней, – в сердцах бросил Володя.
   - Не скажи, – снова возразил Корнев, – Юрка не такой.
   - Знаю, – подтвердил Володя, – но его человеческий дар против него же и обернулся. Сколько он пригрел всяких душ – не сосчитать, а свою, единственную, так и не приткнул ни к кому. Уходил сейчас от них, племянница вдогонку: «Куда же вы?» «К отцу твоему», – отвечаю. Расплакалась. «Часа за три до смерти, – вспомнила, – захотел папа в туалет. Я ему судно предложила. Постеснялся. Сам дошёл от кровати и обратно. Вы б видели, как он шёл».
   - Юрка, – подтвердил Корнев.
   - Тут только дошло до меня, что брата нет, – продолжил Володя. – Еду, бывало, на все лады ругаю его, планы строю, а увижу, особенно с гитарой – дрогнет сердце, и лицо, чувствую, растекается. И с таким растекающимся лицом хожу вокруг него. А теперь как же? Как, я спрашиваю?

   Володя рубанул кулаком по некрашеной лавке, боли не почувствовал и стал колотить по ней с таким отчаянием, что полная подвижная Лидка вскочила и обняла его. Кое-как утихомирили его; он затих и молча подбирал слёзы языком. Ладонь-таки рассёк. Петька сбегал за йодом, а Лидка пожертвовала носовой платок. Перевязывая, она поглаживала остатки Володиных волос на затылке. Володя пришёл в себя и кивком поблагодарил.

   Володя в посёлке давно не живёт, но странно: живёт его жизнью. Володя – Юркина тень. Если Юрка появился в посёлке, значит, и Володя где-то здесь, хотя дом и семья у него далеко. Любую щель во времени он использует, чтобы подышать поселковым воздухом. Но вместе братьев почти не увидишь. Если Юрка на гитаре в подсобке играет, Володя в это время может в бане мыться, если Юрка на стадионе болеет за своих, Володя на огороде с родителями окучивает картошку. Будучи такими разными, они связаны незримой духовной нитью и друг без друга существовать не могут. Но вот Юрка ушёл, нить оборвалась, и Володя растерялся. Сначала он корит себя за то, что проморгал брата, потом корит брата, оставившего его одного, потом себя и брата вместе…

   Некоторое время молчали, потом Лазейкин вспомнил:
   - Пошли как-то с ним в лесопосадку, лет по десять нам было, ещё в эвакуации. Росли там яблоки, кислятина, дички, но мать запечёт в духовке – есть можно. Я нарвал мелочи, а у него, смотрю, полная противогазная сумка отборных, как будто воздухом надутых. Поймал он мои глаза и говорит: «Махнёмся сумками?» Я с радостью согласился. А когда моя мать узнала об этом, то укорила: «Что ж ты не предложил разделить поровну?»
   - Сам-то себя укорил? – пренебрежительно покосился Корнев.
   - Конечно, – с готовностью ответил Петька.
   - Я уже порядочно прожил, – сказал Корнев, – а ещё ни разу не видел, чтобы кто-то поборол в себе жадность, страсть к женщине или ещё какую наклонность, а вот скрывать, замазывать – все великие мастера. И только Юрка ничего не скрывал. Однажды в командировке дружки надоумили его стащить насос с завода. Загнали частнику, а деньги пропили. Ходил Юрка, ходил в воровской шкуре, да только не по нему она оказалась. При первой возможности сел в самолёт, выкупил насос и на место вернул. Насос этот, я уверен, до сих пор там никому не нужен, но дело не в нём.
   - Когда отец умер, – припомнила Лидка, – несколько дней было тяжёлых. Мы с матерью с ног сбились, потому что народищу нашло. Суета с ножом в сердце. А ещё… Поверье это или дурь, не знаю, но кто-то должен бодрствовать рядом с покойником. И все три ночи это был Юрка.

   Помолчали.
   - А ты чё вернулся? – скосился Петька к Володе. – У тебя ж поезд.
   - Не по-людски схоронили. Про какую-то медаль вспомнили… Он просил на гитаре тихонько сыграть. После операции руки отказали, может, от этого умер.
   - Не по-людски, – согласился Корнев, вставая.
   - Скажи спасибо, что здесь, а не в Колпине, среди чужих, – оправила платье Лидка.
   - Я тоже пойду, – встал Петька, – попрошу прощения.
   - Тебе сам бог велел, – одобрил Корнев.

   Четвёрка двинулась в сторону кладбища. Миновав пятиэтажные коробки, они очутились в деревянной части посёлка  среди низеньких палисадников, чистой зелени и выглядывающих там и сям фиолетовых глазков шиповника. Жизнь здесь текла размеренно, ни очередей, ни модниц, разве что голопузые ребятишки мелькнут, да примета: белые пятна кирпичных гаражей, которых раньше не было.

   - А…откуда здесь дорога? – спросил Володя, притопнув сандалиями по бугристой щебёнке. – Покойников, сколько я помню, носили на руках.
   - Юркина дорога, – ответил Корнев.
   - Как Юркина?
   - К нему автолюбители ездили: муфту выточи, полуось… А он денег не брал, говорил, с тебя самосвал щебёнки. Так и довёл до кладбища. Последние машины из Колпина носились, шоферня ругалась: куда валить? Поссовет не промах: записал километр на свой счёт.
   - Почему братана так быстро и промчали, – смекнул Володя.
   - Дорогой смерти, – пошутил Лазейкин.
   - Жизни, дурачок, – строго посмотрела Лидка. – Неизвестно, что от тебя останется, а от Юрки осталось.
   - Я и говорю, – замял Петро.
   - Как же нам с музыкой быть? – забеспокоился дядя Фёдор и прибавил шагу, догоняя Володю.

   …Странная это была дорога. Она напоминала стиральную доску. По ней нужно было либо мчаться, либо тихонько плестись. Поэтому государственные машины мчались, а частные плелись. Самосвалы валили плотно, куча к куче, некому ни разровнять, ни прикатать. Было впечатление автодрома, где такие «доски» кладут специально. Но люди этой части посёлка так истосковались по твёрдому покрытию, что были рады и такому. А когда они узнали, что дорогу «строит» Юрка, то стали приворовывать щебёнку, протягивая белые ручейки в сторону своих домов, отчего в темноте дорога светилась длинноствольным, с многочисленными побегами деревом. Зачем она понадобилась Юрке, толком никто не узнал, однако большинство склонялось к мысли, что Юрка бегал по ней мальчонкой и запомнил проклятия сельчан, не одну пару галош оставивших на ней. Так это, или не так, но Юрка оставил на память не свои застрявшие галоши, а кое-что покрепче. Настоящие мэры так и поступают.