Лёд

До Нового года оставались считанные дни, и на улицах ощущалась предновогодняя лихорадка: люди закупали продукты, бегали по тротуарам и магазинам с восторженно-бесмысленным выражением лица, надеясь, что именно в эту новогоднюю ночь случится чудо.
Он шёл рядом с Витой, и это было настоящее чудо. После репетиции они возвращались вместе домой по узкой, обледенелой тропинке, между синеющими сугробами, которые намело за последние дни столько, что уборочные машины едва справлялись с очисткой дорог.

За несколько шагов до подъезда Вита разбежалась и покатилась по намерзшему льду.
Тим покатился вслед за ней, но, не рассчитав скорости, налетел на нее, и они вместе повались в сугроб.
При падении Виту развернуло, и она оказалась на нем, капюшон куртки съехал, волосы ее распушились, выбились из-под шапочки.
Тим дернулся и невольно коснулся губами ее щеки; это было так неожиданно, что он отпрянул, а она рассмеялась:
— А вот и мой старичина бяшка!
Мгновение, и вот она уже поднялась, и, отряхиваясь, с насмешкой бросила:
— Поднимайся, а то замерзнешь!
Она взялась за ручку двери.
— Зайдёшь? 
— А про Мексику расскажешь?
Она рассмеялась.

— Вот наше временное пристанище, — развела она руками, когда они вошли в просторную гостиную с телевизором в полстены.
— Располагайся, — кивнула она на белый кожаный диван.
Все сверкало такой чистотой и комфортом, что Тим, взглянув на свои мокрые джинсы, невольно засомневался, стоит ли ему садиться.
— Да расслабься ты, «рилэкс»! — легонько толкнула она его, отчего у него екнуло сердце, и он бухнулся на диван.
— На, смотри, что нравится, — протянула она ему пульт от телевизора и заглянула в бар, встроенный в стенку, напротив.
 У него перехватило дыхание, такая она была вся ладная и красивая.
— Слушай, — прочистив горло, спросил он. — А что ты ищешь?
— Да ликер, чтоб согреться.
— Но я вообще-то…
Она задумалась на секунду.
  — А давай, лучше я сделаю глинтвейн, классная штука!
Тим открыл было рот, чтобы возразить, но она продолжила:
— Да, лучше глинтвейн, только добавлю корицы побольше… Кстати, чего это Куницын перестал здороваться, обиделся, что ли?
— Да я…
— Не знаешь, у него есть кто?
— В смысле?
— Ну, он встречается с кем-то? Интересный такой парень, все при нем.
Вита не давала вставить ни слова.
Он включил телевизор и бездумно смотрел на жизнь счастливых голландцев в Амстердаме.
Он смотрел на экран, а сам чувствовал, будто это все происходило не с ним.
Это ощущение не покидало его и тогда, когда она, переодевшись в восточные шаровары, желтую, расписанную синими цветами, длинную шелковую рубаху, с широкими рукавами, поставила поднос на журнальный столик, уселась напротив, прямо на белый, пушистый ковер, в котором нога утопала, по щиколотку, уселась, вся такая домашняя, тихая, улыбчивая, с распущенными волосами, которые красиво волнами ниспадали ей на плечи…
И тогда, когда она аккуратно поставила на журнальный столик поднос с двумя чашками, на которых были изображены японские девушки в кимоно с зонтиками, и когда сказала, улыбнувшись: «С наступающим!», и они чокнулись, и чашки красиво протяжно зазвенели, и он, обжигаясь, сделал маленький глоток, и почувствовал пряный, сладостный вкус во рту, невольно взглянул на нее, и подумал: «Так вот ты Вита какая… и кто тебя стоит здесь в нашем захолустье, кто тебя стоит?»
Желтый цвет шелковой рубахи оттенял ее бледность, а когда он почувствовал, как горячее тепло растекается в животе, а сердце стало настойчиво колотить в ребра, и кровь стучать в висок, она вдруг предложила, прямо взглянув на него потемневшими глазами.
— Потанцуем?
И нажала несколько раз на кнопки пульта, экран погас, а комната наполнилась солнечными звуками блюза; музыка будоражила и звала туда, где он ещё никогда не был …но он продолжал сидеть будто цепенея во льду, и когда она, с недоумением взглянула на него, он вдруг произнес, чужим голосом:
— Слушай, что-то не хочется, вломак, честное слово. В другой раз, ладно?
И он заметил, как лихорадочный румянец стал покрывать ее лицо, скривились капризно губы, и недоумение сменялось обиженно-детским раздражением, а потом напускным равнодушием.
Он сам не понимал, почему так ведёт себя, чувствовал, что ведет себя глупо, неправильно, но уже ничего не мог с собой поделать, не мог ничего изменить, ничего.
«Разве я песик, который бежит к своей хозяйке по первому зову, разве она моя хозяйка? Или она думает, что здесь все перед ней будут стелиться и целовать ей кончики пальцев? А даже если и так, даже если и так, даже если она самая красивая, и самая лучшая, пусть знает, что для меня она никто, никто, никто…и я никогда не покажу, что она мне нравится, да, очень нравится, что я, блин, влюблен в нее, до потери пульса… потому что кто я для нее, только провинциальный клоун, шут, которого она вскоре забудет, но пусть она знает, что мне она совершенно пофиг, пусть так и знает».
Мысли прыгали у него в голове, цепляясь одна за другую, и он не расслышал, когда она тихо произнесла.
— Другого раза не будет…
— А? Что ты говоришь?! — переспросил он, вытирая о джинсы вспотевшие ладони.
Но она не ответила, а встряхнулась, волосы рассыпались у нее по плечам, и произнесла глухо.
— Слушай, ты не мог бы попросить Юрку, чтобы он мне позвонил!
Тим, который допивал глинтвейн, поперхнулся, закашлялся, и кашлял целый час, наверное, аж слезы из глаз брызнули.   
А она спокойно ждала, на лице у неё горели пунцовые пятна, но теперь она была далеко.
— Юрку? Какого?!
— Куницына…
— А самой тебе что, слабо позвонить? И почему ты меня просишь об этом?
— Слушай, тебе же это ничего не стоит, и я тебе доверяю, почему не знаю, удивительно, но мне кажется, что я тебе могу доверить такие тайны, которые больше никому не доверишь…А Юрка, он глупый, он хочет все сразу, а я же девочка, как я могу, понимаешь? А, Тим? Мне кажется, ты-то меня понимаешь, ну, чего ты молчишь? Скажи что-нибудь!
Глаза у нее блестели, но щеки вновь стали бледные.
Тим молчал, такого поворота он точно не ожидал.
А ее теперь было не остановить, она рассказывала ему, как сразу приметила Юрку, и что девчонки одни сплетницы и завистницы, она им не доверяет, а мальчишки хорошие, она это поняла еще тогда, когда училась в посольских школах.
Тим сидел, как обваренный кипятком, и все порывался, хотел крикнуть ей в лицо: «Ты, дура набитая! Ты что предлагаешь мне быть сводней?!»
Но что-то удерживало его от этих слов, и он только кивал, смотрел сквозь нее, и горючая слюна мешала ему переглотнуть, и странная фраза, непонятно откуда взявшаяся, — «терпение вола» сверлила ему мозг, как шило, и он вспомнил, что эта фраза из письма Ван Гога, которое однажды ему читал отец…
— Договор! — резко оборвал он её и поднялся, собираясь уходить.

В дверях он никак не мог попасть ногой в ботинок и вышел, так и не зашнуровав его.
Пока он обувался, она задумчиво смотрела на него сверху вниз.
Она, молча, подавала ему рожок для обуви, молча, закрывала за ним дверь; он еще уловил ее яркий и темный взгляд — и вырвался, задыхаясь, на лестничную площадку, и, спотыкаясь, начал сбегать по ступенькам, и услышал еще, как она бросила ему в спину:
— Так ты ему обязательно позвони, обещаешь?
— Да, обещаю! — бросил он, не поднимая головы, когда поворачивал на лестничный пролет.