Беседа об искусстве

Это был один из тех осенних вечеров, когда лучшим времяпрепровождением кажутся беседы в кругу друзей за чашкой чая. Я и мои товарищи долго обсуждали насущные проблемы, пока один из них не спросил:
- А что можно сказать о таком старом понятии, как искусство? Ведь веками о нем говорят, и говорят, в сущности, одно и то же, - другой мой приятель озадачено на него взглянул, он знал, что я тут же вступлю в дискуссию. И я поддался на провокацию:
- Само понятие родилось вместе с человеком. Вместе с ним умирало и воскресало. Но при этом было всегда немного лучше, немного совершеннее самого человека. Оно подавило в нем его животную сущность, сподвигало на подвиги и учило быть милосердным. И в человеке живо все человеческое, пока он не способен, стоя перед лицом сильнейших эмоций, выразить словами все, что чувствует. Как только вся гамма его эмоций вместится в слове «люблю» или «ненавижу», человек потеряет смысл существования.
- То есть, по-вашему, человек – жестокий зверь, которого спасает только это ваше искусство?
- Да, так и есть. Когда людям нестерпимо плохо, они обращаются к Богу. И Бог дает им спасение через искусство.
- А мне кажется, что человек сам создал в себя искусство. Он развил его, чтобы обрести свободу. Воспитал, как воспитывают силу воли или выносливость. Люди, способные воплотить «внутреннее» творчество, лишь проводники между обществом и высшим искусством, которое они взрастили в себе. Но при этом мы выражаем не свои мысли, а мысли каждого смотрящего. Каждый способный воспринимать искусство видит в нем не личность автора, а подсознательно ощущает себя создателем. Они, то есть такие же мы, замечают детали, чувствуют атмосферу и понимают – вот же мы. Вот мы, неопытные, незрелые и уже уставшие. А вот опять мы – цветущие и красивые. И сильные, и веселые, и зрелые, как завещал Ницше, и милосердными вдруг. Все это мы.
- Да… искусство – великая сила, способная поднять человека из самых низов, заставив поверить в счастье и вернуть к жизни. Но оно способно и погубить душу, только если это ложное творение, неверный порыв творца убивает его почитателя. Поэтому искусство, как лекарство, должно быть тщательно взвешено, словно в аптеке.
- Вы говорите общепринятые фразы. А ваше мнение?
- А мое мнение таково: мы не знаем, что есть искусство. Люди тратят годы на создание шедевров и жизни на их изучение. Когда общество научится понимать своих творцов и гениев, и можно говорить о появлении на свете сверхлюдей. Но такого, к счастью, не произойдет, ибо сами творцы не способны понять своих творений. И, в конце концов, исследование творчества и желание уловить мысли автора, так сказать, «за хвост» бессмысленно…
- Да-да, соглашусь. Читал как-то рецензию на свою работу. Поймал себя на мысли, что из написанного там не хотел сказать и половины. Видимо, искусство не поддается анализу, потому как дергает за самые тонкие ниточки нашей души… Пожалуй, только «ваятели» подобного, и то в редких случаях. А творчество было, есть и будет на грани нашего восприятия и за гранью нашего понимания.
- Каждый из нас, здесь сидящих, человек больших заслуг, и о чем мы говорим, прошу прощения, о творчестве? О бесполезнейшей вещи, какую только можно только придумать! Бесполезнее только оружие, создаваемое «в мирных целях». Разве ваша Муза вылечит людей? Разве предотвратит войны и накормит голодающих? Вы фабрикуете мнения о пользе вашего сумасшествия, вылившегося на бумагу.
- А вы в детстве не засыпали под мамину колыбельную? И не хотели стать пиратом, самым благородным, или космонавтом, начитавшись книг с фонариком под одеялом? Вы не хотели невозможного? 
- Не путайте Божий дар с яичницей, ни к чему это.
- Это к тому, что человек верит искусству так же сильно, как ребенок своим мечтам. А вы – несчастный взрослый, вогнавший себя в рамки рациональности, и не хотите принять все как есть, не объясняя.
- Бесцельные разговоры и только. Вы расскажите о реальном, когда, например, музыка спасла человека.
- Я расскажу больше – о том, как музыка спасла город. Вспомните Седьмую симфонию Шостаковича, часть которой он написал в блокадном Ленинграде. Если не в ней, тогда где можно услышать все торжество и мощь искусства? Люди, услышавшие отрывок будущей полноценной симфонии, воспряли духом. Музыка дала им надежду. Это ли не спасение?
- Действительно, Ленинградская симфония – одно из величайших произведений всей классической музыки. Но это снова факты общие. Лучше расскажите, как на вас повлияло явление вдохновения.
- О, это весьма забавная история. Однажды, мне в руки попался снимок со спектакля «1900-й» в постановке неизвестного мне тогда театра. И что вы думаете? Мне хватило одного беглого взгляда, чтобы поймать себя на мысли,  что мне это нравится. Мне, вы только вдумайтесь! Я не знал ни сюжета, ни режиссера, ни актера… Но я уловил, по счастию, атмосферу в горящем взгляде, неброском пальто и удивительной музыкальности взмаха его руки…
В общем, мне не терпелось оказаться дома, не медля разыскать томик Барикко, по произведению которого был поставлен спектакль, и углубиться в чтение. Когда я читал, представлял именно этого актера… А он самозабвенно, от строчки к строчке, играл на рояле, танцевал, смеялся и плакал. Это одно из немногих произведений, после прочтения которого у меня щипало глаза. Настолько автору удалось задеть за живое и так трепетно передать чувства героя. Который ведь тоже человек искусства – пианист, никогда не сходивший на берег. После произведения последовал спектакль… Я смотрел на одном дыхании, если вообще дышал, жил с актером на сцене, бок о бок, вместе с ним произносил реплики, которые всплывали в голове. А ведь на сцене был всего один актер! А жил он, кажется, за каждого из нас… После знакомства с «1900»-м я понял удивительную вещь – человек, посвятивший себя искусству, – уже не человек. Он становится на порядок выше нас с вами, друг мой. Я понял, что преданность своему делу гораздо важнее каких-то там прописных истин. Все мы вольны ошибаться и не признавать этого перед другими, но стоит нам столкнуться с обличающим искусством, как у нас открываются глаза и льются праведные слезы.
- Ладно говорите, да вот только забываете, что не все способны понять произведения и довести себя до «праведных слез». Мы – простые смертные.
- Как говорил Станиславский: «Любите искусство в себе, а не себя в искусстве», поэтому «простому смертному» для счастья творца и своего удовольствия достаточно наслаждаться переживаемыми чувствами. На мой взгляд, повторюсь, это все же лекарство. Оно лечит душевные раны, помогает разогнать кровь и не сойти с ума. Хотя последнее весьма сомнительно. Могу и я посвятить вас в свое знакомство с театром, если хотите… Это было довольно давно. Тогда я только приехал в этот город и решил познакомиться с местным культурным пассажем. И, на удачу, мне попадается афиша спектакля «N - (Нижинский)» о знаменитом танцовщике и хореографе Вацлаве Нижинском. Этот спектакль был так убедителен и проникновенен, что я настоятельно просил моих товарищей посетить его…
- И результатом посещения стал один из моих рассказов…
- Что, впрочем, неудивительно. Так вот. Меня больше всего поразило «Видение розы». Причем в постановке не было даже фрагмента этого балета, но был… полет из окна. Второго этажа. Вы не ослышались, именно полет. Актер, игравший маэстро, взял и вылетел из окна! Зал замер. «Что это вообще?!» - подумалось мне, и это был не единственный вопрос, родившийся в голове. Целый месяц я ходил под впечатлением от увиденного.
- Я уже работал над рассказом.
- Что вы все о театре да о театре? А живопись?
- Потому что театр – воплощение всего искусства в целом. Но можно и о живописи. Только она чем вам не угодила?
- Да все тем же. Вот, к примеру,  Пабло Пикассо. Ведь его работы, почти все, не то что непонятны, но и некрасивы. Как будете защищать?
- А зачем его защищать? Он сам за себя постоял, сказав, что искусство – ложь, которая делает нас способными осознать правду. Поэтому его картины, как и всякие другие, не обязаны быть красивы. Они должны быть живыми и лживыми. Сложно говорить о красоте и у Дали. Эти художники – гении, они доносят истину не приевшимися образами «стандартной красоты», а через призму своего особенно чуткого идейного восприятия.
- В конце концов, каждый из нас способен видеть красоту в мелочах, но все чаще, как писал Паустовский, «ленивый» человеческий глаз слеп. Отчего? Оттого, что нет ни времени, ни сил…
- И сердце очерствело…
- Да, и сердце… и движемся мы без остановки. А вот прямо сейчас оглянитесь вокруг, что видите? Привычную обстановку, ничего нового, правда? А свет? Все так же бьет из-под темных штор? А как он играет в оконных стеклах, видите? Или уже скрылся за свинцовыми тучами, готовыми разразиться дождем?.. О природе мы вспоминаем затем, чтобы одеться по погоде… А звук, слышите? Голоса, как звучат, а? Это и есть искусство – видеть в привычном новое и прекрасное. Не объяснять, а понимать, что так и должно быть…
- Мы все говорим об искусстве, даже чувствуем на языке вкус этого слова. Но так и не сказали, что это. Все в него верят, а может, и нет этого искусства.
- Может, его и нет. Но тогда почему верят? Значит, что-то есть. Какое-то многогранное ничто.
- Может, провидение?
- Может, и провидение…