Вопреки всему. Глава 5

Через неделю после ареста Мясникова снова ожидал допрос. К этому времени на его столе громоздились книги из тюремной библиотеки – единственное, что можно было держать у себя заключённым. Гавриил Ильич по-прежнему не сомневался в том, что его отпустят и позволят заниматься партийной деятельностью. Он так и заявил на одном из допросов, чем вызвал короткую ухмылку на лице следователя.

В конце марта 1917 года, когда революция выпустила из тюрем тысячи заключённых, Мясников вернулся в Мотовилиху. Теперь он решительно бросился в очаг революционной борьбы.

Ганька вернулся на завод, чтобы продолжать работать, но теперь все его усилия были направлены на создание новой жизни и светлого будущего, которое уже казалось таким близким. Он брался за любую партийную работу, будь то митинг или собрание. Здесь начал раскрываться его талант оратора. Этот дар в сочетании с нарочито неряшливой мужицкой внешностью действовали на рабочих гипнотически. Многие, попав под его влияние, были готовы пойти вслед за Мясниковым в огонь и воду, и он это отлично понимал. Такое положение позволило Гавриилу Ильичу увериться в том, что ему было предначертано написать свою главу в книге истории русского государства.

Никто не сомневался в неизбежности Октябрьского переворота, и поэтому подготовка шла полным ходом. Мясников был везде: выступал с неожиданными предложениями, критиковал всех и вся, чем порой наживал себе врагов и недоброжелателей. Но одно оставалось неизменным: в среде рабочих он был самым авторитетным лицом. «Если Ганька говорит, значит, так оно и есть», - так думали многие. Это льстило ему и побуждало всё к новым активным действиям.

Мясников уже месяц был под следствием, но тягостное ощущение неопределённости будущего посещало его всё реже. Он уже не надеялся на скорейшую встречу с родными, ещё ожидал, что, в конце концов, ему устроят аудиенцию со Сталиным. Более того, порой он просыпался с твёрдой уверенностью, что в этот день что-то изменится.
 
Но всё текло по-прежнему. Допросы происходили всё реже и реже. На последнем из них его спрашивали о созданной им «Рабочей группе», и после того он уже уверился в том, что не может более мечтать о свободе в Советском государстве. Но это были лишь доводы рассудка, в душе же он ни на секунду не сомневался в том, что ещё не выполнил главного своего предназначения. Теперь его целью была свобода, но свободу он не мыслил без политических действий, и создание своей партии в России казалось ему самым верным и единственно возможным решением. Однако он был скован по рукам и ногам: не мог писать родным, заниматься литературой, да и вообще каким-то образом заявлять миру о своём существовании.

http://www.proza.ru/2017/10/16/1224