Поворот

      Ну кто не пьёт, когда всё плохо? Ну кто не пьёт, когда всё хорошо? Пьют все и всегда. Мы жидкость. Мы пар. Мы, мать его, эфир. Ну кто не пьёт, когда пьётся. Пьют «за надо» и «за потому что». Пьют везде. Можно пить в подворотне, в коммуналке посреди криков пронзительной тишины или прислонившись к чужой двери, или запершись в квартире элитного дома, или с петлей на шее, или на краю парапета, болтая ногами, или на краешке Луны. И если мы сейчас не с тем, кто пьёт - не осуждайте его, он рассчитал всё в своей жизни - сейчас его время пить и пусть пьёт. Пусть отложит автомат и мачете, даст улететь чёрным птицам переживаний и, наблюдая себя, мчащимся к созвездию Псов охеренной гончей, блаженно жмурится на незаходящий для всех пьющих свет, прилетевшей посидеть за компанию соседней Галактики. Восславим пьющих и восславим воду - мамку всего креплёного и сахар - папашку егоново.
      На одной хайтечной зоне посреди вечноспешащих и высоколобых, с полуспущенными штанами программистов и фастфудов, предлагающих вкусную и питательно-нездоровую еду, разделённую на голубые и красные зоны кашрута, сновал, убирая, чудаковатый человечек. Работал, быстро, ответственно, стараясь закруглиться побыстрее, чтобы потом предаться совсем непонятному занятию. Он ходил между корпусами, заглядывал в офисы, куда вход уборщикам всегда открыт и собирал какие-то проводочки, кусочки проволоки и, постоянно бубня под нос, что-то мастерил. Вечером он садился рядом с киоском, приютившимся за уже полупустыми кафешками и пил дешёвое пиво, банка за банкой. Устав от многочасовой уборки, да на нашей жаре, он быстро пьянел и речь его, и так какая-то косная, заплетающаяся, в шипящих буквах, напоминала массу слипшихся макарон, сваренных впервые начинающим кулинаром. Человечек смотрел на свою поделку и грозил ей, как живому существу. Ругал её и призывал в свидетели немногочисленных посетителей, привыкших к этим странным, но уже ставшими привычными, мизансценам.
      Обычно, получая новый проект, ты сидишь над кипой чертежей и готовишь конкурсную заявку. Как правило, проектирование офисов поставлено на поток. Есть какие-то новшества: материалы отделки, оттенки колеров итд, но такая штука, как расстановка помещений, с комнатой для совещаний, кабинетами руководителей, общими залами для офисного планктона совершенно идентична. Помещения нумеруются и часто на них уже заранее отмечается тот, кто займет их. И вот, на одном из проектов, пришлось столкнуться с таким интересным фактом, что добрая половина всего офиса была отмечена, как гришА. На иврите созвучное ему есть слово грирА, то есть буксировка, перемещение или гриСа, разрезание, утилизация, и мне было интересно, что же собираются перемещать или утилизировать в офисе, основная задача которого - это создание совершенно уникального стента для сердца. Я был уверен, что это описка и вместо "шин" обязаны быть или "рейш" или "самех", короче, одно из двух. И перемещение или утилизация в данном контексте для меня были сродни какому-то тайному знанию, шаманству, белой и чёрной магии. Вторжение в сердце, весь смысл которого - это любовь, всегда что-то высшее, когда сам Бог, наверное, сидит в сторонке, потягивает кофе и восторженно наблюдает, как кто-то, смелый и безрассудный, надев его доспехи, пытается вдохнуть жизнь в то, что соединяет душу и тело в единое целое. Бог не мешает и тихо уходит погулять по райским кущам, понимая, что вот этого его гостя на сегодня ждать не придётся – его спасут, чтобы он мог ещё отменно помучиться внизу, на Земле, добиваясь смены парадигмы: в чем смысл жизни и насколько тщета более не суета, чем суета не более, чем тщета.
      Пить вообще здорово. Выпив, ты замечаешь каждую песчинку, успев сосчитать все неровные грани. И в момент наступающей эйфории, когда ты ещё не упал в бездну безграничного безразличия, успеваешь подслушать нечто гениальное, прямо из космоса. И тот, кто это запишет запомнив, будет зваться среди нас, умных, гением. Обычным таким гением.
      В один из вечеров человечек, перебрав сверх обыкновения, пристал к засидевшемуся посетителю и стал на своем тарабарском диалекте, смешивая русские и ивритские слова, рассказывать о том, какая это классная вещь: вот эти вот проводочки, сплетённые вместе. Он говорил, не останавливаясь, он жестикулировал, он бегал вокруг столика, он бил себя в грудь. В стороне стояла тележка с мётлами, вёдрами и тряпками, а мерещились ветряные мельницы. От человечка густо пахло потом и пивом. Но посетитель разрешил ему сесть за столик. Он принёс из рядом стоящей машины папку. Достал листы и ручку и попросил нарисовать-начертить то о чём говорил его неожиданный пришепец. Неожиданно твердой рукой на лист наносились схемы, появлялись формулы, как из рукава ловкача провинциального шапито сыпались расчёты. Посетитель сделал знак хозяину забегаловки, чтобы он не спешил закрываться «мол, я оплачу», взял ещё кофе и пристально смотрел на лицо того, кто так увлеченно на его глазах превращал ничто в нечто, найдя свой философский камень на одной ему ведомой планете.
      Офис занимал весь этаж. На его сдачу давался совершенно нереально-короткий срок. Но строители старались не нарушить график, с утра до позднего вечера, тем более, что платили щедро. Один из представителей компании, вероятно назначенный для надзора, клерк, отвечающий за своевременный ввод, был, почти всё рабочее время, словно тень подрядчика. Он вникал в детали, вытаскивая из инженера душу, как впрочем и из архитектора и прочих специалистов. Он перекраивал чертежи, спорил по каждому изменению, оставаясь при этом приветливым и доброжелательным. Невысокого и стремительного его можно было увидеть практически одновременно в разных концах офиса. Он изъяснялся с ужасным акцентом, но энергия, бьющая через край, компенсировала с лихвой этот пустячок. Несмотря на добротную и дорогую одежду, носил он её как-то совершенно восхитительно-небрежно и каждый раз порывался помочь то установщику оборудования, то маляру, то электрику.
      Уже глубоко за полночь, посетитель остановил неутомимого уборщика, положив руку ему на плечо. «Завтра придешь ко мне, вот телефон. Я тут в этой башне, на таком-то этаже. Я - Хаим». И дал визитку. « Мне кажется мы сработаемся. Давно ты тут?» «Да вот уже несколько лет. Убираюсь». «Ладно. Так завтра ко мне. Договорились?» Наутро этот странный человечек приволок с собой огромное количество явного мусора в виде обрезков пластика и прочих железок, место которым было явно на свалке. Сотрудники, привыкшие к педантичному в отношении чистоты и порядка Хаиму с удивлением наблюдали, как он уступил странному новичку свой кабинет и попросил всячески содействовать. Бывший уборщик не утратил свои привычки и так же носился по всем корпусам, выпрашивая то одну деталь, то другую. Он не уходил, наверное, домой никогда. Он пил пиво, затем чай, затем снова пиво и снова чай и мастерил с одержимостью кометы, тратящей свой, давно ставший воспоминанием, жар, казалось, на застывшие при виде её метеориты. Хаим, стараясь против своего обыкновения, прийти пораньше, приносил с собой пару бутербродов и давал этому узнику добровольного помешательства перекусить. Но часто бутерброды оставались нетронутыми. Проводочки приобретали форму. На стеклянных перегородках выстраивались ряды решений. Бог сидел поодаль, оставив кучу неотложных дел. Он повторял жесты и движения, ему было занятно, что о нём тут не вспоминали вовсе, потому, что часто Бог - это когда уже край и Смерть, а то, что созидал этот чудак, было музыка гимна Жизни. Той, которую клянут, которую разбазаривают за ломаный грош, но которой дороже нет для любого шагнувшего в этот мир из утробы матери. Знаете, когда кто-то что-то делает истово и самоотверженно - это толкает тех, кто рядом с ним принять его религию. Или не принять. Но этого не случается.
      Пьянство подступало неслышно. Дверей, в которые можно было постучаться, становилось всё меньше. Он ехал в Израиль, будучи уверенным в том, что его замечательная идея будет тут воспринята на ура. Что его тут ждут. Что он единственный, неповторимый и не знать его - значит быть косным, отсталым и невежественным. Так он думал, сходя по трапу и, небрежно огибая, каких-то ненормальных, целующих бетон взлётки Бен-Гуриона, высматривал букеты цветов будущих его инвесторов и меценатов с почитателями. Наверное, где-то произошел сбой и зарёванные, не его, родственники встречали обычных людей, таких с баулами и огромными чемоданами. Великое одиночество новоприбывшего ещё не представляло насколько оно глубоко в этом всеобщем неравнодушии. По мере того, как ему, ссылаясь на нелепые, по его представлению причины, отказывали, а кушать хотелось, потребности сужались до уже простого поиска куска хлеба. Так он оказался на этой промзоне. И, балансируя на краю своей мечты, в облаке хмельного угара, постигал искусство уборки. Но мечта - девка упорная, она то и подкинула ему под ноги пучок разноцветных проводков. И пазл сложился. Простой и понятный. Рассказать о внезапной догадке можно было лишь его коллегам, но они видели и не таких сумасшедших. У самих прожект на прожекте. В стране евреев - каждый царь Саул, если он не царь Давид. Но в стране евреев убирают и с короной на голове, время от времени поправляя, если она непослушно сползает. И хорошо убирают.
       В тот, совершенно непримечательный, день Хаим, нарушив свой привычный многолетний уклад, спустился в кафе. То ли усталость навалилась. То ли возраст давал знать. Его компания не могла больше конкурировать на рынке логистики. Новые технологии, практически полностью автоматизированный бизнес конкурентов лишали его того, что он так долго выстраивал. И вскоре ему придётся объявить своим людям о закрытии. Но, досада, какие-то внешние помехи мешали ему сосредоточиться, чтобы печалиться, так как это умеют, наверное, только евреи. Из глубоко раздумья его выдернул на поверхность странный и всклокоченный персонаж, практически в самое лицо совавший нелепую поделку.
      Строители успели. Компания завозила оборудование. Заказы в основном были от страховых компаний Старого Света. За операции по шунтированию в то время выплачивались совершенно немыслимые суммы компенсаций. Этот же спутник-стент ломал представление о существующем порядке вещей. Как когда-то маленький спутник стал словом, понятным любому в мире. И дорогостоящие операции на открытом сердце, требующие послеоперационного ухода, с высокой долей риска смертности, превращались практически в рутинную процедуру, пройдя которую пациент уже вечером был дома, в семейном кругу. Вездесущий же клерк оказался, не надо удивляться вот такому раскладу, генеральным директором этой компании. Где равным партнером и был Хаим. Хаим и Гриша. Не гриСа, не гриРа, а заурядный Гриша. Эти все помещения нужны были для новых поделок из подобранных проводков. Но уже этим занимались молодые апостолы. Бог неслышно дышал им в затылок. И ему, невидимому, кто-то наливал кружечку ароматнейшего кофе. Но о этом позже. Аудиенции ждали зарубежные клиенты, нельзя же им было отказать. Гостям то.
      Сердце стучит в унисон, независимо от того вторглись ли в святая святых Гриша и его безумная идея. Сердце всегда радо вторжению, которое так волнительно. И вот тогда наступает поворот.
 
10.10.17 Тель-Авив