Три разъяренные тигрицы 1-2 главы

            АННА КРОТКАЯ
                (любовно-плутовской роман)
               
Глава 1

ИРИНА

Крик чаек за окном заставил ее проснуться. «Боже, какие наглые!» - подумала Ирина, потягиваясь и как бы отряхивая дрему. «Не то, что вороны, они душки! Умные и не надоедливые. Понимают, что лучше жить с людьми в мире и согласии». Перевернувшись на другой бок, закрыла ухо подушкой, думая, что обманет чаек. Хотя понимала, конечно, что они спать ей все равно не дадут.
В ее сад часто залетала небольшая стая ворон. Одна из них, видимо, самая главная, подлетала к окну кухни и, уставившись черным, немигающим глазом, умиляла Ирину своей сообразительностью и непосредственностью. Ира называла ее Марфой. Марфа крутила взъерошенной башкой, не издавая, впрочем, ни звука. Остальные сидели на ветвях старого дуба и ждали команды. Хозяйка всегда сама выносила им остатки еды и наблюдала, как Марфа еле слышно хрипела,после чего орава устремлялась на угощение.
Стая прилетала в одно и то же время.
Это была, вероятно, воронья стая, связанная семейными узами, потому как чужих ворон, которые желали примазаться к их завтраку, они нещадно гоняли, чужаки еле успевали удрать от сплоченной банды клювов, способных забить насмерть самых наглых.
Это была их "поляна".
И даже кошки с собаками опасались связываться с бандитами: те нападали сразу всей стаей и норовили выклевать глаза.
Тут и лев испугается, если какие-то гадкие летающие хулиганы захотят лишить зрения.
-- Как-кие сволочи эти вороны! -- Ира произносила это с восхищенным блеском в глазах. Ей очень нравились эти умные, понятливые и в чем-то даже интеллигентные птицы, которые понимали ее с полуслова, им не надо было объяснять: если еды по какой то причине не было, они, казалось, понимали человеческую речь и быстро сматывались, когда хозяйка загородного поместья на Рублевке не выносила угощение, а только разводила руками. Вероятно, они уже понимали этот жест - разведенные в стороны руки.
Раньше еды бывало много, потому как часто бывали гости в этом хлебосольном доме, было весело, уютно и всего вдосталь. Остатки еды не выбрасывались, а всегда скармливалась птицам. И что самое интересное: вороны никогда не гадили там, где ели, в отличие от голубей.
Муж называл это действо "покормить скотину", прозрачно намекая на детство, которое Ира провела у бабушки, в деревне.
Ирина родилась в большом промышленном городе, где двадцать четыре часа в сутки было страшно дымно, пахло всеми возможными нефтяными или угольными запахами, пейзажи с отчаянно дымящими трубами, рабочие в засаленных робах и резиновых сапогах, с кожей лица под стать воздуху. Если бы какому-то импрессионисту вздумалось написать этот пейзаж, то выражение их глаз, должно было бы соткано из дыма, по крайней мере, глаза и дым органично дополняли друг друга. Посему родители сочли за благо отправить Иру к бабушке, в деревню.
Марфа уже ходила по подстриженной лужайке и, поймав взгляд Ирины, подбоченившись, крутила башкой.
«Сейчас, сейчас!».
Ирина прошлепала на кухню босыми ногами по теплому полу. Это была ее идея. Андрей почему-то не хотел делать в их «домике» теплый пол. «Масик, ну душно же будет!», но она настояла.
Ира вообще любила ходить босой и без нижнего белья: трусы с детства ненавидела. Бабушка, воспитывавшая ее до 6 лет в деревне, лупила по заднице за то, что она бегает по огороду за курами в одном коротком платьице, силой надевала «парашюты», но маленькая Ирка, забежав за куст, тут же скидывала розовые с начесом штанишки и засовывала куда-нибудь подальше, да еще присыпала землицей. И прибивала лопаткой, для верности. А дальше, удовлетворенно улыбнувшись хорошо сделанному, продолжала с визгом бегать по огороду.
Вынесла отстатки еды, расстелив предварительно специальную клеенку. Птицы спокойно расправлялись с угощением, оставляя наиболее крупные куски: их они забирали с собой. Вероятно, старикам и птенцам.
«Вот даже птицы заботятся о тех, кто не может летать. Люди часто глупее ворон, более жестокие»
Озеро за окном было спокойным. Одинокий рыбак маячил вдали от берега на резиновой лодке, вернее это лодка маячила, самого же рыбака не было видно: наверное, умаялся, болезный, и решил вздремнуть на днище своей посудины.
Солнце поднялось еще невысоко, легкий утренний бриз гнал с озера приятную свежесть.
– Козел! Мог бы и позвонить! Хотя бы для порядку, – еще вчера утром Андрей объявил, что у него важные переговоры и он может задержаться, а то и вообще не ночевать.
-- Ну, и где ты собираешься ночевать? Опять у своей ****и?» - деланно равнодушно и холодно спросила Ирина, нанося кремовую маску на лицо.
Их брак давно уже зашел в тупик. Он, директор крупной строительной фирмы, уже более полугода не интересовался женой. Под разными предлогами не ночевал дома, приезжал поздно и, не заходя в комнаты Ирины, уходил спать в кабинет, благо кабинет располагался на первом этаже – не надо было подниматься на второй. Уезжал рано утром, так что, встречались супруги редко.
Хотя они и учились в разных институтах, поженились на последнем курсе – заканчивали в один год. Какие надежды, какие горизонты открывались перед ними тогда! Он, талантливый инженер, архитектор, она, подающий надежды экономист открыли строительную фирму, где поначалу работала и Ирина – финасовым директором. Им жутко повезло: фирма почти сразу же получила заказ на строительство коттеджей для офицеров-подводников, уходящих в запас и выезжавших с северных военных баз на «большую землю».
Первые большие деньги опьянили! Но затраты оказались внезапно слишком большими: чиновники всегда голодны. «Хорошо хоть успели квартирку купить, да «Опель». Потом сменился губернатор, он стал набирать себе новую команду и «О, удача!», замом по строительству в администрации стал однокурсник Андрея, сосед по «общаге» - Валерка Есаулов. Нельзя было упускать этот шанс. С тех пор их фирма только росла и развивалась: подряды не обходили стороной. Они построили на берегу чудесного озера трехэтажный, если считать и теплую мансарду, коттедж, обзавелись прислугой и садовником. Широкая, вылизанная правительственная трасса позволяла за 30 минут на мерсе доезжать до офиса.
Андрей, как и подобает мужу, был шефом фирмы, Ирина же через пять лет ушла «на пенсию» как она сама об этом говорила.
Это было так, кажется, давно... К сегодняшнему дню двенадцатилетний брак стал зыбким. Конечно же, ничто не вечно под луной, но почему? Она каждый день на тренажере, сидит на диетах и в свои тридцать шесть выглядит максимум на двадцать восемь. А у некоторых двадцатилетних «полоротых юношей» от нее слюна по колено.
Ей было стыдно признаться близким подругам, но она ни разу не изменяла мужу. Однажды Светка в обычном «простоватом» своем тоне рассказала о любовнике, потом так же наивно спросила:
     -- А у тебя есть кто-нибудь?». Ирина даже поперхнулась от неожиданности.
Да и потребности, вроде бы, не было.
«Вот была бы я идиоткой тогда, если бы не настояла на «фифти-фифти»: чтобы фирма «СиП» принадлежала и мне, и ему равными долями. Умница Ирочка! Сегодня он меня просто выгнал бы, как служанку, за ненадобностью. А вот фигушки! Без меня - ничего не сделает, а захочет разводиться, я ему многое припомню – тридцать девять процентов акций все равно принадлежит мне. А у Андрея еще меньше: оказалось, что он потихоньку закладывал свои акции в разных банках, и таким образом его доля уменьшилась до тридцати процентов. Вероятно, муж вел какую-то параллельную жизнь, требовавшую средств. Так что Ирина получалась держателем самого крупного пакета акций компании.
А в декабре должно быть собрание акционеров. Посмотрим, как ты запоешь, голубчик, когда я настою на аудиторской проверке! Честных в русском бизнесе не бывает, а уж в строительном… их не допускают на пушечный выстрел.
Раздался телефонный звонок, это был сын, он учится в Англии:
     – Да сына!.. Конечно пришлю. Сейчас кину на твой счет. А ты папе звонил? И что он тебе сказал? Дима... ты уже взрослый мальчик, должен понимать, что жизнь штука сложная и в ней происходят события, нам неподвластные... Да! У тебя все хорошо? Но вечером все равно позвони, я буду волноваться. Да, родной! И я тебя. Бай!

ДИАНА
Голова болела жутко.
Мутный сушняк в гортани, чудовищная свистопляска в кишках диктовали только одно желание - уйти. Уйти навсегда.
Как это: «О, боги! Яду мне, яду!» как же его фамилия, этого мудака-писателя? а-а-а... черт с ним! Ничего не надо! Только водки! Ско-о-ка? Четвертый день? Да пропади оно пропадом!»
С трудом оторвав голову от подушки, Дина глянула на часы: пол-первого… «Время детское…в смысле, дети уже из школы идут. Пора бы и встать».
Пощупав у кровати стакан с водой и не нашедши его, Диана привела свою спину в вертикальное положение, шатаясь, вышла на кухню и хотела было припасть прямо к горлышку чайника, потом остановилась, задумалась на пару секунд, впала в прострацию…Ноги подкашивались, пришлось сесть на край стола. С трудом сфокусировав взгляд, Дина отдышалась:
   – Значит, я вчера опять нажралась?
В груди что-то тупо сосало, будто большая заноза сидела в сердце, саднила. Дина пыталась вырвать эту занозу, но разве разбитую душу можно склеить движением руки? Становилось только хуже: душевная боль усилилась, слезы потекли сами собой.
Три дня запоя не залечили рану.
Он ушел. Эта молодая сучка увела у нее мужа.
Они снимались вместе в дурацком сериале: он, доблестный мент, герой, она, бывшая проститутка, потом любовь-морковь... В общем, пошлятина блевотная…
И все. У них и правда случилась любовь, как это часто бывает с актерскими душами, автоматически переносящими выдуманную, условную сказку в реальность.
Жизнь не то чтобы закончилась для Дианы, жизнь потеряла форму, а значит и смысл. Вся суть ее бытия внезапно вылилась, как выливается на землю вода из наполненного, быстро проколотого гондона: «Шпр-рах!» И юбка мокрая. И ноги мокрые.
Вот как сейчас: она вся мокрая, фигурально, конечно.
Брошенная. Сиротка-брошенка.
Затылок заломил, горло вдруг стала душить бешеная злоба:
«Господи, за что ты меня так? Нет, то, что этот кобель повелся на молодую текущую сучку – это понятно! Все мужики долбоебы! Но зачем при этом ломать себе жизнь? Неужели этот идиот думает, что удержится у нее в мужьях? Она хорошо знала этот тип женщин. Она знала как такие женщины поступают с временными на период успеха мужиками.
Да что там знала! Она и сама была такой же...Но какое наслаждение утереть нос какой нибудь клухе, и какое унижение самой быть этой клухой!»
Но господи! Мне-то что делать?!"
Диана в свои тридцать пять лет не обзавелась ребенком, все откладывала, а потом внезапно выяснила, что после очередного аборта вообще не может иметь детей.
   «Одна! Одна, блять! Я осталась одна! Да нет, конечно, кобелей до хера, всегда можно найти самца на «палочку здоровья» Но это все... не то. Я уже никогда не стану той Дианой, с уверенностью в завтрашнем дне, с задором в глазах. Теперь мое будущее – мелкая, склочная стерва, портящая жизнь молоденьким актрисулькам, наслаждающаяся их унижением, тонким каблуком протыкающая их самолюбие»
Сегодня надо идти на сбор труппы, в театр.
«А может, ну его нахуй? Пусть без меня проведут «иудин день»?
Это старая театральная традиция - сбор труппы после летнего отпуска, когда актеры и актрисы, вся творческая часть театра собирается, все целуют друг друга, обнимают, улыбаются, говорят комплименты. В общем, собирается сотня иудушек и все по очереди целуют друг друга.
   – Блять, как я вас ненавижу! Чтоб вы все сдохли, уроды лицемерные!
Лицемерие было, пожалуй, определяющей характеристикой таких всеобщих сборищ театральных творческих работников, особливо работниц. Обыкновенно это заканчивалось грандиозной пьянкой, и тут же слетал внешний лоск, позолота, накрашенные души обнажали свои сволочные сущности и вылезало из этих сияющих, расфуфыренных геройчиков и героинек мелкие, примитивные уродцы с не менее примитивными желаниями, сводившимися к траху, стукачеству, подсиживанию, ни на чем не основанной злобе и зависти.
Но идти на эту тусовку все равно было надо, - не поймут коллеги женского полу. Эти твари уже знают, что Олег ушел от нее, будут особенно радостно и пристально оценивать, и если она не придет на сбор труппы - потом вся эта свора затопчет ее с гиканьем и посвистом.
Так что надо было привести себя в порядок и идти. И улыбаться.
Улыбаться во что бы то ни стало, что есть сил.
"Улыбаться всем!
С-с-суки, я вас ненавижу, но я буду вам улыбаться! Даже если моя улыбка будет дымиться как серная кислота!
А вот поманю немножко, без постели, конечно, а так... пофлиртую слегонца, с молодым художником-постановщиком их театра, который давно и безуспешно млеет от меня..."
Дина полезла в наполненную ванну, отмокать. "Потом надо будет принять что-нибудь, для поднятия настроения... и в театр. Покорять."
По крайней мере, косячок у нее был заначен.
"Вода делает чудеса" - любимое выражение Дины в такие сложные для организма моменты обретало особенно умиротворяющий смысл. Ванна, наполненная горячей водой - чудо чудное для иссохшейся в страданиях женской души. Диана физически чувствовала, как тело приобретает обычную легкость и эластичность. Впрочем, в воде любые предметы обретают легкость, это еще кто-то из древних определил. Размышления о легкости бытия прервал телефонный звонок.
   -- Кого там черти несут...-- раздраженно пробормотала разомлевшая и пришедшая в себя Афродита в пене.
На дисплее была фотография Людмилы, ее давней подруги.
Нет, можно сказать, что Люда была ее единственной подругой. Той, с которой можно поделиться всем. Деньгами. Излить душу. Отдать частичку радости. Послать ее, а потом попросить прощения и не оставить обиды.
Афродита поставила свой айфон на громкую связь, оттуда раздался людкин жалобный голос:
   -- Ди-ина... я уже второй день тебе звоню! Уже волноваться начала!
   -- Да чего ты паришься, что со мной случится?
   -- Ну... у меня разные глупые мысли в голову лезут, ты девушка
       эмоциональная, можешь и дров наломать.
   -- Люд... да все нормуль... я лежу в ванной, прихожу в себя. Мне бы еще
       бокал шампанского, и жизнь стала бы прекрасной и "удивлятельной". Но шампанского нет. Нет даже водки. Есть только сигареты.
   -- Слушай, я вот что подумала... есть у меня знакомая, она работает
       секретарем крутой психологини, у нее кремлевские жены в клиентках,
      короче, хочешь я поговорю с ней, и она тебя примет в группу? Она там
      психологические группы устраивает по американскому образцу, сидят
      тетки и изливают души, и таким образом облегчают свою жизнь.
   -- Люд! Вот что ты несешь а?! Какие группы? На фиг мне это надо... тем
       более рассказывать о своей чертовой жизни каким-то неизвестным ****ям.
   -- А может, это хорошо, что неизвестным? Известным ****ям ты вряд ли рассказала бы!
В аппарате, стоящем на подставке, послышался смех подруги.
Дина подхватила этот смех:
   -- Да я уже одной рассказала! Она меня теперь даже в ванне преследует!
Потом перешла на серьезный тон:
   -- Идея на самом деле не такая плохая, надо интернете позырить: что за фрукт эта психологиня. Люд, давай позже созвонимся, ладно?
      Кинь мне ссылку на ее сайт, ок?
   --Дина...-- Люда опять включила жалостливый тон, -- Ну ты не делай только экстравагантной херни, ладно?
      Я же тебя знаю, ты способна эту сучку мордой по асфальту раскатать, но этим ты только себя унизишь. 
       Обещаешь мне не делать, не посоветовавшись со мной? А?
   -- Обещаю. -- и добавила шутливом тоном --Так и быть, черт с тобой, ты ж все равно не отстанешь!

ЕЛЕНА
Вообще то ее звали Helen. Приехав из еще ГДР, перед самым объединением Германий учиться в русском университете, в Москве, она сначала закончила его как финансист, обзавелась сожителем, которому родила ребенка. 
Алеша был красавец, силач, смельчак и всегда при деньгах. Бывал дома наездами, нередко пропадал на неделю или месяц, потом возвращалось все на круги своя, сказочные поезки в Италию и Францию, прекрасные концерты в филармонии или визиты звезд из Европы или Америки, спектакли в Большом театре, до которых Алексей был дюже охоч.
Крутилась жизнь, как новая пластинка.
Но не заладилась семейное счастье в России-матушке, муж ее гражданский, судьбою предназначенный, пропал куда-то и до-о-лго не было о нем ни слуху, ни духу. Вернулась Лена-бедолага в Берлин, откуда была родом, получила там еще одно образование или, как говорят немцы "сделала Ausbildung" как юрист.
И послала ее славная немецкая «Торговая палата» служить в Москву, усмотрев полезность знания русского языка и знакомство с нравами московского общества: налаживать торговые связи в области продуктов питания.
Цены на углеводороды в нулевые поперли вверх, перспективы открывались головокружительные, жадные до изысканной жратвы русские мультимиллионеры представляли основную клиентуру, ее работа была в нише очень дорогой еды для избранных, для богатых русских. Наконец, после года безупречной службы, ее московский шеф, усмотрев в Хелен, или Елене, так мы и будем именовать ее впредь, хваткий талант предпринимателя, предложил заняться самостоятельным бизнесом и даже начал давать потихоньку небольшие партии продукции - без предварительной оплаты, а как бы, на реализацию.
И дело пошло! Внезапно, как маслята после хорошего дождичка, стали появляться ретейлеры на ниве продажи дорогой еды, ибо богатые продуктовые магазины в Москве стремились не только сделаться такими же как в европах, но и переплюнуть их. Надо сказать, это в полной мере удалось: сетевые магазины дорогущей, вкусной жратвы и таких же фантастически дорогих спиртных напитков сияли ассортиментом, солидностью и ценниками, которые, впрочем, приводили в ужас европейца, командированного в Москву. Алкогольные цены в пересчете на евро или доллары превышали европейские в два-три-четыре-пять раз. Европеец усиленно чесал репу, думая, какой же он дурак и что надо было всё привезти с собой - сколько денег сэкономил бы.
А гражданский муж Елены, все это время, целых шесть лет, от звонка до звонка, чалился в тех самых местах, каковые в европах принято называть Sibirien за отвратительную холодную природу и унылое, грубое сообщество, огороженное колючей проволокой. Тянул срок, если кратко. Что-то не поделили с братками, а время тогда было уже условно цивилизованное, российская братва отходила от чисто русских методов решения внутривидовых противоречий, массово переходя на рельсы, условно говоря, «договорные». То есть, повеяло слабым еще, но духом европейскости.
И вот, представьте, такой сюрприз!
Выходит Алеша на свободу, и, конечно, перво-наперво к любимой!
Ну, слезы там... то-сё, упреки в молчании. А Алеша ей отвечает этаким рыцарем:
   -- Лена-дорогая! Разве я мог испортить тебе жизнь тем, что я в тюрьме! Сколько слез ты пролила бы! Сколько нервов мне стоили твои страдания! Поэтому забудем всё, любимая, предназначенная мне самим провидением, и заживем даже еще лучче, чем прежде!
Так оно и случилось.
Лена была главой немецкой фирмы, поставлявшей продукты питания на московско-питерский ретейл-рынок, работала с утра и до ночи, а Алеша сначала помогал ей во всем, даже предложил защиту от плохих парней, если те вдруг наедут на нее, от какового предложения Лена отказалась с мягкой улыбкой, говоря, что с этим вопросом все схвачено на высоком уровне — межгосударственном договоре между торговой палатой РФ и ФРГ, и что ее защищают соответствующие структуры российского правительства.
Но любимого надо было встраивать в жизнь: не, ну правда, нельзя же оставлять мужика без дела!
Мужик без дела - что маленький ребенок без присмотра, обязательно вляпается в какую-нибудь неприятную лужу или кучу. Отчищай его потом! Отстирывай.
И он был пристроен, к ней в фирму заместителем. Поскольку делать ничего особо и не умел, был заместителем по общим вопросам. Без права подписи финансовых документов, но с правом решения второстепенных вопросов жизни славной продуктовой компании.
Лена была тертым калачом уже, прекрасно представляла жизненные перспективы. Не конкретно свои, а так сказать, общее направление гендерных проблем. И потенциально была готова к слому личных отношений не потому, что не верила любимому, а потому что...ну так устроена жизнь. Потому что всегда лучше любить и контролировать своих близких, чем просто любить и не контролировать.
По результату лучше. И все финансовые вопросы крепко держала в руках.
В своих. Как вожжи. А любые попытки алешенькины «подержать руль» пресекала мягко, но непреклонно.
    Хотя потихоньку-полегоньку стала давать ему денег на обустройство своего, маленького бизнеса, параллельного, ну, чтобы был занят чем-нибудь.
Алеша загорелся о ту пору идеей игровых автоматов, каковые механизмы стали ставить в маленьких даже уличных магазинчиках повсюду на Москве и прилегающей области. Это были не те игровые автоматы, дорогие, американские или европейские, с ярким дизайном, со звуками и зазывным способом легкого зарабатывания сокровищ, которые так манят по сей день каждого третьего мужчину в России. Это были невзрачные, но зато дешевые автоматы по примитивному поглощению жетонов, изготовленные, скорее всего, в России или где-то в прилегающих к России территориях. Но автоматы эти, к удивлению Лены, тем менее, приносили очень неплохой барыш, постоянно посещались работягами, заходящими в "лабаз" за вечерней бутылкой водки, бездомными, приезжими, в извечной для русской души надежде:
«Вот сегодня! Сегодня обязательно!
Сегодня тот день, когда придет счастье и я выиграю много! Так много, что хватит до конца жизни! Я же везунчик! Ну ничего, что проиграл всё, а выиграл максимум десятую часть от проигранного... Это означает только одно: мой главный выигрыш впереди!»
Этими автоматами занялся наш Алешенька. Хотя и здесь Лена не отдала вожжи: делегировав своему гражданскому мужу право принятия текущих решений, но право собственности на эти игровые сундучки, тем не менее, принадлежало ей.
Принцип дорогого стоит.
Немка все-таки, чего ж вы хотите. Ага.

Глава 2.

ИРИНА.
Внезапно зазвонил несколько месяцев никем не тревоженный городской телефон. Последние годы он трезвонил все реже и реже, пока, наконец совсем перестал: семейство пользовалась исключительно мобильниками. Все новые и новые прибамбасы, с каждым годом возникающие в смартфонах, отодвигали старинный вид связи примерно на ту же полку, где находились динозавры. Проводная телефонная связь существовала исключительно ради интернета, без которого уже было ну совсем невозможно представить повседневную жизнь.
   Как мы жили без сети? Вот непонятно! Можете ли вы представить сегодня мир без интернета? Я не могу. И решительно отказываюсь от мира, где нет социальных сетей, сайтов с милым и понятным даже для идиоток приготовлением еды, спасительной википедии, мессенджеров и голосовой связи! Скажите мне на милость: как же мы могли бы существовать без этой сакраментальной фразы: «Ок, гугл!»
Нет, нет! И не уговаривайте меня, я не хочу обратно в тот мир! Без интернета, без айфона, без подружек и друзей, которых ты никогда не увидишь вживую, но которые так тебе по сердцу и так любят тебя. Хотя бы на словах. Хотя бы исключительно в эманациях твоей фантазии.
«Телефон? – спросят через двадцать лет наши отпрыски – А что это?»
И вот позапрошлый век этот подал голос.Ирина была весьма удивлена, насколько можно было удивиться телефонному звонку: все знакомые и родня звонили только на смартфон. Номер не определялся, очевидно, звонок был с телефона-автомата.
На несколько секунд даже засомневалась: а стоит ли брать трубку? Но тут включился автоответчик и на том конце провода сначала было сопение, потом женский голос тихо выдавил:
   – Ирина Степановна, я Вера, из Петербурга. Ирина тут же включила громкую связь:
   -- Какая Вера из Петербурга? Я ничего не поняла! Вы кто?
   -- Ирина Степановна, я бухгалтер вашего филиала «СиП-Питер»...
До Ирины стало доходить постепенно, но удивление все же осталось:
    – Да, Вера! Что случилось? Почему ты звонишь сюда, а не в офис?
    – Ирина Степановна, – Вера тяжко вздохнула
    – Я должна с вами встретиться. К сожалению, не могу изложить по телефону суть дела, но если бы могла, прилетела в Москву. Проблема в том, что я не могу прилететь. Если сейчас покину рабочее место, боюсь, будет только хуже. Звоню сейчас из телефона-автомата, у нас обеденный перерыв,вышла перекусить. Само собой, не могу с вами говорить из кабинета. Дело такого рода, что лучше с улицы.
    – Господи, что случилось, Вера? – Ирина была уже немного раздражена.
    – Ирина Степановна, пожалуйста, приезжайте. Это безумно важно.
Ирина была огорошена.
    --Хорошо... дай мне твой номер мобильного. Как только приеду в Питер, я тебе позвоню и мы встретимся.
    -- Только выезжайте сегодня вечером, а утром я вас встречу на Московском вокзале.
Ирина записала номер мобильного и спросила как можно сочувственней:
    --Вера... это как-то связано с теми деньгами, которые ты должна мне?
    -- Нет, Ирина Степановна. Я выплачиваю свой долг, но к делу это не имеет никакого отношения. Ситация гораздо, уверяю вас, гораздо серьезней!
    -- О, господи... Хорошо, Вера, до связи! Я сообщу тебе номер поезда.
     Семь лет назад, когда Ирина еще активно работала в компании, и была в Петербурге с проверкой филиала, главный бухгалтер был болен, отчет от лица бухгалтерии представляла Вера, старший бухгалтер. Молодая женщина была аккуратна, знала свое дело, на все вопросы отвечала весьма компетентно и профессионально.
Если бы не одна странность в ее поведении. У нее были красные глаза, будто бы она постоянно плакала. Но была при этом очень сдержана и заключена как бы в себе, в какой-то своей оболочке. Ирина не выдержала, спросила:
    – Что у вас с глазами Вера? Они у вас красные.
    -- Нет, ничего особенного, Ирина Степановна, просто конъюнктивит, он не заразный.
   Понятно, что это была отговорка. Ирина закончила проверку, осталась ею удовлетворена, но все же спросила в конце:
    -- Выкладывайте, что у вас случилось. И постарайтесь без фантазий о конъюнктивите.
    И тут Вера внезапно разрыдалась. Очень сильно разрыдалась.
Ревела белугой, взахлеб, с подвываниями, с хрипотцой. Ирине пришлось успокаивать ее, даже постучала легонько по спине, потом попросила девушку-кассира принести чего-нибудь вроде валерьянки.
Девушка принесла коньяку.
Когда плакса наконец пришла в себя, рассказала, уставившись в пол, гундося заложенным носом, что ее семилетняя дочь больна и такие операции в России не делают, надо ехать в Германию, а там это стоит пятьдесят тысяч евро. И что без операции девочке осталось жить максимум год. После долгой паузы и тяжелого вздоха:
    -- Дай-ка мне координаты врача, который лечит твою дочь...
Получив их, начальница не поленилась и съездила к доктору. Выяснила, что в России и правда не умеют делать такие операции на вилочковой железе, и что именно этот вид миастении не поддается русской медицине. А самый высокий процент успешного лечения как раз в Германии, конкретно в славном городе Гейдельберге.
   Ирина попросила Веру проводить ее на вокзал, уезжала она из Петербурга «Красной стрелой». Сначала дамы зашли в ресторан на Невском, где поужинали, и где Вера сначала испуганно глядела в меню, нервно теребя его, но высокая начальница из Москвы заверила свою подчиненную, что той не о чем беспокоиться, и что счет за ресторан будет «отнесен на затраты», что это из ее командировочных, точнее средств, предназначенных для презентаций, и Вера успокоилась. После десерта Ирина подвинула ей конверт:
    -- Здесь две тысячи евро. Это на дорогу, на прожитьё. Думаю, что хватит. Ну... не хватит, добавишь из своих. Теперь, что касается операции в Хайдельберге...
    -- Где? – пискнула переспросив Вера.
    -- Ну... в Гейдельберге! – Ирина улыбнулась. – Впрочем, если ты скажешь в Германии: «Гейдельберг», тебя могут не понять. Там он — Хайдельберг!           Так вот... в клинике тебе выпишут квитанцию за операцию, которую ты должна оплатить. Квитунг этот, – Ирина подняла указательный палец –  факсом, а лучше электронной почтой отправляешь мне, и я его акцептирую. Оплачу прямо из Европы, это будет быстро, через PayPal. У меня там счет. Мой, личный. Поняла?
Вера опять заплакала:
    -- Ирина Степановна! Но я ведь не смогу вам быстро отдать эти деньги! Я их просто не заработаю! Я буду двадцать лет их отдавать!
    -- Да хоть тридцать... я потерплю.
Ирина уже улыбалась и даже похохатывала.
    – Ну, к пенсии отдашь!
Потом вновь посерьезнела:
    -- Само собой, ссуда эта беспроцентная, если хочешь отдавай из зарплаты, каждый месяц, сколько можешь! Без всяких твердо установленных сумм. А эти две тысячи...
Ирина кивнула на конверт
– Это тебе подарок. Ко дню выздоровления дочери.
У Веры от счастья лучились глаза. Дрожали руки. Она хотела что-то сказать, какие-то слова благодарности, но вместо этого у нее вырывалось только рыдание. Крупные слезы выкатывались из глаз и падали прямо на ее розовую блузку.
Вера как преданная собачка смотрела на свою внезапную благодетельницу, которая приняла участие в ее судьбе, хотя могла и просто не обратить внимания.
    – Так! Вера! Это черт знает что! Возьми себя в руки! Ты меня уже обрыдала сегодня, с ног до головы! Я же вся мокрая, -- добавила не смехе.
    –- Простите, Ирина Степановна!
    -- Ну ладно! До вагона я сама дойду, тут недалеко, а ты дуй домой, завтра срочно с утра в консульство, за визой, факс я им завтра кину, с гарантией оплаты операции, визу тебе могут дать сразу, или на следующий день, ввиду медицинских обстоятельств. А ты потихоньку пакуй чемоданы. Но начальству твоему лучше не знать о том, что я тебе ссудила деньги. Скажи, что деньги тебе дал благотворительный фонд. Придумай сама название фонда.
 В общем, это вся история.Нет, Вера отдавала честно свой долг, вот уже семь лет. Понемногу, но регулярно, так что лет на десять-пятнадцать там еще оставалось. Ирина уже и подзабыла про этот случай, и даже ежемесячные перечисления из Петербурга воспринимались ею как нечто само собой разумеющееся, не стоящее особого внимания, вроде процентов по вкладу: капает немного денежек каждый месяц - ну и славно! А откуда эти деньги - да уже и неважно было...
Ирина и не вспомнила бы о Вере, пройдя еще с десяток лет, но та сама объявилась... И, судя по конспиративности, это было связано с деятельностью компании. А если Вера не захотела обсуждать это по телефону, то информация эта какого-то неожиданно-неприятного свойства.
    – Ехать! Обязательно ехать! Причем, сегодня же... Быстро забросала необходимые вещи в небольшой колесный чемоданчик, вызвала такси и помчалась на Ленинградский вокзал.

ДИАНА.

Наконец то она была практически готова. Боевая раскраска, глазки подведены так, чтобы подчеркивали улыбку. Улыбка получалась хищной, как у кошки, когда она шипит, но это как раз хорошо.
«Кошка всегда была моим тотемным зверем».
У нее была кошка. Любимая. Сестра подарила сиамку с голубыми глазами. Но Олег начал кашлять, выяснилось, что он не переносит кошачью шерсть. Пришлось отдать в хорошие руки.
«Та-ак...Юбочка необходимой длины, ну, чтобы трусики скрыть. Колготки не так чтобы прозрачные... Канканировать сегодня не буду, только если какой-нибудь сучке-пташечке, носочком туфельки, да в коленную чашечку... Или мужику по фаберже. Или по фабержам, как правильно? Если будет чересчур приставучим.
Но в преклонном, тридцатипятилетнем возрасте есть свои прелести: приставучих наглецов стало меньше. Впрочем, не знаю: хорошо это или плохо... а скорее, даже плохо, десять лет назад было веселее. А сейчас мужик пошел боязливый.»
    -- Не тот нонче мужик, не тот... Нет, ну я тоже, конечно, изменилась! В лучшую сторону леди Диана, в лучшую! – скроила рожицу в зеркале.
Сегодня Дина с некоторым первичным удивлением натыкалась в квартире на пустые места, где были олежкины вещи. Теперь там не было ничего, да и вообще, везде не хватало чего-то. Тотчас же вспоминала, что теперь этих вещей в ее квартире не будет совсем.
И тело обхватывала слабость, и сызнова ныла заноза, и снова хотелось плакать.
Но есть женская воля, есть! Она хватала эту суку-занозу за воображаемое горло и приказывала ей: «заткнись!» Удивительным образом заноза на некоторое время отпускала и боевое настроение возвращалось.
Слегка опоздала все же: художественный их руководитель уже проникновенно декламировал речь перед сияющими лицами товарищей и товарок по ремеслу. Он говорил о планах, о том, что театр обязательно, в наступившем сезоне достигнет небывалых высот творческой выразительности, что труппа и художественная часть театра станет еще более мотивирована на успех самого главного на свете искусства — театрального.
На Диану оборачивались и едва заметно улыбались.
Это была основная интрига открытия нынешнего сезона: ведущая артистка театра, исполнительница двух главных ролей репертуара, Диана Стрепетова лишилась мужа. Знаменитого на всю страну актера. Исполнителя главных ролей в сериалах, Олега Большова. Было всем интересно: как она себя поведет? Не нарушится ли афиша театра из-за семейной драмы? Надо ли вводить ей замену на роли? Так называемый «второй состав» всегда больно ударяет по самолюбию актеров и актрис, да что там ударяет... Режет! По живому! Вспомните хотя бы Высоцкого в истории с «Гамлетом». Диане же, фактом своего блестящего душевного состояния важно было сообщить женщинам, коллегам по цеху, что ни хера они не дождутся!
"Обломитесь, суки! Чтобы никто даже помыслить не мог - претендовать на мои роли!"
Это была ее сверхзадача, так сказать. Остальное только работало на это.
Лиза Короткова, всегда относившаяся к Дине с симпатией, первой подошла к ней, обнялись и поцеловались. Лиза была давно уже не героиней, а совсем другого амплуа, исполняла в театре характерные роли, поэтому между ними не могло быть профессиональных противоречий. Да и было ей уже к пятидесяти годам. Лиза осмотрела Дину, искренне произнеся:
     –- Ну ты даешь! Ты выглядишь как будто тебе сейчас «Маску» дадут!
Есть такая премия в театральном сообществе, индикатор популярности и признания коллег.
    -- Спасибо, Лизонька! Ты самая добрая душа в этих стенах!
Дине сейчас была нужна поддержка, она чувствовала уязвимость, надо было развить это настроение, и, увидев молодую актрису, всего лишь пару лет назад пришедшую после окончания театрального института, обняла Алину с теплотой, впрочем, несколько излишей, что было замечено вскользь ее же собственным сознанием, и ласково спросила, как та провела отпуск.
Алина, конечно, мгновенно нацепила на себя улыбку, только глаза оставались слегка удивленными, мол, «чего эта сука меня так обхаживает?»
Потом были обнимания-целования в щечку с мужчинами-актерами, которые очень стандартно, все как под копирку, восхищались ее видом, ее цветущим настроением, ее славной улыбкой, а поживший уже, одинокий и потому не слишком опрятный актер-циник, даже отпустил сальную шутку о длине ее юбочки, каковая шутка была произнесена отнюдь не из желания уколоть, а токмо лишь из восхищения, испытываемого старым, никому уже не нужным мудозвоном, представившим, вероятно, Диану в своей холостяцкой постели.
«Ах, ты старый дрочер!» - мелькнула и так же быстро исчезла стрелка-мысль.
У мужчин для такого рода фантазий появились чудесные основания, учитывая ее свежее расставание с мужем, некоторые актеры театра были бы не прочь завести с ней интрижку.
Артисты «мужеска пола» всегда воспринимают новости о семейных драмах коллег благожелательно и заинтересованно, а уж если дама задевает их эмоции, то повышаются шансы на адюльтер.
Женщины-актрисы, скорее наоборот: с затаенным злорадством, если, конечно, дама не «положила глаз» на страдающего от расставания мужчину.
 Женщины вообще чаще радуются чужим неприятностям. Впрочем, это впечатление может быть гендерно субъективным, ибо, положа руку на сердце, авторша этих строк, видела актеров еще более гадких, чем любая актриса-стервоза, и могущих дать сто очков вперед, самой прожженой театральной сучке. Но такие экземпляры встречаются редко, как правило, подобные мужчины страдают невидимыми обществу, но мучительными девиациями полового сознания.
Поэтому, Диана, конечно же, старась произвести впечатление главным образом, на товарок:
«У меня все отлично, выгляжу прекрасно, уход мужа - благо, и вообще неизвестно - кто кого бросил!»
В стороне стоял Игорь, ее воздыхатель, театральный художник по костюмам, который еще и писал картины. Он пару раз приглашал Диану попозировать ему, не «ню», конечно, боже упаси! Просто попозировать, в одежде. Дина не отвечала ничего определенного, но и не отказывалась: а вдруг там новый Ван Гог? Игорь, видимо от робости, сегодня не делал попыток подойти к своему предмету обожания, посему Дина, пару раз крутившая хвостом на его глазах и с кем-то мило мурлыкавшая, поняла, что сам он не подойдет.Пришлось брать инициативу в свои руки.
Диана направилась, сияя ослепительной улыбкой, с чуть открытым ротиком, сильная половина всегда восхищалась этими пухлыми губками. Вероятно, это вызывало у упомянутой половины какие-то фантазии, возможно даже, не вполне скромного свойства.
    -- Боже, Игорь! Как я рада тебя видеть! Зашла на твой сайт, глянула на твои новые работы! Могу только одно сказать – респект! Восторг!
Игорю было приятно, он млел от удовольствия:
    -- Диана! Я тебе такой костюм придумал для нового спектакля! Супер! Хочешь, покажу?
    --Ну, не сейчас, позже, ладно?
    --Конечно!
Накрытый стол радовал глаз и работники театра, так любящие совместное поглощение пищи и напитков, особенно, если оплачивается все из кассы театра, возбужденно подходили к столу, делая вальяжный вид, но стараясь первыми отхватить самые желанные куски, вроде будербродов с икрой, которые всегда заканчиваются за две минуты.
Но не надо нудить, друзья мои, будем благосклонны: актеры — самая скверно оплачиваемая профессиональная каста.
Нет-нет, известные актеры получают очень прилично, но известных и раскрученных мало.
Слишком мало.
Они — как манок для мотыльков, которые летят на свет славы и денег, в итоге сгорая в пламени искусства.
Такие мотыльки в театре и в кино - гарнир. Обрамление для маститых. Мотыльков подавляющее большинство и они получают маленькие жалования. Поэтому не стоит сколько-нибудь строго осуждать их за вполне понятную любовь к бесплатному шведскому столу в родном театре. Им и так не сладко.
Иногда только, в минуту раздумий о суете сует жизненных возникает в тамошних душах недоумение:
«Зачем мы служим Мельпомене? Чего ради? Ради мимолетного узнавания на улице или в магазине? Которое забывается на следующий миг? Люблю ли я свою работу? Горжусь ли ею? Не знаю..Загадка сия велика есть...»
Дина успела только отпить немного коньяку, как раздался звонок ее смартфона. Она даже замерла и чуть не выронила бутерброд: высветилась фотография Олега. Руки затряслись. Усилием воли подавила эмоции, отошла в сторону и изобразила веселый разговор, как бы продолжая говорить с коллегой, делано смеясь при уже включенном аппарате:
    – … представляешь Люся, мою реакцию! (смех) Да! Кто это?
Произнесено это было как можно более мягко и мило.
«Пусть не думает, что я страдаю!»
    -- Але! Кто это?! Ой, Олег, это ты? Привет, малыш!
Внутри все дрожало.
    – Встретиться? Ну давай, встретимся, чего же не встретиться?! А что, забыл что-нибудь? Хорошо! Давай завтра. У нас сейчас сбор труппы, я не могу с тобой разговаривать. Звони!
Голова внезапно заболела, давление резко повысилось. Закрыла глаза, сделала несколько глубоких вдохов и очень медленных выдохов, тупая боль в затылке стала уходить.
Устала Диана как-то сразу, мгновенно. «Неужто Олежа расстается с этой гадиной? Господи, сделай это! Ну, пожалуйста, господи!»


ЕЛЕНА.


Лена не была красавицей. Ее трудно назвать даже привлекательной. Что нашел в ней Алексей Шпильман тогда, в момент их первой встречи, сейчас уже было трудно сказать. Но Елена, разумеется, и сама хорошо знала, что из красоты у нее было только хорошо сложенное тело. Голова была немецкая. И самое странное, что всегда удивляло ее русских знакомых женщин, она ну никак не желала украшать эту голову косметикой. То есть, напрочь.
Ее кредо было: «воспринимайте меня такой, какая я есть, в натуральном виде. Украшать себя и вообще приманивать кого-то искусственными эрзацами я не буду».
Ну, что ж...тоже позиция! И ее следует, если не уважать, то, по крайней мере, принимать во внимание.
Разумеется, Лена была всегда с хорошей, короткой прической, чистой кожей, вычищенными зубами и неизменной улыбкой. Одежда ее была не кричащей, прекрасного качества, удобной и дорогой. Пожалуй, удобство было основным критерием.
Собственно, современные женщины в Германии, Франции и в прочих голландиях сегодня мало заморачивают себя украшательством, это общая европейская тенденция. Носят добротную одежду и обувь без фанатизма: каблуки в магазин не надевают. И уж, конечно, не красят глаза, для того чтобы выбежать в ближайший маркет за пакетом молока.
А вот большинство женщин, живущих в Москве и считающих себя молодыми, вряд ли себе такое могут позволить. Современное дамское сознание на северо-востоке Европы, в районе Русской равнины неумолимо:
«Я должна быть лучшей, на меня должны смотреть с восхищением и обожанием в момент покупки трехсот граммов сельди бочковой «Малосольной» и полубуханки хлеба «Бородинского».
В этой сфере позиционирования себя в пространстве, российские женщины, безусловно, опережают западных.
Западные отстают. Однозначно.
    -- Алекс, – спросила однажды Елена своего Алешу, – ты никогда не предлагал мне жениться с тобой...подожди, я неправильно сказала: поджениться на мне, да, это правильно?
    -- Ну... почти правильно!
    -- Почему же? Ты считаешь меня недостаточной?
    -- Ну что, ты, солнце мое в зените! Я считаю тебя более чем достаточной!
    -- Алекс, ты опять шутишь, но я хочу тебя на серьез спрашивать...
    -- Радость моя...тебе разве нужен брак? Зачем? Зачем тебе связывать свою жизнь обязательствами передо мной?
    -- Но наш ребенок, Алекс! Он же есть твой сын!
    -- Ну и что? Оттого, что я не буду на тебе женат, разве он перестанет быть моим сыном?
    -- Да, ты прав, пожалуй... если ты не хочешь со мной пожениться, то и не надо.
Елена более не возвращалась к этому вопросу, посчитав, что Алексу это надо больше, чем ей. У нее германское гражданство. Бессрочный вид на жительство в России. Зачем связывать себя обязательствами? Разве и так не все хорошо? У них прекрасный дом в ближайшем Подмосковье, в кондоминиуме, который охранялся по периметру. Принадлежит Елене.
Бизнес процветает. И принадлежит только ей.
Все семейные траты контролирует она.
Игровые автоматы тоже приносили доход, и однажды Алеша попросил Елену выделить ему какую-то долю в бизнесе с игровыми автоматами, которым управляет.
    -- А зачем тебе, Schatz? У тебя все есть, ты можешь получить любые деньги, если эта трата будет обоснована.
    -- Но ведь это мой бизнес, Лена!
    -- Твой? Но я инвестор этого бизнеса! Мне принадлежит он по закону. Это нормально в цивилизованных отношениях! Неважно кто придумал бизнес, важно кому он принадлежит.
    -- Но это нечестно...
    -- Разве? Мы с тобой не связаны никакими брачными обязательствами, мы с тобой перед законом – чужие люди, временно живущие под одной крышей! Ты же сам меня спрашивал: зачем тебе надо со мной жениться! Ты отказался.
    -- А наш сын?
Лена так же терпеливо, но насточиво стояла на своем:
    -- Наш сын не есть наша собственность, а наша обязанность. Наш сын это предмет совсем другого обсуждения. Сейчас речь идет о том, кто есть собственник предприятия.
Разговор был неприятный. Скользкий.
Конечно, Алексей не хотел жениться на страшненькой немочке.
Никогда. С того самого дня, как познакомился с ней. Но тогда она была хорошим шансом свалить из этой страны! Тогда тренд такой был: валить.
Потом тренд поменялся, уезжать из России стало не нужно, а даже и глупо, можно и тут было зарабатывать баблос, только не зевать!
Конечно, в мечтах то он был обладателем прекрасной принцессы с белокурыми волосами, красавицы писаной. Разрисованной. И чтобы дети были белокуренькими и красивенькими. А не от этого крокодила, как называл ее Алешенька в пьяных беседах с друзьями.
Был у Алексея дружок... Еще с тех пор. Они вместе «тянули». Юрист по образованию, закончил московский университет, потом загремел в тюрьму за крупную государственную растрату, выводил кредиты МВФ на Маркизские острова. В офшорную зону. Конечно, он был не один, его прикрывали в правительстве весьма значительные фигуры... Они то его в конечном итоге отмазали. Боря сел гораздо позже, а вышел на год раньше, хотя его приговор был длинее алешиного.
Но там, на зоне Алексей и Борис закорешились.
Собственно, Боря и предложил вариант, как сделать Алешу самостоятельным...
Жизнь рядом с Леной была прекрасной, они наслаждались изысканной едой, посещали лучшие рестораны, отдыхали на модных курортах, и все было отлично. Кроме одного обстоятельства: Лена Алешу тяготила. Иногда он ловил взгляды окружающих, которые, пряча улыбки, вероятно, обсуждали между собой: как такой красавец живет с этой дурнушкой. Эти взгяды и пересуды ранили самолюбие Алексея, в конечном итоге в его душе образовалась незаживающая язвочка. Она саднила и требовала лечения.
А какое тут может быть лечение? Самое простое из доступных: "смена блюд".
 Алексей не ограничивал себя одной Леной, у него была еще пара любовниц. Однажды Лена, со свойственной ей немецкой прямотой спросила:
– Алекс, а почему мы с тобой давно уже не делаем секс?


Рецензии