Хранитель Немезиды

Посвящается моей жене Ие Марковой


«Неслыханная тирания, которую представлял советский строй
подлежит нравственном суду, сколько бы вы её не объясняли.
Постыдно и позорно, что наиболее совершенно организованное
Учреждение, созданное первым опытом коммунизма, есть ГПУ (Чека),
т.е. орган государственной полиции более тиранической, чем институт 
жандармов старого режима»

 Николай Бердяев, русский философ
 «Истоки и смысл русского коммунизма»,
изд. Наука, Москва, 1990 г .

Владимир Шибнев
Хранитель Немезиды
Роман


Часть 1

Горькая сладость печали

Июнь выдался тёплым и дождливым. От мимолётных и частых дождей, которые проливались на горячий московский асфальт, в городе стояла духота. Вот и теперь Антон Окаёмов пережидал под колоннадой вестибюля метро «Парк культуры» налетевшую невесть откуда тучу, которая, обрушив потоки воды, погромыхивая, степенно уплывала в Замоскворечье. Дождавшись пока с неба, перестанут срываться крупные капли дождя, он ещё постоял и отправился дальше. Перейдя Садовое кольцо, по которому с шумом мчались потоки воды, он оказался рядом со своим Институтом. В небольшом скверике перед его фасадом доцветал большой куст ,сирени, запах которой после прошедшего ливня заглушал бензиновую гарь улицы. Антон даже остановился около неё и притянул к своему лицу фиолетово-пенную гроздь цветов, и даже зажмурился, вдыхая её прощальный аромат, и ему показалось, что кто-то заставил мысленно произнести - «И сказал Он, не печалься. Придёт время, и ты возродишься из пепла в подобии своём и в мыслях своих, и те, кого ты любил и кого родишь, восстанут и Раем вам будет Земля, ибо нет Рая кроме Земли и это единственное, что надо человеку беречь и любить! И скажу тебе - в красоте её и есть твоё возрождение и бессмертие людей»
Антон даже оторопел от этой смеси странного текста с ароматом сирени.
 «Надо же, - подумал он с улыбкой, - какая мудрая мысль высветилась в моей башке, прямо под стать библейской. Вот только от кто? Откуда она у меня или я раньше где-то слышал? А может виною запах сирени? А потом, почему библейская? Если я и Библию в руках не держал?
Открыв глаза, Антон отпустил тугую ветвь и она, устремившись к небу, на прощание обдала его брызгами как душистым одеколоном.
 «А ведь и верно! Сегодня до полудня завершится ритуальное распределение выпускников Института на работу. Особых волнений ожидать не следует, поскольку все проблемы были утрясены ещё в марте. Будет торжественный момент, - кто-то из комиссии вручит ему направление в издательство «Иностранная литература», кто-то пожмёт руку, что будет сопровождаться улыбкой, а то и словами - мол, достойно держите марку родного вам учебного заведения или ещё что-то в этом роде. А в понедельник он зайдёт в Первый отдел, чтобы под расписку взять свой диплом. Вот и всё».
 Нельзя сказать, что расставание с институтской жизнью опечалило Антона. И всё же разумом он понимал, что завершилась какая-то важная часть его жизни и далеко не худшая, но к которой уже никогда не будет возврата, разве что во снах, а в них бывает всё, - отчего не только смеяться, но порою и плакать хочется.
 Поднявшись на второй этаж, он увидел в коридоре у двери аудитории знакомых ребят. Комиссия ещё не собралась в полном составе, а потому всем пришлось немного подождать, прежде чем их начали вызывать поодиночке в аудиторию. Наконец, очередь дошла и до него.
- Окаёмов! - приоткрыв дверь, позвала его секретарь.
И он вошёл. За длинным столом, застланным зелёным сукном, расположилась комиссия во главе с директором Института. По правую руку от него сидел декан его факультета, рядом восседал секретарь Партийной организации Зяпин. Вальяжно развалясь на стуле, он всем своим видом показывал, что его персона в сегодняшнем оркестре не только первая скрипка, а при необходимости он и дирижёр.
 Зяпин при внешней галантности, которая включала не только обходительность но и ладно сшитый тёмно-синий шевиотовый костюм и всегда свежую, хорошо отутюженную рубашку, тем не менее не вызывал к себе особых симпатий ни у своих коллег преподавателей, ни у студентов. Возможно, это происходило из-за его низкого профессионализма, который ему некогда было повышать по причине его бурной общественно-политической активности в Институте.
Главное своё приобретение - немецкий язык, знал плохо. Преподавая на первом курсе, он ещё мог кое-как волочить грамматику немецкого языка, но что касалось живой речи, то в ней он терялся как первокурсник. Было удивительно наличие такого педагога среди хорошего преподавательского состава этого учебного заведения.
Однако современному читателю следует напомнить, что уважающий себя человек, старающийся зарабатывать деньги полезным трудом, сторонился партийно-комсомольской деятельности, считая её не только пустой, на что жалко тратить время жизни, но даже отчасти и аморальной, поскольку основой её всегда было враньё. А коли, она была обязательной для любой Организации, и на неё всегда находились любители, то и – слава Богу!
Уже на первом курсе Зяпин прослыл боевым и бескорыстным общественником и, с подачи Партбюро уже на втором курсе занял место Секретаря комсомола факультета.
По Институту он ходил быстрой и энергичной походкой с видом по уши занятого человека, дружелюбно улыбаясь встречным и пожимая протянутые ему руки. Казалось, что сама доброжелательность и обходительность перемещается по коридорам. Особенно это бросалось в глаза, когда он сталкивался с представительницами прекрасного пола. Тогда он мог резко тормознуть свое стремительное движение и обрушить  на знакомую или мало знакомую студентку ушат своего интеллектуального варева.
 Оно состояло из последних институтских новостей и припасённого свежего анекдота, вполне приличного для дам и с терпимой скабрезностью для мужской компании. На закуску, если он был в меланхолическом ударе, воровато оглянувшись, как бы извлекая из себя нечто запретное, с выражением и весьма кстати мог продекламировать какое-нибудь четверостишие из поэзии Сергея Александровича, коим он именовал Есенина или Николая Степановича, то есть Гумилева, которая, по понятным причинам, официально считалась не только вредной для формирования характера советского человека, но и достойной уничтожения. Что, впрочем, советская Власть и подтвердила, расстреляв русского поэта.  По этой же гибельной дороге чуть позже, и как бы невзначай и таинственно уйдёт и Сергей Есенин, и глашатай Советской власти и её успехов Владимира Маяковский. Спрашивается зачем? Да для лучшего, на хрен сдались Советской власти  эти певуны, которые живут как хотят, а не как надо.
Где он раздобывал их лирику, было неизвестно, но от строк типа:

 «… Пусть халат  мой залит свежей кровью,
В сердце гибель загоралась снами.
Я ; как мальчик, схваченной любовью
К девушке окутанной шелками…»

От подобных, чарующих незнакомой прелестью образов, девицы просто млели и просили что-нибудь ещё, и он, глядя в их распахнутые глаза, не без удовольствия одаривал:

«…Жадность снов в тебе неутолима:
Ты бы мог раскинуть ратный стан,
Бросить пламя в храм Иерусалима,
Укротить бунтующих парфян… »



«…Но к чему победы в час вечерний,
Если тени упадают ниц,
Если, словно золото на черни
Видны ноги стройных танцовщиц?..»

После этого, так и не насытив юные души поэзией Николая Степановича, Зяпин галантно откланивался и шествовал дальше. Что же касалось поэзии Сергея Александровича, то в ту пору в общих чертах с ней можно было ознакомиться в мужском сортире Института, на стенах которого, вместо скабрёзных аллюров с похвальным упорством воспроизводились аж целые фрагменты его творений на подобие:

«…Полюбил я седых журавлей
С их курылыканьем в тощие дали,
Потому что в просторах полей,
Они сытых хлебов не видали...».

Но что было любопытно – чья-то рука с той же настойчивостью их замазывала краской. Однако стоило только ей просохнуть, а таинственному мазиле ощутить торжество победы, как на том же месте как насмешка вновь появлялись, к примеру, фрагменты, написанные уже ближе к потолку
:
«… Счастлив тем, что целовал я женщин,
Мял цветы, валялся на траве
И зверьё, как братьев наших меньших,
Никогда не бил по голове…».

 «... Знаю я, что не цветут там чащи
Не звенит лебяжьей шеей рожь.
Оттого пред сонмом уходящих
Я всегда испытываю дрожь…».

В этой равной по своему упорству борьбе они не только излагались в обновленном, но и в расширенном виде. Кто так стоически восстанавливал написанные строки, приобщая таким способом студентов к великой русской поэзии в столь неподходящем месте, да ещё в эпоху сплошных побед и надвигающегося на страну призрака Коммунизма, было неизвестно. И, слава Богу! Иначе этот таинственный доброхот – просветитель непременно бы угодил в нежные объятия пятого или девятого управления КГБ, руководимого каким-нибудь Бочковым или Крючковым, после чего, в лучшем случае, его бы только исключили из Института с правом устроиться разнорабочим на дальневосточных стройках Коммунизма.
А вот кто так старательно вымарывал стихи, потом станет известно, ибо только доброе дело может, остается тайной, а злое нет...
На четвёртом курсе Зяпин уже был принят в кандидаты КПСС. Естественно, что после окончания Института такого активиста оставили на педагогическую работу, а через год, по рекомендации Райкома партии, его избрали секретарём Парторганизации, правда, как он добавлял, - ещё не освобожденного от учебного процесса, который он воспринимал как вынужденную тягомотину.
И всё же Зяпин не без основания полагал, что его самоотверженная работа на виду у всех будет непременно замечена Райкомом партии. Просчёта в этом не могло быть. Потолкавшись в его прихожей, он худо-бедно, изучил психологию его хозяев, которых в кругу своих доверенных лиц уважительно именовал не иначе как «unsere parteigenosse», то есть по-немецки «наши партийные товарищи». А потому ему ничего не стоило во имя их славы в слякотную холодную осень задержать студентов на неделю другую на уборке колхозной картошки или всем на показ организовать летучие агитбригады из комсомольцев для проведения тотальной подписки на очередной Государственный заём и без того нищих подмосковных колхозников.
Шлёпая в грязь по картофельному полю, он мог даже покрикивать на студентов, которые одеревеневшими от холода руками выдирали из размокшего суглинка российскую кормилицу и совсем не поспевали за одуревшими от работы и домашних забот колхозниками.
Пребывая среди них, он тоже терпел некоторые неудобства, но они часто скрашивались отъездами в Москву на директорской «Победе».
Зяпин понимал, что это необходимый элемент в карьере, который непременно приведёт его в старинный дворянский особняк с тишиной хранимой двойными дверями кабинетов, где неяркий свет и длинные ковровые дорожки создают уют обитателям, Райкома партии.
 Это была его ближняя мечта, исполнение которой, как он полагал, зависела только от него самого, от его старания. Но томила и сладостно томила другая, к которой он возвращался всякий раз, когда его душа находилась в ласковой благодати, однажды оказаться на Старой площади в должности хотя бы простого инструктора, но ЦК КПСС. Только бы зацепиться, а дальше у него хватит сил не только удержаться, но и подняться ещё выше.
Как человек суеверный он хранил эту мечту не только от других, но даже от себя. Лишь в редких случаях он извлекал этот бриллиант и, полюбовавшись на его радужное многоцветие, вновь убирал в тайник своей души.
Именно в этот день, когда он должен был присутствовать на Комиссии, с утра дома зазвонил телефон. Зяпин поднял трубку. На другом конце провода мужской голос, со знакомой ему хмуростью спросил, с кем он имеет честь разговаривать?
- А вам кого нужно? - подозрительно поинтересовался Зяпин, несколько удивленный столь манерным обращением.
 - Мне нужен товарищ Зяпин.
- Это я.
- Здравствуйте,… товарищ Зяпин! Если я не ошибаюсь, - последовала пауза, затем донесся шелест бумаги и, наконец, продолжение вопроса:
- Вы Кирилл Михайлович? Правильно?
- А в чём дело? - уже с некоторым раздражением вопросил Зяпин.
- С вами говорит товарищ… Барандыкин.
От услышанного у Зяпина в миг от волнения пересохло в горле и ему показалось, что он даже встал по стойке «смирно!»
- Слушаю вас, товарищ Секретарь! - ответил он, хотя знал его имя и отчество.
К вящему удивлению Зяпина Барандыкин поинтересовался, как идёт распределение молодых специалистов на работу, и удовлетворяются ли на них заявки периферии. Зяпин было приступил к подробному изложению этого вопроса, и хотел отметить некоторые интересные моменты процесса, но Секретарь не пожелал рассусоливать на эту тему. Это Кирилл Михайлович понял по гробовой тишине, которая вдруг начала изливаться из трубки. Зяпину даже показалось, что связь нарушилась, а потому он несколько раз громко крикнул в трубку:
- Алё! Алё!!!
- Я вас очень хорошо слышу, - холодно произнёс Секретарь. – Не надо так громко кричать!
Зяпин почувствовал, что он нарушил какое-то ещё неизвестное ему правило, существующее в партийной иерархии и на всякий случай уже скомкано завершил свою информацию.
После некоторой паузы, прямо-таки, скажем, тягостной для Зяпина, Барандыкин произнёс:
- Мы тут посоветовались и решили в рабочем порядке вас ввести в члены бюро Райкома как достойного представителя советской интеллигенции. Вы не возражаете?
- Спасибо за доверие. – выдавил из себя Зяпин, а от волнения опять ощутил сухость  в горле.
- Надеюсь, - бесцветно изрёк Секретарь.
- Да, кстати? - продолжил он, – у вас среди распределяемых студентов, есть Владлена Арестова? Я не ошибаюсь?
 - Этого я не знаю, - замялся Зяпин. - Может быть.
- Как же так? – слегка хохотнул в трубку Барандыкин, и Зяпину показалось, что этот горячий выдох Секретаря протёк по проводам прямо ему в ухо.
- А в чём дело? - настороженно спросил Зяпин.
- А дело в том, что её следует распределить в издательство Иностранной литературы, а нам известно, что такой запрос у вас имеется.
- Заявка была, но на предварительном распределении она уже реализована.
- Так поменяйте претендентов местами, - посоветовал Барандыкин. - Это что, сложно?
- Осложнения могут возникнуть, - промямлил Зяпин.
 - Они нежелательны. И даже очень, – и Зяпин услышал, как тот нетерпеливо кашлянул.
По той капризной интонации, с которой Секретарь произнёс эти слова, он понял, что их действительно не должно быть.
- Может мне переговорить об этом с вашим директором? - неожиданно мягко и почти просительно произнёс Секретарь. - Как посоветуете?
- Да нет, что-нибудь придумаем, проблем не будет, - как можно твёрже заявил Зяпин
- Надеюсь. Так мы вас ждём… в моём кабинете сегодня к шестнадцати часам. Прошу… не опаздывать.
- Спасибо за доверие, Егор Кузьмич! - сказал Зяпин в пустоту, поскольку тот уже положил трубку.
Он вдруг почувствовал, как в его тело неожиданно вошла какая-то весёлая, щекочущая сила и от её прикосновения Кирилл Михайлович даже засмеялся.
- Ты что хохочешь? - услышал он из кухни голос жены, которая готовила завтрак.
Он подошёл к шкафу, выбрал по симпатичнее галстук и, завязывая его у зеркала, крикнул, не сдерживая прибывающей радости:
- Знаешь, Нинель, а жизнь всё же такая забойная  штука, чёрт возьми!
И чёрт взял, но позже, как говорится в простонародье, не отходя от кассы.
Когда он уселся за стол, Нинель спросила его, подозрительно глядя в его озарённые  радостью глаза:
- А чего это ты так распетушился с утра пораньше?
От распирающей его радости, он не обратил внимания на саркастический оттенок её вопроса, потому что медные трубы возвестили начало его движения вверх по лестнице Власти. И это сладостное ощущение ему не хотелось расплескать в этом утреннем и спешном застолье, а потому, не скрывая своей улыбки, которую Нинель в плохом настроении называла не иначе как блудливой, ответил:
- Вечером всё тебе расскажу. Подробно.
- Да чего ты мне расскажешь? - ответила Нинель, грустно глядя на своего мужа. - Всё равно врать будешь! Ты, наверное, думаешь, что я буду за тобой бегать или выслеживать? Нет, милок, к этому ни руки, ни ноги не приложу! Мне твои доброхоты на блюдечке всё принесут. Понял? Вот тогда и поговорим, если захочешь! Я ведь настаивать не стану, дело твоё!
Если учесть, что в его душе ещё пели трубы, то такой выпад против него был не только неуместен, но и оскорбителен.
- Нинель?! - Зяпин вскинул на жену свои честные глаза. - Ты понимаешь, что говоришь?! Ты… ты не веришь мне что ли?!
Нинель скорбно посмотрела на него.
 - Да верю, верю! Одна дура, кобыла, тоже верила волку!
 Она вдруг встала, с вызовом задвинула стул, на котором сидела и демонстративно покинула кухню.
 - Вот так всегда! – через дверь громко крикнул ей Зяпин. - У меня, считай, успех, удача, а ты мне струю пускаешь, как кабарга какая-то!
 Ответ из-за двери последовал незамедлительно.
 - Если я кабарга, то ты хорёк! Да, хорёк!!! 
 Она сделала паузу как бы размышляя, чтобы ещё можно добавить обидного и сообщила:
- Вонючий!
«Чёрт знает что! - подумал Зяпин. - Расскажи ей сейчас, что ему звонил сам Секретарь Райкома, так она и не поверит! Ещё съязвит, мол, если врёшь, то ври хотя бы правдоподобно! И будет права. То, что произошло пять минут назад, и для него было удивительно».
 По воцарившейся за дверью тишине Зяпин понял, что примирение в ближайшие полчаса не предвидится и потому, без аппетита в одиночестве закончил завтрак, сгрёб в раковину грязную посуду, и не в лучшем настроении отправился в Институт, по дороге попав под ливень.
И вот теперь, сидя за столом и размышляя над заданием Барандыкина, которое, возможно, приближало его ещё на ступеньку к скромным райкомовским небожителям, какими они ему представлялись, он вдруг ощутил очень слабый и ещё непонятный сигнал какой-то тревоги, отчего утреннюю радость барандыкинского звонка как бы накрыло тенью.
При первой прикидке получалось, что Владлена Арестова необычная студентка, если сам Секретарь Райкома не посчитал для себя зазорным обратиться к нему с такой просьбой. Он уже усвоил, что указания Секретарей от первого до четвёртого, а если появится, то и пятого следует, исполнять.
- Так кто же эта Арестова? - мучительно рылся в своей памяти Зяпин.
 До сегодняшнего дня он полагал, что все старшекурсники, а тем более старшекурсницы у него наслуху, тем более что их фамилии ежегодно освежались в его памяти в период выезда студентов в колхоз на уборку картошки. Но фамилии Арестовой среди них никогда не было.
 - А может Барандыкин, что-то напутал, и такой студентки в их Институте и нет?
 От этой мысли ему стало хорошо и даже показалось, что утреннее настроение начинает к нему возвращаться.
 - Наверное, так оно и есть, - подбодрил себя Зяпин и, чтобы окончательно утвердиться в этом, наклонился к уху начальника Первого отдела института Пападохину, благо он сидел рядом, и тихо спросил:
 - Кстати, Дарий Самсонович, вы не знаете, в сегодняшнем списке распределяющихся, есть студентка Арестова?
И тут Зяпин увидел устремленные на него через толстые стёкла очков немигающие рыбьи глаза Пападохина. Его губ коснулась странная улыбка и тотчас угасла.
- Вас тоже информировали? - ответил  Дарий Самсонович вопросом на вопрос.
- О чем? - не сразу понял Зяпин.
- Да как же, об Арестовой.
На его губах обозначилась ухмылка.
- Просьба убедительная, - продолжил Пападохин и, не глядя на него, закончил, - надо помочь.
 «Вот это финт!» - мелькнуло в голове Зяпина.
 Его неожиданно разозлило, что Пападохина ему подсунули в качестве соглядатая. Эта непроизвольная вспышка гнева в адрес начальника Первого отдела  формулировалась следующим ответом:
 - Видите ли, Дарий Самсонович, всем не поможешь!
Сказав это, он распрямил своё молодое тело и как бы сразу подрос и даже возвысился своею статью и красивой шевелюрой над плешью начальника Первого отдела. Но Пападохин как бы этого и не заметил, а только негромко сказал, направив на него немигающие глаза:
- А вас, Кирилл Михайлович, и не просят всем помогать. Здесь другой случай. Могу вам сообщить по секрету как ответственному лицу.
 Пападохин моргнул по совиному и продолжил:
– Это просьба,… – он замялся, как бы ещё раз проверяя, может ли он доверить некую тайну своему соседу. Поколебавшись, всё же сообщил, тихо прошелестев своими узкими губами:
- Это пожелание пятого управления КГБ.
Сказал и замолк. Потом снял свои лупоглазые очки, подышал на стёкла и, протерев их носовым платком, вновь водрузил на свой нос. И более не обращая внимания на происходящее, начал перебирать какие-то листочки в своей папке, как бы показав Зяпину, что тема не подлежит обсуждению.
«Интересно, а кого ещё приспособили, позаботься об Арестовой? - размышлял не без раздражения Зяпин. - Если директора, то ведь Барандыкин решил обойтись без него. Тогда кого? Декана? Заместителя директора по научной части? Или кого-то из преподавателей? Вот зачем, к примеру, сюда припёрся заведующий кафедрой Марксизма-Ленинизма Дёров. Его на такие мероприятия на аркане не затащишь, а здесь на тебе - к вашим услугам! А может студентка Арестова обычный секретный сотрудник? Вот и ходатайствует за неё КГБ как за своего сексота. Их понять можно. Только странно: сексот должен быть в гуще народа. Это ведь глаза и уши Органов, а он Арестову не только не видел, но даже не слышал этой фамилии. Может она заочница? Только вряд ли! Что-то здесь не то».
Только теперь Зяпин стал понимать, что расклад получается хреновый, потому что просьбу Барндыкина он будет выполнять под контролем Пападохина.
 Поскольку предварительное распределение студентов завершилось ещё в марте, то теперь с его подачи предстоит пересматривать заявку на Окаёмова? Тут и дураку станет ясно, что он, Зяпин, исполняет волю какой-то мохнатой лапы, и если при этом случится, не дай Бог, даже и не скандал, а так словесная перепалка, то это через Пападохина будет тотчас известно Барандыкну. И потом при встрече Егор Кузьмич может сказать ему, как умертвить: «а ты не ловок, Зяпин! Не ловок! Ошиблись мы в тебе, ошиблись».
 Вот тогда и будет его партийной карьере задержка на долгие времена, это в лучшем случае.
«Как в жизни всё зыбко!» - с философской тоской подумал он, что на его лице отразилось нервным тиком.
На предварительном распределении Зяпин поддержал кандидатуру Окаёмова, очень старательного и способного к языкам студента, который, как ему сказали, был единственным из выпускников, кто почти профессионально владел немецким и испанским языками. И то, что именно его направили на работу в издательство Иностранной литературы было справедливо, тем более, что им требовался именно такой специалист. А Зяпин всегда считал, что человек должен поступать именно так. Этого требовали пропагандистские лозунги Партии, которыми он гордился и любил их эффектно муссировать в своих пространных докладах на партактивах Института.
 Конечно, со временем он понял, что справедливость в Советском Союзе, как и некое равенство граждан между собою или перед законом, дело весьма условное и вовсе не распространяется на весь народ. Есть избранные и Зяпин это твёрдо усвоил.
 Сейчас размышляя над ситуацией, в которую его впрягла судьба, он вдруг почувствовал, как в нём ожили два человека. Маленький мальчик, который жил с родителями и двумя сестричками в коммунальной квартире деревянного дома на странной почти деревенской улицей, заросшей жёлтой акцией, под могучим тополями с обилием стрекоз и даже бабочек, живущих в высокой траве, что пролегла между железнодорожными путями Ярославского и Октябрьского вокзалов и соединялась с Комсомольской площадью, и другой, уже взрослый, который этого не помнил или хотел забыть.
 Тот мальчишка хранил в своей памяти, что его отец, работающий инженером на телефонной станции, не пил, не курил и лишь раз в десять дней, возвращаясь с сыном из Астраханских бань, позволял себе единственное удовольствие: выпить кружку пива, зачем-то предварительно бросив в его пенную шапку щепотку соли из стоящего на прилавке зацапанного руками стакана.
 Он видел, что отец, как ни старался, мог заработать только на бедность, которая неуёмно пёрла изо всех углов их убогого и тесного коммунального жилища, из штопанного – перештопанного белья, застиранных платьев его сестрёнок, из трогательно перелицованного пиджака отца. И хотя вокруг них жили такие же нищие, вечные строители будущего Коммунизма, это не могло примирить его с ожидаемой бедностью.
 Он помнит, что когда мать жаловалась отцу на унизительную нужду, он ей говорил с грустной улыбкой:
- Так и должно быть, ведь наша власть трудится по принципу, - чем хуже сейчас народу, тем он ближе к лучшему Будущему!
 Потом он узнает, что этот идиотский афоризм изрёк ближайший соратник Ленина и личный враг Сталина, а значит и Народа, Лев Троцкий. Со временем, этот парадокс в его сознании трансформировался в антисоветский лозунг «Да здравствуют вечные строители Коммунизма!»
 Повзрослев, он довольно быстро разобрался, что к чему. На примере отца понял, что, во-первых, сколько бы ты не надрывался, всё равно «от трудов праведных не наживёшь палат каменных», и дело тут вовсе не в мастерстве или мотовстве человека, а в государственной системе. Во-вторых, народ, состоящий из серой табунной массы, делится на агнцев, а проще баранов, и пастырей с их прислугой.
 Так, живя летом у своей тётки  в селе Кумино под Юрьевым ; Польским, он удивлялся нежному обихаживанию крестьянами деревенского пастуха. Они не только кормили его лучше, чем могли это позволить себе, но при случае непременно одаривали его знаками всяческого внимания. И когда отец ругал Кирилла за плохие отметки в школе, говоря: «лентяй, ты эдакий, не будешь учиться в пастухи пойдёшь!». Он только смыгал носом, здраво понимая, что это ещё не худшая доля в жизни человека.
 Кирилл Михайлович хорошо помнит, что был день, когда он твёрдо решил избрать себе жизнь пастыря. Хотя для него в ней было много неясного, но он догадывался, что тогда не обязательно владеть полезным ремеслом, зато можно распоряжаться судьбами людей, объяснять им то, что и самому ещё неясно, подчиняя их своей воле с помощью приданной тебе Силы.
Эта наука была специфической. Ей нигде не учат, её законы постигаются только на основе собственных наблюдений, которые во все времена и формирует этот замаскированный от людских глаз мир партократии.
Его отец трудяга и умница не мог научить своих детей этой специальности, как и те, кто жил в их доме и на их улице, ибо название этой специальности - Власть. И Зяпин постепенно сам дошёл до понимания, что если двигаться по её ступеням всё выше и выше, то непременно настанет день, когда уже не нужно будет думать о заготовке дров на зиму. Заниматься их пилкой и колкой, не засаливать впрок капусту, чтобы сэкономить на этом так необходимые в семейном бюджете гроши, как приходилось это делать его родителям; иной раз занимать перед зарплатой у соседей лафитник подсолнечного масла, чтобы пожарить картошку или пол-литра керосина для угасшей керосинки. Всё это навсегда можно будет выбросить из своей жизни…
И вот теперь, сидя рядом с соглядатаем Пападохиным, ему предстояло выбрать себе в товарищи либо худенького мальчика, который сейчас предстал перед ним, или остаться тем человеком, который должен сегодня явиться в Райком партии и вежливо ждать в коридоре приглашения от «Рartei genossen», чтобы стать членом их когорты.
Но сейчас его тревожил не только этот мальчик в заштопанной куртке и много раз чиненых ботинках, возникавший всякий раз, когда ему приходилось делать подобный выбор. Рядом с ним появлялся и его отец, который лишь смотрел на него и молчал. И тогда, когда это было во сне, он кричал ему сквозь бутылочную муть прошедшего времени:
 - Ну, что ты так на меня смотришь?! Что я делаю такого, отчего ты молчишь?! Разве ты мне объяснил, что произошло тогда очень давно, тем зимним вечером, когда мы все собрались за столом под оранжевым абажуром, и ты рассказал, что тебя пригласили на работу в НКВД на должность начальника телефонной станции и не просто так, а в чине капитана! Как я обрадовался, представив тебя не в затрапезном пиджаке, а в форме офицера с рубиновой шпалой в петлицах. А как мама улыбалась, узнав, какая у тебя будет зарплата, а уж о командирском довольстве и говорить было нечего!..
Вот только тот вечер запомнился ему навсегда и совсем другим. Был он тихим и грустным. Казалось, что пролетевшая жар-птица обронила им своё огненное перо, и оно, осветив их бедно обустроенное коммунальное жильё надеждой, тихо и навсегда угасло, превратившись в пепел…
А что же ещё осталось в его памяти кроме этого солнечного пепла? Совсем немногое: тёплая шершавая ладонь отца на его макушке, которая, ласково теребя его волосы, как бы просила у него прощения.
 И всё же у него возникало желание узнать у бати причину его отказа от столь хлебного места. Но не случилось. Сначала по детскому неразумению, а когда окончил школу и поступил в Институт, то мысли были не о том. А может быть, и стеснялся, боясь вопросом обидеть отца, а потом уже опоздал навсегда.
 И всё же, для успокоения своей совести однажды решил себя убедить, что его отец был слишком робок для такой духовитой организации как НКВД. И был очень удивлён, узнав от его друзей и сослуживцев на поминках отца, что это совсем не так и даже наоборот…
– Можно позвать Окаёмова, - как сквозь дрёму Зяпин услышал голос декана.
Антон вошёл в кабинет и, осмотрев торжественно заседающую комиссию, сразу обратил внимание на то, как Пападохин наклонился к уху Зяпина и что-то ему сказал, кося глаза в сторону Антона.
- Ну, так что у нас здесь? Вроде всё в порядке? - вопросил директор, утомленно потягиваясь в кресле и обращаясь к декану.
Последний и рта не успел раскрыть как Зяпин будто кинувшись в холодную воду, оттого и несколько громковато произнёс:
- Тут к нам поступил запрос из Таджикистана. Республиканскому Университету требуется преподаватель немецкого языка!
 - Ну и что? - недовольно откликнулся директор и с удивлением посмотрел на Зяпина.
 - В связи с этим  есть предложение рекомендовать на это место Антона  Окаёмова, - добавил Зяпин и дружелюбно с улыбкой посмотрел на Антона и, как всем показалось, даже ему подмигнул, мол плохого, старик, не порекомендую.
И, не выпуская из рук инициативы, продолжил:
 - Вы спросите, почему? Отвечу! Во-первых, Окаёмов не москвич. Во-вторых, как я знаю в настоящее время он свободный человек.
 Кто-то из комиссии поинтересовался:
- Как это понимать? Он что разве был под следствием?
- Да нет! - поморщился Зяпин. - Я имею в виду, что у него в Москве нет родни. И, наконец, самое приятное, Антон, ты уж извини меня, что я так к тебе обращаюсь.
 Зяпин даже встал со стула и, поправив несколько нервно галстук, продолжил:
- Мы ведь знаем тебя как бессменного и очень хорошего руководителя туристической секции нашего Института. Считай, лучшие фото-стенды по Кавказу и лыжным походам по Хибинам за тобою. И не секрет, что ты большой любитель путешествий, а потому мое предложение тебе должно прийтись по сердцу. От себя я могу сказать одно - Таджикистан страна редкостной красоты! Прошу поверить мне как очевидцу. Я уже не говорю про Памир! А какие там Фанские горы! Сердце можно там оставить. А какая весна! А осень! Какие цветастые базары, Боже мой! Картины Веласкеса бледнеют перед ними. Вдохновенно пел Зяпин.
- Это у нас в Москве девять месяцев зима, а остальное лето. Там всё наоборот. И потом… – он обвёл всех своим торжествующим взглядом, как бы призывая всех поддержать его идею и, порозовев от волнения, добавил:
- Разве всё на Москве клином сходится? Помните, как великолепно выразился наш Владимир Владимирович - «Коммунизм… это молодость Мира… и его возводить молодым!». Если я в чём-то ошибаюсь, тогда поправьте!
 Сказал и уселся на стул.
Директор, выслушав энергичную тираду, касающуюся красот Таджикистана, где он никогда не был, а заодно и о его метеорологических условиях вкупе с критикой западноевропейского художника, с удивлением воззрился на декана. Он не любил рассматривать неподготовленные к обсуждению вопросы, а потому спросил:
- Какие-то изменения произошли, Анатолий Иванович?
 - Я не в курсе дела, - ответил декан, - на предварительном распределении Окоёмов был рекомендован в издательство Иностранной литературы, поскольку заявка предусматривала знание двух языков немецкого и испанского, а его кандидатура точно соответствовала этому требованию. Что же касается заявки из республики Таджикистан, то я впервые о ней слышу.
 Привычным движением руки он поправил на носу очки в тяжелой оправе, потом среди бумаг, лежащих перед ним, отыскал нужную и передал её директору. Тот, близоруко просмотрев, молча вернул обратно, после чего воззрился на Зяпина, как бы ожидая от него дополнительных разъяснений по поводу появившейся на карте страны новой точки, куда следует отправить их выпускника.
 В третий раз за этот день Зяпин ощутил сухость во рту, потому что сейчас следовало сказать что-то неотвратимо убедительное. Но на размышления у него не было времени, разве что для блефа.
В принципе, он допускал его употребление и, прежде всего в партийной работе, но только ради достижения важной цели вроде Коммунизма. Поскольку эта цель была благородной и как бы полезной для общего дела, то в её блефе он не видел ничего дурного, а тем более унизительного для себя.
Более того, вся деятельность Парторга так или иначе блеф предусматривала и по большей части оптимистический или, проще говоря, радостное враньё. Даже по мелочам. Когда же следовало врать по-крупному, то он получал на то указания сверху, как бы некую индульгенцию, чтобы совесть партийца была спокойна.
 Как бескомпромиссный боец идеологического фронта, он считал вправе раскрашивать согражданам ту жизнь, которая их ожидает впереди, держа в уме ленинско - троцкистский тезис - «Чем нам хуже сейчас, тем мы ближе к лучшему Будущему». При этом, как человек далеко не глупый, он пользовался самой солнечной палитрой красок извлечённых им из очередных постановлений Политбюро и его Правительства, видя во вранье лечебно-психологический смысл. Нечто подобное с успехом применялось и в психиатрических больницах страны
Находясь в каком-нибудь подмосковном задрипанном сельском клубе, переделанном, как правило, из не порушенного до конца храма, Зяпин с амвона вещал колхозникам о той благодати, которая благодаря заботам Партии изольётся на них уже в конце очередной Пятилетке, в крайнем случае, в начале следующей.
 Его зрители, доставленные в клуб под строгим оком колхозного Парторга, сидели, зябко кутаясь в свои дореволюционных времён шушуны да телогрейки немногих сыновей вернувшихся с Великой Отечественной Войны и по своей хмурости и какой-то отрешённости от Мира сего, да и по своему обличию не отличаясь от зеков.
И, глядя на их заскорузлые, навсегда уставшие от работы руки, которые похоронно лежали на коленях, он пел им о Солнце, которое вот-вот взойдёт над  страною, а стало быть, и над ними; обогреет их и одарит своею Благодатью. А эта Благодать (он любил звучание этого слова) будет изливаться на них в виде дороги, по которой им можно будет в распутицу добраться до станции, чтобы съездить в Москву за макаронами и сушками. Или поможет, наконец, построить новое картофелехранилище, которого за полвека крестьянского труда при Советской власти они так и не осилили. И пока они уставшие за день, слушали залетевшего к ним московского соловья, его шофёр Никита Прохватилов, поместив директорскую машину у церкви, сладко похрапывал, за валясь на заднее сидение автомобиля…
 Иногда обрисовывая ближние, а чаще отдалённые перспективы развития процветающего в стране сельского хозяйства, он приводил колхозников прямо таки в замешательство, повествуя о величине вложенных средств и размахе строительства по оживлению Закаспийских безводных пустынь Устюрта и Сарыкамышской впадины. Тогда его просто прорывало – и пошло, поехало! И что в конце пятилетки в каждой избе будет газ, и что колхозники будут зарабатывать на трудодень не меньше чем рабочие на заводе, и что их с радостью будут принимать здравницы Кавказа, Крыма и прочее, прочее в том же духе.
 Конечно, Зяпин понимал, что пропаганда планов Партии, а точнее её мечтаний или газификация даже одной подмосковной деревеньки вещи сугубо разные.
 Если слушатель, промыкавшись в этих Пятилетках, так ничего и не обретя кроме бедности, выражал очень осторожное сомнение в реальности выполнения столь грандиозных задач, то он, Парторг Института, получал право на враньё по-крупному. Тогда он театрально хмурил брови. Так мог делать строгий отец, неожиданно обнаружив в дневнике сына вместо ожидаемой пятёрки двойку. Затем обиженно просил сомневающегося более подробно ознакомиться с программой Партии и Правительства, которая вопреки международным и доморощенным скептикам будет непременно выполнена, а по отдельным показателям даже и перевыполнена! И слушатели, для приличия теребя озябшими пальцами бумажные странички очередных опусов Политбюро и его Правительства, лежащих на их коленях, согласительно покачивали головами и более не осуждали его фантазий, полагая, что у каждого есть своя работа: одним сажать и убирать картошку, а другим безбожно врать.
И эти беспаспортные граждане, живущие вне закона, как крепостные Советской власти ХХ века, по широте своей русской души и беспредельному терпению прощали ему эту беспардонную ложь..
Кирилл Михайлович Зяпин был вовсе неглупый человек, а потому прекрасно понимал, что они могли смотреть на него как на дуралея, который оторвал их от домашних забот. Он догадывался, что умудренные всей своей жизнью колхозники лучше его сопляка знали, что его доклады, представляющие собою хлёсткую компиляцию обещаний из статей газеты «Правда» и журнала «Большевик», не что иное, как обычная пропагандистская Коммунистическая баланда.
 Он тоже знал, что ничего не будет ни у них, ни у их детей. Даже внуков, если они останутся здесь, на этой ничейной и давно постылой для Советской власти русской земле, дотла разорённой и обезлюдевшей после Гражданской войны, Военного коммунизма, Коллективизации и прошедшей страшной Войны, на которой погибло, по грубому прикиду более 40 миллионов человек. Плюс гибель населения, как результат политического руководства страною от 1917 года на день начала Великой Отечественной Войн, а это ещё 21 миллион, и того 61 миллион граждан России от 180 миллионов при батюшке Императоре.
 Иными словами, руководство Россией большевиками обошлось её народам гибелью 33% работящего населения.
 О чудовищной потере народа власть предпочитала помалкивать, по возможности затирая эту национальную трагедию своею ложью. Он видел, как чудовищно обезлюдило сельское население страны, а соответственно оскудела своей не ухоженностью и земля.
 Да и откуда чему быть? Земля требует сноровки и силы. А где эта сила? Сила была в руках их детей, но одни под руководством опять же Советской власти не считано погибли или стали инвалидами на Великой Отечественной Войне, защищая свою Родину, а те немногие, кто остался в живых, постарались больше не возвращаться в эту «Зону» постоянных нехваток и нищеты, доверив её своим стареющим родителям. И по мере того как те уходили в свои могилы, мертвела русская земля, и тихо умирали деревни и сёла…
 С такими мыслями Зяпин мог предстать хоть перед самим Господом. Только где он? И есть ли Он вообще? А Рartei genossen, то есть партийные товарищи, они рядом и незримо их ярое око!..
На посошок, хватив с Председателем или бригадиром по стакану деревенской убойной бражки, Зяпин отбывал домой. Пока машина мчалась по ночному шоссе в Москву, он расслабленный хмелем, тоже понимал, что как всегда ни хрена дельного Партией не будет сделано. Разве что прокопают очередные каналы в солончаках какого-нибудь Устюрта или сварганят очередное водохранилище на месте черноземных пашен, или ещё что-то в этом роде. Благо, безотказной рабочей дармовщины навалом, да и такая работа особого ума не требует. И всё же, вспоминая устремлённые на него из церковного полумрака глаза колхозников, он всякий раз удивлялся жившей в них Вере на иной исход их жизни. Вот тогда ему становилось по-настоящему стыдно…
 Только эти редкие мгновения просветления с годами становились всё короче.
Он честно мог признать, что вряд ли есть ещё на планете цивилизованный народ под стать русскому, который готов совершать чёрт знает какие дела лишь во имя какой-то почти мистической Веры в слова таких краснобаев как он, Кирилл Михайлович Зяпин.
Под уютное покачивание автомобиля он сладко задрёмывал на заднем сидении и просыпался, когда шофёр, затормозив около его дома, говорил:
– Кирилл Михалыч! Дорогой! Приехали.
 Он сонно раскрывал глаза, чувствуя, как затекла его задница. На прощание по панибратски хлопал шофёра Никитку Прохватилова по плечу, говоря «бывай!» - и чуть пошатываясь по причине затёкшего тела от неподвижного сидения, направлялся к подъезду своего дома...

И пока директор мусолил его своим взглядом, Зяпин решал: блефануть или не надо? А вдруг себе яму выроешь? Что тогда?
Пауза неприлично затягивалась.
 «А была, не была» - решил он.
- Это просьба Отдела науки ЦК Таджикистана.
 Воцарилась тишина, которую тотчас нарушил Пападохин, сказав:
- Да, я получил такую телефонограмму, думаю, что без внимания, её оставить нельзя!
 Декан с удивлением посмотрел на него.
- Можете мне поверить, Анатолий Иванович, - добавил Пападохин и затих.
«Ай, да молодец Дарий Самсонович - мелькнуло в голове Зяпина, - удачно подыграл вранью!»
- Насколько мне известно, - продолжил Пападохин, - в Таджикистане довольно много граждан немецкой национальности. Для интереса скажу: там, в одной из библиотек, я даже держал в руках томик «Евгения Онегина», переведённый  на немецкий язык. Даже до этого дошло дело…
Кто-то его бесхитростно спросил:
- Это бывшие военнопленные что ли?
- Да нет, обычные переселенцы с Поволжья. Во время Войны их для профилактики рассеяли по Средней Азии и Сибири, чтобы не кучковались, - ответил Пападохин.
- Ну, так как? Поддержим просьбу ЦК Таджикистана? - пёр в лобовую Зяпин.
- Как твоё мнение, Окаёмов?
 Антон никак не ожидал такого поворота. Конечно, он любит путешествия, но не до такой же степени, чтобы броситься чёрт знает куда.
 Его молчание некоторые члены Комиссии расценили как некое колебание, после которого Окаёмов и впрямь мог бы согласиться отбыть в Азию поближе к вершинам Памира.
- Ну, хорошо, - сказал директор, - допустим, что Окаёмов согласится на этот вариант, допустим. А кого тогда направим в издательство?
 Все промолчали.
- Так кого направим? - повторил он вопрос и посмотрел на декана.
 И тут у Зяпина сдали нервы. Он поторопился, а надо было выждать, использовать паузу, пустить вопрос на самотёк, а там, глядишь, в словесной окрошке всё бы и сладилось, а он вместо этого ляпнул:
- Можно рекомендовать Владлену Арестову!
- Почему так? - спросил декан, и по его лицу было видно, что он раздражен намечающимся пересмотром вакансий.
- А вот почему: она москвичка и не отяготит Издательство квартирной проблемой!
Возникло тягостное молчание. Происходило нечто не очень приличное.
- Антон? - обратился декан по-отечески к Окаёмову, - пожалуйста, выйди пока в коридор, мы тут разберёмся и потом тебя пригласим.
 Когда Окаёмов вышел и прикрыл за собою дверь, в зал и проскочил чёрт, которого утром в радости помянул Зяпин, правда, в облике доцента Софьи Израилевны Спивак. Так в последствие Зяпин оценит её роль…
 Надо сказать, что студенты факультета романских языков относились к ней более чем уважительно. Прилежные, как это не покажется странным, ценили её за строгость и пунктуальность, а более всего за её умение найти в языке нечто завлекательное, а потому её занятия никогда не были им в тягость.
Не очень прилежные студенты, а были и такие, если её и не любили, то уважали за какую-то искреннюю беззащитность перед их ленью и желания втянуть их в работу, не считаясь со своим временем. Её прямолинейный и независимый характер, постоянное стремление к справедливости, конечно, в её понимании, нравилось далеко не всем. И хотя она была прекрасным лингвистом и очень знающим педагогом, мира и тишины в её жизни не было.
 Упорное сопротивление под тем или другим предлогом не вступать в Партию строителей Коммунизма, с одной стороны, и наличие в её трудовой анкете пятого пункта, с другой, делали доцента Спивак в глазах институтской партократии как бы невидимым глазу изгоем.
Различные научно-космополитические шабаши с дурным привкусом антисемитизма, унизительного для ушей русского человека, которые устраивались в стране Вождём всех Народов со своими подручными холуями, тем или иным боком непременно затрагивали и доцента Спивак как, впрочем, и всякого гражданина, не скрывающего своей  еврейской национальности…
- Извините! - громко произнесла Софья Израилевна.
 Было видно, что она волнуется, отчего даже встала со стула и, откинув со лба седую прядь волос, как полководец осмотрела предстоящих участников боя.
 - Насколько я помню, уважаемые коллеги, - продолжила она красивым хорошо поставленным голосом педагога лингвиста, - в заявке, присланной от издательства Иностранной литературы, значилось, что специалист должен владеть испанским и немецким языками. Или я ошибаюсь? Конечно, такое языковое сочетание несколько необычно, но Антон Окаёмов единственный кто им владеет, и я бы добавила - вполне профессионально! Что же касается кандидатуры Арестовой, то здесь очевидное недоразумение. Насколько мне известно, она старательная, средней успеваемости студентка, но по специальности «французский язык», а причём тогда испанский и немецкий? Получается так, - она повернулась к директору и, глядя на него, добавила, слегка усмехнувшись, - нас просят прислать им Ерёму, а мы шлём Кузьму. Если будем так беспардонно поступать, то марку нашего Института вряд ли будут уважать!
 Все разом заговорили. Директор постучал по графину карандашом, призывая к тишине необходимой для обдумывания.
- Так какие будут идеи? Прошу по порядку! - обратился он к присутствующим.
Первым слово попросил заведующий кафедрой Марксизма – Ленинизма Еремей Адольфович Дёров.
- Я не согласен с уважаемой Софьей Израилевной, – начал он, поднявшись со скрипом со стула. – Дело в том, что это Издательство находится под патронажем ЦК Партии, а потому даже хорошее знание языков не освобождает будущего сотрудника от полноценных знаний в области политической культуры. А вы посмотрите, какие отметки по наиважнёйшему предмету имел студент Окаёмов?
 Он извлёк из лежащей перед ним кожаной папки листок и стал зачитывать отдельные фрагменты досье.
- Вот у меня зафиксировано, что на семинарах был невнимателен, систематические пропуски лекций, отсюда сплошные тройки на экзаменах. Это уже не говоря о двух, - он перевернул страничку, - переэкзаменовках по этому предмету!; И потом на моей и, полагаю, вашей памяти Окаёмов единственный выпускник Института, который не получил аттестат с отличием по причине единственной тройки. И по какому предмету?! Как вы думаете?
 Дёров торжественно обвёл всех своим взглядом, выдержал для выразительности паузу и только после этого печально сообщил:
- По Марксизму - Ленинизму! Дело уже прошлое, но он даже вступил в комсомол не в школе как все, а только на четвёртом курсе Института! Вопрос напрашивается сам: а не есть ли в этом вызов? А? Или даже протест?! Если это так, то нужно подумать и об идейном реноме нашего Института! В качестве самокритики, как заведующий кафедрой, я признаю и свою вину в слабой политической подготовке студента Окаёмова. Но вряд ли такой сотрудник, даже блестяще владеющий своею специальностью, может заинтересовать эту организацию. Тем более в наше время острейшей идеологической борьбы с силами Империализма и Космополитизма.
 Он сделал паузу и добавил, посмотрев на доцента Спивак:
- И оголтелого Сионизма!
 Зяпин с благодарностью посмотрел на Дёрова, который, впрочем, его тоже не оставлял без трояков.
 «Надо же и не поймёшь, от кого будет подмога», - подумал он.
- А какая марксистская подготовка у студентки Арестовой? - спросил Дёрова кто-то из комиссии.
- Великолепная! Дай Бог такие знания каждому студенту! - торжественно ответил Дёров.
 Пока Еремей Адольфович излагал своё понимание роли его предмета в судьбе человека, Зяпин достал из кармана чистый носовой платок, из бокового кармана очки и тоже приступил к протирке их стёкол, как бы всем своим видом показывая: я предложил вариант, а там как хотите, что решите тому и быть.
 Конечно, такого облома он не ожидал и теперь клял себя за то, что вовремя не вывел под каким-нибудь предлогом из Комиссии эту настырную еврейку:
- Вот теперь, распердяй, и хлебай полной ложкой говно! Думать надо головой, а не задницей! - ругал себя Зяпин.
 Однако суровая самокритика никак не отразилась на его лице. Внешне он был спокоен, как сфинкс. Но только внешне. Внутри него уже прослушивался глуховатый, не очень разборчивый голос Барандыкина, предлагавший ему помощь, от которой он по глупости отказался в важный момент своей жизни.
«Дурак всегда самонадеян, - продолжал себя корить Зяпин. - А может всё же пронесёт? Бывают же чудеса на свете? Бывают. Да только для умных!»
 И опять Софья Изральевна встряла со своим мнением. На ряде примеров, которыми была забита её голова, она рельефно, не без доли легкой иронии, доказала, что знание или незнание так называемых основ Марксизма – Ленинизма не имеет никакого отношения к любой осмысленной трудовой деятельности человека. В том числе к профессии лингвиста – переводчика, намекая на несостоявшийся опус Великого кормчего страны в области языкознания, тело которого, уважаемый читатель, ещё и поныне не совсем остыло во многих людских душах.
 Из сказанного следовало, что направление должно остаться за Окаёмовым.
- Кроме того, если мне не изменяет память, – продолжила Спивак, – в направлении от Издательства не значилось, чтобы кандидат имел московскую прописку. Стало быть, проблему жилья, как я понимаю, они решат и без нашей с вами заботы.
 Доводы Софьи Израилевны в пользу кандидатуры Окаёмова произвели впечатление, чем тотчас решил воспользоваться директор, чтобы закончить обсуждение этого щекотливого и даже опасного вопроса.
Зяпин почувствовал, что просьба секретаря Райкома окончательно зависает в пустоте, и решил попытаться продолжить дискуссию, авось из словесной перепалки, что-то и получится, а потому, придав голосу несколько жестковатую интонацию, что должно было обозначать только одно - Секретарь Партбюро Института недоволен. Он поднялся со стула и, обращаясь к директору, сказал:
 – Я тоже удивлён, что товарищ Спивак может так принципиально недооценивать роли Марксизма – Ленинизма в становлении молодого специалиста, как личности, как советского гражданина! Это, во-первых, а во-вторых, я уже говорил: «на Москве что ли клином всё сошлось?!»
 Сказал с хмурой ухмылочкой, чтобы осадить несогласных с его предложением.
И опять заскрипел стул. Это поднялась во весь свой маленький рост Софья Израилевна.
- Прошу меня извинить, коллеги, и вы, Кирилл Михайлович, если я сейчас буду вещи называть своими именами. Я не знаю, кто родители студентки Владлены Арестовой и знать не хочу. Но боюсь, что под личиной заботы о воспитательной роли Марксизма – Ленинизма и, надеясь на наше равнодушие, кто-то хочет протащить законы телефонного права, попросту блата!
 Она ещё что-то хотела сказать, но Зяпин ей не дал.
- Софья Израильевна!!! - вскипел он. - Вы говорите, да не заговаривайтесь! Кто вам дал право так оскорблять уважаемых людей?!
 Его лицо полыхнуло гневом человека, оскорблённого в самых святых чувствах. Тем не менее, она не отвела своего взора от его бешеных глаз, а лишь смиренно обращаясь как бы ко всем, спросила:
- А вы что, Кирилл Михайлович, так ничего и не поняли? По-моему, это очевидно для всех, к сожалению, кроме вас. Скажите, товарищ Зяпин, ну с какой стати вы пытаетесь пропихнуть, как я полагаю, ваше протеже со знанием французского языка, а того, кто нужен для Издательства пытаетесь отправить к Фанским горам?
 Все засмеялись, уловив двусмысленность сказанного. А потом вдруг спросила и очень даже мило:
 - Кирилл Михайлович, а что Фанские горы это там, где начинается Памир? Или где?
 Он тупо воззрился на неё, потом подчёркнуто злобно ответил этой жидовке, которая его окончательно достала:
 - Да, именно Памир! Географию своей страны ; слово «своей» он выделил интонацией, - положено знать!
 Директор понял, что надо торопиться заканчивать эту дискуссию, возможно, с вредным для Института прогнозом.
 «Пока за Арестову вступились два доброхота, - подумал директор, - это сегодня! А завтра?»
 Он постучал по графину карандашом, обращая на себя внимание.
- Итак, коллеги, как я понял, против уровня профессиональных знаний Окаёмова особых замечаний нет? - подытожил директор и даже наклонился несколько вперёд, чтобы окинуть взглядом всех сидящих и удостовериться в единстве мнения.
 Все молчали.
- Что же касается отсутствия у Окаёмова интереса к политической литературе, я правильно выразился, Еремей Адольфович? - сказал директор, обращаясь к Дёрову. - Глядишь, он и проявиться в нужный момент. Верно ведь?
- Так что пригласите Окаёмова!
Антон вошёл в зал, не ожидая для себя ничего хорошего, но, увидев на лице декана улыбку, успокоился. 
- Вот, Антон, распишись и получи своё направление в Издательство, - сказал Анатолий Иванович и пожал ему крепко руку. - Успехов тебе! И позови нам следующего.
Когда он вышел в коридор, его обступили ребята. Вопрос был один - ну как?
- Всё в порядке! - ответил он и помахал бланком с направлением.
- А из-за чего там заминка то вышла? - спросил кто-то из ребят.
- Да не знаю, вроде всё нормально!
- Зато я знаю! Стороной слышал, - сказал староста группы Димка Косорезов. - Не то Цековскую, не то КГБевскую дочку хотели по блату пропёрнуть на место Антона. 
- Димка! - возмутилась одна из стоящих девушек. - Ну что у тебя за выражения, пропёрнуть? Когда ты отучишься от своего словесного изобретательства!
- А ты считаешь, что оно не подходит? - огрызнулся Димка. - Помяни моё слово, всё равно её пропёрнут, если не сейчас, так потом! А пока вы балаболили попусту, я приоткрыл дверь и всё видел. Хорошо, что наша Софья вступилась за Антона. А Зяпин далеко пойдёт, вплоть до ЦК, а может и Политбюро. Такие прохиндеи у нас в цене, - гневно закончил Димка.
- Ну, хватит трепаться, - сказала та же девушка. - Нашёл место. Иди, вроде тебя вызывают!
И Дмитрий Косорезов исчез за дверью.
 Антон решил дождаться окончания распределения, и уже потом вместе отправиться в какое-нибудь кафе, чтобы отметить важный этап их жизни.
 Последнее замечание Димки Косорезова, что Зяпин далеко пойдёт, для Антона не было откровением. Но то, что он увидел сегодня, не столько его обескуражило, сколько отрезвило от той квасной благодати, которая начинает окутывать человека до того момента, пока он не касается как писанных, так и неписаных законов родного отечества, которыми Окаёмов за свою недлинную жизнь уже успел нахлебаться досыта.
 Но время шло, а оно, как известно, лучшее лекарство от тягостных воспоминаний, да и верить человеку всегда хочется в лучшее. Но сегодня он понял, что всё осталось на своём месте - беспардонная наглость Парторгов Зяпиных и бескорыстная человеческая доблесть доцента кафедры романских языков Софьи Спивак.
- Лёгок на помине, - подумал Антон, видя, как из кабинета быстрой походкой вышел Зяпин.
Он остановился и начал оглядываться кого-то ища. И, увидев Антона, тотчас направился к нему, по-братски улыбаясь. Подойдя, как бы на правах старого товарища, он притянул его к себе за пуговицу пиджака и сказал, продолжая улыбаться:
- Отойдём в сторонку, старик, разговор есть.
Честно говоря, Антону сейчас не хватало только Зяпина, а потому, хмуро спросил его:
- А в чём дело?
- Ты знаешь, старик, - начал Зяпин, сделав вид, что ничего не заметил, - я, ведь тебе лакомый кусочек предложил, а ты, чудак, отказался.
- Мышке тоже в мышеловку подкладывают лакомые кусочки, даже колбаску! - с презрительной усмешкой  ответил Антон.
- Это не то. Не с чужих слов я расписывал тебе Таджикистан. Я там пяток раз гужевался на семинарах от ЦК Комсомола. Хорошее было времечко! Так что уж поверь мне, - всё в разрезе видел. Вот, честно, будь я сейчас свободен, непременно бы туда махнул. Красота нестерпимая, что весною, что осенью! А какие там базары, ёлки моталки! Чего только нет! Правда, фиников нет, но зато какой инжир! Персики в два кулака! Ну, а гранаты так те в четыре, таких ты в жизни не видал и не увидишь. А с лета до самой зимы горы харбуза-тарбуза. Это на фарси дыни с арбузами. Я уже не говорю про виноград. В Москве, чем торгуют? Крымской или молдавской кислятиной. Одним словом Массандра! От одного вида этой зелени скулы сводит! А там летом – джаус! Да ещё какой! В руки гроздь брать страшно, того гляди, тут же золотым соком в лицо брызнет. А чёрный тагоби или розовый тойфи! Господи, что за прелесть этот тойфи! Считай, с осени и до весны сочен! Ну, кто такую красоту ещё видел? Да, никто! Понятно, в Кремле её потребляют. Но на то он и Кремль. И главное - всё дёшево, всему двугривенный цена! Ты подумай, может это путешествие тебе придётся по душе? И потом - это же не на всю жизнь, - вещал Зяпин чуть не захлёбываясь от возбуждения.
Антон молча слушал, что ему говорил Зяпин, не проявляя никакого интереса.
- А потом? - Зяпин перешёл к тяжелой артиллерии. - Какие там девушки, особенно метиски, глаз не оторвёшь! Этакие космические Аэлиты ни дать, ни взять - прямо из романа Алексея Толстого «Аэлита»! Но на таджичек, брат, глаз не клади, там с этим строго, своих найдёшь! Так что, старик, думай! Помни, судьба дуракам дважды не улыбается!
И он опять нежно притянул за пуговицу к себе Антона.
- А что, в том Университете преподают только немецкий язык? - вяло поинтересовался Антон.
- Ну, почему же! Есть английский, фарси, может и ещё что! ; врал Зяпин.
- А испанский?
 Зяпин рассмеялся.
– Ну, ты даёшь Окаёмов! Да на хрена тебе перегружаться работой! Ты что, хочешь стать доходягой вроде Спивак? Я же тебе сказал - там горы, Фанские горы!
 Сел на автобус и через час такая горная глухомань, просто Рай для скалолаза! На склонах те ещё тюльпаны, которые мало кто и видел. Или те же нарзанные источники и тут же ирисы из-под снега! Тебе чего? Собрал компанию. Мне тебя этому не учить? А ещё палатка, гитара, ну, жратва, конечно, шашлыки – машлыки, спальный мешок на двоих, - он подмигнул ему как опытный человек, - и в горы! А это восхождения, ледники, бушующие реки и красоты, которые, если не увидишь, то и во сне не приснятся. Ну, а испанский, чтобы не забывать будешь почитывать литературу, но уже в удовольствие, без обязаловки. Кое-какую периодику на испанском буду тебе лично слать...
 Кто знает, может быть, Антон и променял бы размеренную жизнь сотрудника толстого литературного журнала на полную романтики просветительскую деятельность за Великими пустынями и горами, в далёком Таджикистане, если бы Димка Косорезов не рассказал, что слышал и видел. Если бы не узнал, что за него мужественно вступилась Софья Израилевна, которая много внесла в его голову не только знание испанского языка, но и культуру этой древней и очень красивой страны, которая каким-то чудным образом очень редко, но всё же иногда появлялась в его снах. Страны, давно отгороженной от его глаз и памяти неприступной стеной, именуемой диктатурой Франко…
 Как не был молод Антон Окаёмов, но и он понял, что в Таджикистане испанский язык вовсе не нужен, а раз так, то он со временем в нём истает, как апрельский снег, а значит, все усилия Софьи Израилевны пойдут прахом, а этого ему не хотелось. Но теперь он имел в руках документ, который давал ему независимость, по крайней мере, от Зяпина и ему подобных, а потому, глядя в его глаза, спросил:
- А что на Комиссии Софья Израилевна говорила про меня?
- Да, ерунда! Ну, сам посуди, что она может сказать? Ты что забыл, как она на занятиях из вас души вытряхивала? Как вы раз по пять диктанты переписывали! Забыл?!
- Нет, не забыл, - с усмешкой ответил Антон.
- Так что же она говорила? – повторил он вопрос.
- Поддакивала Дёрову, сожалела, что ты мало обращал внимание на Марксизм, за что и поплатился дипломом с отличием.
- А ещё что? - допытывался Антон, видя, как у Зяпина начали бегать глаза.
Зяпин поморщился, как будто его спрашивали о чём-то неприличном, и добавил:
- Сказала, что тебе будет трудно работать в Издательстве, считай, пожалела тебя.
- Что, так и сказала, что труднее, чем Арестовой с её французским языком? - спросил Антон с усмешкой, глядя в глаза Зяпина.
Тот ничего не ответил, улавливая какое-то иное течение мыслей в голове Окаёмова. И пока Зяпин размышлял, с какого бока к нему ещё подкатиться, Антон и выдал:
- Так это вы ради Цековской или какой там ещё дочки в холуя превратились?
- Не понял?! – сурово произнёс Зяпин, отпуская пуговицу Антона.
- А чего тут понимать? Владлена Арестова дочка одного из чиновников не то ЦК, не то КГБ. Это и вам было известно. А вы этого, оказывается, и не знали? Вот только мне интересно, за какую будущую мзду вы взялись пристроить её в Издательство? Никак бескорыстно?!
 Антону вдруг стало хорошо и весело и от умных, пронзительных глаз тёти Софы, так они называли между собою доцента Спивак, которые вдруг привиделись ему, и оттого, что он её не предал в чём-то главном, а стало быть, и себя. И как не подсовывал ему под ноги Зяпин арбузную корку в виде восточных красавиц, роскошных базаров и поднебесных Фанских гор, он на ней не поскользнулся.
 И тогда он засмеялся громко и счастливо для себя и вызывающе нахально, для Зяпина. Потому что этот недоучка и будущий политический прихлебатель, а значит и бездельник попытался не только унизить в чём-то по-человечески важном его учителя, но ещё и бессовестно оболгать. И тогда Антону захотелось сделать нечто такое, чтобы это запомнилось Зяпину на всю жизнь.
 Его мысль сработала мгновенно, как предохранитель пистолета. Казалось, она терпеливо дожидалась именно этой минуты.
- Ребята! - вдруг громко позвал, слоняющихся по холлу студентов. – Все подойдите сюда! Парторг Института Кирилл Михалыч Зяпин хочет сообщить нам очень интересный факт!
 Теперь уже Антон, глядя в лицо Зяпина и дружески улыбаясь, фамильярно притянул его за пуговицу пиджака, но не из ласковых чувств, а чтобы задержать его при себе хотя бы на малость.
 Зяпин почувствовал что-то неладное и даже отпрянул от него, но было уже поздно, их уже окружили любопытные. Были здесь не только старшекурсники, но и первокурсники с второкурсниками, которые пришли сдавать учебники в библиотеку и случайные абитуриенты. На призыв Окаёмова, из любопытства подошла даже директорская уборщица с ведром и тряпкой в руках. Наверное, был здесь и чёрт, который и затеял этот балаган, но он был невидим.
Не теряя времени, Антон, обращаясь к Зяпину, вдруг громко и отчётливо произнёс фразу по-немецки. И тут Зяпин от неожиданности сразу растерял в ней половину слов. В голове застряли какие-то её обломки, среди которых валялись Wаrum, Weshalb, потом ни к селу, ни к городу, как айсберг всплыл Сергей Есенин и, наконец, как он понял, образовалась правильная Perfect форма, в которой значение глагола кitten было им и вовсе забыто. Антон ещё раз её повторил.
 - Не понимаю! - раздраженно произнёс Зяпин, на всякий случай, отстраняясь подальше от Окаёмова. - Если хочешь выпендриваться перед девочками, то я тут причём?!
- Да я вижу, вы ничего не поняли, Кирилл Михалыч?! - весело возвестил Антон. - Я хотел вас спросить приватно, зачем вы в институтском сортире на стене стихи Есенина замазываете?
- Чем замазываю?! - спросил вконец растерявшийся Зяпин.
- Понятно чем – не говном же, а белилами! - ответил Антон и рассмеялся.
В толпе сначала затихли, а потом захихикали. Удар для Зяпина был столь оглушителен, что он даже не почувствовал всего того унижения, которое преподнес ему сам чёрт уже в облике Окаёмова.
 «Ах, ты, какая зараза!!! - пожаром металось в его голове. – Значит, этот полукровка еврей, дери его мать, тихой мышью восседал на толчке и всё видел что ли? Как же это просмотрели такого негодяя! Сейчас я ему выдам оплеуху, чтобы его наглую морду перекосило! Сволочь этакая!!!».
Но в него уже вперились глаза студентов. Из-за их ухмылочек ничего не лезло в его голову. Ответить Окаёмову грубо или похабно, значит окончательно унизится перед этим пащёнком.
«Нет! Лучше промолчать и тем заглушить любопытство свидетелей. Тогда эти сопляки и соплячки, окружившие их, воспримут это как возмутительную и хамскую ложь, а Окаёмова как подколодного гадёныша!»
А потому Зяпин только и сказал сквозь зубы, злобно сверкнув глазами:
- А ты, Окаёмов, вижу, человек не нашей породы, а той!
 И он даже качнул головой, возможно, в сторону злобной Америки, а может быть и враждебной Европы.
- Вы совершенно правы, Кирилл Михалыч! - громко ответил Антон, – не вашей. И никогда ей не буду!
 Но это он уже крикнул вослед удаляющемуся по коридору Парторгу Института, который и не догадывался, что его ещё ожидало к вечеру.
 Как говорится, не поминай всуе ни Господа нашего, ни чёрта!..
 Директорская уборщица, ничего не поняв в словесной перепалке, покачала головой в осуждение всего услышанного и, подхватив ведро, пошла дальше.
 Зато всё поняли ребята, а Димка Косорезов даже восхитился:
- Ну, ты даёшь, Антошка! А я ведь не верил. Думаю, а на хрена это ему!
- Ну почему же на хрена? Сегодня «...Я Маркса не читал ни при какой погоде...», а завтра начнут с интересом почитывать в оригинале Генриха Бёлля, да ещё цитировать его «Бильярд в половине десятого», а это как ты уже знаешь - «не принимайте причастие буйвола!» и тому подобное. Тут и дурак догадается, кто этот «буйвол»!
- И ты что же видел, как он малевал? - продолжил допрос Димка.
- Да нет, конечно, он ведь осторожный. А обнаружил я это случайно. Помнишь тот стенд, который мы оформляли в прошлом году в кабинете Партбюро - «Коммунизм это молодость Мира и его возводить молодым», за него ещё Институту районную грамоту дали?
- Помню! - ответил Димка. - На него ещё ушло ведро красок.
- Нам тогда не хватило то ли гуаши, а может клея. Я и порылся в Парткабинете по углам: может, что и найдётся, и обнаружил за сейфом банку с масляными белилами, а рядом ещё мокрый от краски валик. Тут меня и осенило, - не им ли замазывали на днях в институтском сортире фрагменты из есенинской «Голубая родина Фирдоуси»?
 Все засмеялись.
- А что дальше?
- Остальное было делом техники, - ответил Антон. - Я размолол не очень мелко сухой зелёной акварельной краски да чуток и посыпал на валик и в банку с белилами. Оно не заметно, а если потом валиком катать по стене, то цветные точки кое-где будут видны. Так оно и получилось. Может, и не сам Зяпин им красил, но без его указаний не обошлось, это точно!
 На этот раз у Димки Косорезова даже не хватило сил на восторг, и он вполне серьёзно сказал:
- Ты, Антон, пожалуй, не в том Институте учился. После того, который опекает Лубянка, тебе бы цены не было! Ну, ты даёшь!!!
 Все опять рассмеялись.
 - Ну, что? - обратился Антон к Косорезову, - распределение закончилось, контора закрыта, куда едем?
- Девицы предлагают податься в Парк культуры Горького…
 - Согласен. Как говорили древние «Panem et circenses!» – хлеба и зрелищ!

2

 Выходка Окаёмова окончательно испортила Зяпину настроение и без того уже не благостное.
 «Ну, паскудник! Как же он сумел это узнать?!» ; никак не мог успокоиться Зяпин, проходя ледоколом через толпившихся студентов, чувствуя спиною упертые в него взгляды.
 Только в конце коридора, когда он остановился у своего кабинета, нервно ища в кармане ключи, до него дошло, что он беззащитен перед их ухмылками. Стало быть, власть, которой его снабдили вовсе и не власть, коли такая слющёпка вроде Окаёмова может его прилюдно ткнуть лицом в дерьмо. А чему удивляться? Сам виноват! Доступен, демократичен, а это у них не в чести! Вот и схлопотал по морде! Так что, Кирюха, это тебе урок на будущее!
 Наконец, он нашёл нужный ключ, открыл кабинет и сразу прошёл к окну, чтобы его распахнуть, в комнате за день накопилась духота.
 Зяпин почувствовал, что его окончательно зациклило на этом происшествии.
- Чёрт знает что! - вслух произнёс Кирилл Михайлович, а про себя подумал, что всё получилось странно: день начался так хорошо, а закончился фактически сортиром.
 И только тут вдруг вспомнил, что кровь из носа, а в четыре часа он должен быть в Райкоме. Он нервно вскинул руку, чтобы посмотреть на часы. Было без четверти четыре.
– Матерь Божья! – вслух всполошился он. - Если я сейчас не найду такси, то опоздаю!
 Зяпин опрометью кинулся из кабинета, даже не прихватив плаща, судорожно захлопнул дверь и уже через пару минут быстро зашагал в сторону Садового кольца, всматриваясь в бегущие мимо него автомобили, моля Бога, чтобы появилось такси.
Время истекало стремительно. Казалось, что сам чёрт двигает минутную стрелку. От волнения он даже вспотел, но утереть лицо, значит, отвлечь на мгновения свои глаза от потока машин. Наконец, ему показалось, что одно такси свободно. Он истово замахал руками, привлекая к себе внимание водителя. Тот увидел клиента, вырулил к тротуару и притормозил. Зяпин опрометью подбежал к автомобилю, нервно распахнул дверцу и, наклонив к шофёру своё потное взволнованное лицо, задыхаясь, произнёс:
- Боже! Как я рад, что, наконец, вас встретил! Как я вам рад!
- Что значил, встретил? – озадаченно ответил шофёр. - Я вас, гражданин, вообще, первый раз вижу в своей жизни!
 - Да нет! Вы меня неправильно поняли. Я хотел сказать, что вы вовремя подвернулись.
 Ах, вот оно что? - ответил таксист, с некоторой настороженностью рассматривая гражданина с нервно бегающими глазами, уже подыскивая убедительную форму отказа клиенту.
У него их было две, но самых забойных: конец рабочей смены и дозаправка бензином не по пути.
 - Мне совсем недалеко, точнее совсем, рядом! Совсем близко! - сообщил Зяпин шофёру, уловив по его лицу какое-то колебание.
- Если рядом, то и пешком можно дойти! - грубовато порекомендовал водитель, – дешевле будет!
 Поняв, что с этого взъерошенного клиента навар будет копеечны, таксист решил закрыть дверь, преодолевая сопротивление его руки, но не тут-то было. Зяпин понял – это его последний шанс, а потому больше не рассусоливая ввалился в машину с командой:
- Быстро по Садовому кольцу до Зубовской площади, а после перекрёстка рядом будет Райком партии!
Сказал и тут же полез в карман за деньгами, чтобы, не теряя времени, рассчитаться с шофёром. Таксист тяжело вздохнул, и машина тронулась.
- Вы по быстрее можете?! – жалобно попросил его Зяпин, отсчитывая рубли.
- Постараюсь, - буркнул шофёр, не особенно веря в то, что этот взволнованный клиент накинет ему за спешку, но всё же решил его уважить.
 Машина подкатила к Райкому партии в тот самый момент, когда до аудиенции оставалось не более пяти минут. Ровно столько, чтобы пройти по асфальтовой дорожке до дверей и по мраморной лестнице подняться на второй этаж старинного особняка, где размещался кабинет Секретаря Райкома.
 Зяпин одарил таксиста трёшкой, что было для такого расстояния сверх щедро, за что получил улыбку и вежливое:
- Будь здоров, торопыга!
 Пока Зяпин ехал этот километр, он немного поостыл и теперь уже не торопясь, идя к подъезду подумал, что, в конечном счёте, две неприятности за день может и многовато, но разве они идут в сравнение с тем, что сейчас произойдёт?
Он мысленно представил, как сейчас появится в приёмной Барандыкина и, поздоровавшись с его секретаршей Милиной Альбертовной, попросит сообщить Егору Кузьмичу, что он, Кирилл Михайлович Зяпин, прибыл по его указанию. И она тотчас по селекторной связи несколько манерно сообщит своим грудным завлекающим голосом:
- Егор Кузьмич! К вам товарищ Зяпин.
 Потом посмотрит на него своими армянскими глазищами, опушёнными длинными как у верблюда ресницами и, улыбнувшись, скажет с придыханием:
- Сейчас он… вас… примет… - подождите минутку.
 Потом как бы забыв о посетителе, возьмёт с подсобного столика газету «Правда» и начнёт её внимательно просматривать...
 Если Барандыкин выбивался из графика приема, и посетителю приходилось долго ждать аудиенции, тогда Милина Альбертовна с той же таинственно располагающей улыбкой могла предложить ожидающему, в зависимости от партийного статуса, журнал «Коммунист» или свежий номер «Блокнот агитатора», издающийся для пролетариата и колхозников страны.
 Зяпин не любил подобного чтива, это особенно касалось последнего. Дело в том, что с лёгкой руки отца, у него выработалась поистине устойчивая идиосинкразия на слово «Агитатор», которое долгое время у него сопровождалось устойчивыми звуковыми и обонятельными галлюцинациями, включающими звук спускаемой воды из бочка в унитаз и даже запах из него.
 Сначала это его веселило. Ещё бы! К примеру, учительница по литературе Татьяна Ивановна читает на уроке им соплякам стихи Владимира Владимировича Маяковского не себе под нос, а с вдохновением юной комсомолки в красной косынке «...Слушайте, товарищи потомки, агитатора, горлана, главаря, заглуша поэзии потоки, я шагну через лирические томики, как живой с живыми говоря!». А в этот момент, от слова «Агитатор», ученику Кирюше Зяпину слышится утробное бурлыканье истекающей в унитаз воды, и, ни с того, ни с сего, вспоминается запашок туалета.
 Возможно, ему не следовало бы углубляться в причину возникновения этого болезненного феномена, глядишь, он и прошёл бы сам по себе, тем более всё это возникло на пустом месте. А дело было так…
 Как известно, рядовых партийцев настойчиво обязывали подписываться как минимум на «Блокнот агитатора». Этой неразорительной подпиской облагали себя и те, кто на своём производстве не хотел иметь лишних осложнений в глазах Партийной организации. Его беспартийный отец тоже его выписывал и, вытащив из почтового ящика очередной номер, не читая, тотчас уносил в коммунальный сортир для общего пользования и вешал на гвоздь возле унитаза
 И что было странно, отца уже давно нет, да и склочный уют коммунальной квартиры уже почти им забылся, а вот при слове «Агитатор» нет-нет, а что-то в нём колыхнётся. И звук возникнет, и вспомнится серо-зелёная облупившаяся стена с большим гвоздём для блокнота, а рядом коряво написанная просьба  «Спускайте за собою воду, господа!!! Едрид- Мадрид!!!». 
То, что этот пропагандистский шедевр был низкого политического пошиба он поймёт позже, когда усвоит основные принципы большевистской пропаганды, из которых самый хлёсткий преподнесёт ему позже Рartei genosse Орест Рукосуев. Он скажет ему:
- Помни, Кирилл Михайлович, чтобы люди поверили в ложь, - она должна быть не только отпечатана в типографии, но и быть чудовищной!
 И тогда Зяпин ещё по юному простодушию спросил его:
- А почему они должны поверить?
Тогда Рукосуев посмотрел на него, как на недоумка, размышляя можно ли ему доверить эту тайну, а потом наклонился над его ухом и тихо произнёс:
- Потому, что они… бараны!
 Были ли у Зяпина на это счёт сомнения? Были до тех пор, пока он не убедил себя в том, что Партии виднее кому и как объяснять. Что же касалось «Блокнота агитатора», представляющего собой тощий блокнотик из плохой газетной бумаги, правда, по этой же причине удобной для определённых целей, то такая расправа с ним со стороны отца ему казалась незаслуженной. Именно на его страничках, пребывая в сортире, он ознакомился с множеством колоссальных задумок Политбюро и его Правительства.
 Почему-то особенно его поразило обводнение безводных пустынь Устюрта и Туранской впадины с помощью переброса туда воды северных рек. К звучанию этих дремучих тюрко-язычных названий он отнёсся равнодушно, поскольку толком не знал, где они находятся, а рыться в географическом атласе было лень. Зато создание на Волге целого каскада плотин с последующим затоплением равнинной земли, взволновало его настолько, что он однажды был вынужден снять с гвоздя «Блокнот», чтобы не в тусклом мерцании запылённой лампочки, а при дневном свете ознакомиться с этой заметкой.
 Именно в этот день и возник крупный квартирный скандал с очень серьёзными последствиями, которые ему запомнились навсегда, потому что всё могло завершиться пожаром.
А произошло вот что. В тот момент, когда из общественного сортира Зяпин младший на время изъял этот «Блокнот агитатора», туда пожаловал по острой нужде заслуженный орденоносный инвалид МВД Мамука Пирадзе. И в критический момент, не обнаружив на положенном месте бумаги, на которую всегда рассчитывал, он по выходе из гальюна, коим именовал общественный туалет, на кухне задал своим соседям изрядную словесную трёпку. Поскольку инвалид Пирадзе не обладал сдержанностью, в силу издёрганности своей нервной системы, которую он приобрёл в борьбе с дашнаками и на охране строителей канала Москва-Волга, то не удержался от резких выкриков и прозрачных намёков в адрес своих соседей, обвиняя жильцов во враждебной подлости.
 Короче, на пустом месте возникла неимоверной силы свара с истошными выкриками, взаимными оскорблениями и ором детей, как вероятных виновников хищения блокнота. Упоминалось даже воровство из его кухонного стола керосина и поваренной соли. Вспомнилась пропажа какого-то гнутого штопора.
Понятно, что в тесноте коммунальной кухни, да ещё при темпераментной жестикуляции кавказца со своим костылём, кто-то кого-то неосторожно задел, а тот спиною зацепил стоящую на керосинке кастрюлю, и она упала, к счастью, безболезненно для участников этого толковища, залив пол супом.
Зато свалившаяся со стола керосинка полыхнула так, что по всем законам пожарного дела деревянный дом, построенный в 1885 году с красивыми архитектурными прибамбасами деревянного зодчества, был обречён.
Но именно в этот момент с ночного дежурства как ангел хранитель, явился жилец комнаты номер два зам начальника Ярославского вокзала товарищ Бородулин Аркадий Владимирович. Оценив обстановку и поняв, что не всё ещё потеряно, попросил насмерть перепуганных соседей податься в дымный коридор, а сам смело шагнул в удушающий смрад керосиновой копоти. Оглядевшись, снял с верёвки только что выстиранное чьё-то пикейное одеяло и накинул его на очаг возгорания. Притоптал его ногами, а выпрыгивающие из прожжённых дыр язычки керосинового пламени аккуратно полил содержимым, из стоящей на плите кастрюли. После чего пригласил соседей ликвидировать остатки пожара, а сам ушёл спать.
 Чуть позже выяснилось, что роль огнетушителя выполнила суповая заготовка его супруги Ольги Николаевны. Уже потом Аркадий Владимирович не одну неделю потчевал соседей предусмотрительностью своей жены. Оно и понятно – не наполни она в то утро ведёрных размеров кастрюлю водой, чтобы в ней отварить свиные ножки для холодца, то дом 5/33 на улице между железнодорожными путями Ярославского вокзала и Ленинградского, приписанный Комсомольской площади, пришлось бы списать с баланса Ярославской железной дороги под вой пожарных машин.   
Жилец Мамука продолжил непристойно хаить, своих соседей, когда разбуженный гвалтом и тяжёлым воздухом в коридор вышел в ночной рубахе поверх кальсон бывший начальник «Резерва проводников» Ярославской железной дороги Кузьма Пиндюшин, недавно вернувшейся из двухгодичной командировки на строительстве канала за опоздание на работу на 15 минут.
Тяжёлым взглядом не выспавшегося с похмелья человека, способного на спор сдвинуть с места железнодорожную платформу, он уставился на жильца Пирадзе, и ждал, пока он заткнётся со своей критикой соседей. После чего  с хрипотцой в голосе сказал ему:
;Ты здесь не в своей «зоне», клюква болотная, чтобы так матерно распинаться, да ещё при детях! Помочь тебе или сам доковыляешь до своего логова, задрыга?»
– А причём тут я? – заволновался Пирадзе, сторонясь крупного тела товарища Пиндюшина.
– А притом, что я не посмотрю на твою инвалидность, – сказал Кузьма и отправился в свою комнату досматривать сны недавней двухгодичной «командировки».
 Окончательно скандал погасил отец лишь после того, как демонстративно повесил в туалете на гвоздь очень главный печатный орган ЦК - журнал «Большевик» с прошлогодними успехами пятилетки Победителей.
 Когда инвалид Пирадзе, удалился к себе в комнату, чтобы её проветрить от керосиновой копоти, и все успокоились, отец сказал сыну:
- Видишь, Кирилл, что значит привычка для человека. Помни, это его вторая натура. Когда блокнот прочтёшь, верни на место!
 На следующее утро жилец Пирадзе, разжигая, на кухне новенький «керогаз», для всеобщего примирения сообщил, что в целом квартиранты его блока, так он именовал своих соседей по коммуналке, люди хорошие и даже совестливые, видимо, имея в виду возвращение на прежнее место блокнота. Что же касалось таинственных дашнаков, которых он давил как тараканов, то с его слов получалось, что они были не таинственными, а обычными армянскими басмачами. О чём в очередной раз он и поведал жильцам. Для их острастки…
 А вот с волжскими ГЭС у Зяпина, как он потом рассказывал в кругу доверенных лиц, получилась неприятная хреновина. Не сразу, конечно, а позже, как будто Судьба ему специально готовила эту подлянку…
Всё это вертелось в его голове, пока он шёл в Райком по дорожке, потом поднимался по мраморным ступеням, открывал тяжёлую дубовую дверь бывшего дворянского особняка, которая сумела устоять перед всеми революционными сквозняками и бурями городских реконструкций.
 Занятый своими мыслями он прошел мимо дежурного милиционера, который его бесцеремонно окликнул.
 - А вы собственно куда, гражданин, торопитесь?
 - Я? – от неожиданности замялся Зяпин.
- Ну, да вы. Не я же.
- Я к Секретарю!
 - К какому? У нас их много.
- К товарищу Барандыкину!
- Ах, вот оно что? - с какой-то непонятной интонацией ответил милиционер Зяпину. - Так он уже давно уехал!
- Как уехал? - удивился Зяпин. - Он мне назначил встречу на четыре часа дня!
- Не знаю, не знаю, - ответил охранник, - но Егор Кузьмич полчаса назад прошёл мимо меня, сел в машину и отбыл. Больше не возвращался.
Зяпин оглушено стоял какое-то время около столика, за которым сидел милиционер, не совсем понимая, что же произошло? Не мог же он что-то перепутать? Барандыкин точно сказал ему, что сегодня ровно в шестнадцать быть у него в приёмной.
Первое, что жгуче пришло в его голове была догадка - кто-то уже успел ему сообщить, что его протеже не только не получила направление в Издательство иностранной литературы, но ещё при этом случился скандал. А теперь вопрос? Какая сорока на своём хвосте поспешила принести эту весть Барандыкину? Наверное, это Пападохин успел позвонить ему! Больше некому, легавая его душа.
 Милиционер, увидев озабоченное лицо посетителя, успокоил:
- Если сомневаетесь, то спросите у его секретарши, но, по-моему, она тоже ушла. Сегодня суббота – у них короткий день. Да, кстати, ваше удостоверение?
Охранник, пристально сверив фотографию документа, вернул его владельцу.
 Зяпину вдруг расхотелось куда-либо идти, а тем более в приёмную Барандыкина. Он представил, как Милина Альбертовна, если она там, с ухмылкой ему сообщит, что вечернее заседание бюро Райкома отменено, а насчёт него никаких указаний она не получала. Одним словом, будьте здоровы. И ещё посмотрит на него как на просителя или провинившегося. Рано, мол, собрались, товарищ Зяпин, в калачный ряд! Рано!
 Однако что бы ни случилось, есть партийная дисциплина и, как не было тошно, он должен засвидетельствовать, что ровно в четыре часа дня он был здесь.
- Уехал, так уехал. Но всё же взгляну, - сказал он вслух, скорее, для милиционера с интонацией, что ему сам чёрт не брат, не то какой-то там Секретарь Райкома.
Зяпин поднялся на второй этаж, где был кабинет Секретаря и зашагал по ковровой дорожке в конец коридора.
В утренние часы здесь была обычная людская толчея. Народ приходил сюда со своими горестными проблемами, храня в своих душах последнюю надежду хотя бы на малую справедливость. А поскольку эта хрупкая конструкция «справедливости» вдребезги разбивалась о бетонную структуру Райкома партии, то были тут и слёзы, и гнев. И от этих граждан на полу было грязновато, а от долгого томления их тел и воздух был несвеж. По этой причине Секретарь Барандыкин никогда не проходил этим коридором, а пользовался запасной лестницей, к тому же она освобождала его не только от дурного воздуха, но и от встреч с просителями, перепоручив всю эту работу инструкторам.
 Зяпин довольно быстро понял бутафорскую суть их деятельности. Их основной контингент состоял из граждан, которые не способны были ни хорошо учиться, ни тем более работать, а о профессиональных навыках и речи не могло быть. Только ощущение власти над людьми давал им ощущение своей значимости. А потому власть была для них так притягательна, что на неё они слетались как помойные мухи на мертвечину. Упертые в свои какие-никакие райкомовские привилегии и слишком высокую для их умственного развития зарплату, они понимали, что это всё существует до тех пор, пока они не озаботили своего хозяина проблемами граждан. Поскольку никаких полномочий им никто не давал, то и ответственности перед просителями у них не было, что было чертовски удобно.
 Можно было со спокойной совестью вешать на уши лапшу, то есть попросту врать, обещать и ничего не выполнять. Если же проситель был вызывающе настырен и к тому же мог апеллировать к Закону или, не дай Бог, к Конституции, тогда инструктор давал понять посетителю, что его несдержанная настойчивость попахивает антисоветчиной, о чём гражданину положено напомнить.
Что же касается там всяких Деклараций о Правах человека и прочее, и прочее, то это собачье дело тех, кто это всё придумал. У Советского Союза своя История, свои Законы и собственная стать, самого демократического государства в Мире, а если кому они не нравятся, то пусть отсюда выметаются! Скатертью дорога!
Зяпину иногда приходилось присутствовать при таких беседах, и он всякий раз поражался примитивности тех средств, которыми пользовалась эта райкомовская шатия-братия, чтобы припугнуть, отказать или лживо обрадовать человека.
 В глубине своей души он даже восхищался этим театральным действом, где режиссёром был культ Страха, превращённый за минувшие десятилетия Советской властью в религию Страха, с помощью которой Партия надёжно паразитировала на самых светлых чувствах Человека - Вере в Справедливость, в Порядочность и Честность и, Боже мой, в Свободу Слова и Мысли!   
На поверку получалось, как в театре. На сцене ночь, светит Луна. По мраморным ступеням дворца поднимается прокуратор Иудеи в плаще с красным подбоем. Сколько значения! Подойди ближе и увидишь - да это же не мрамор, а раскрашенная фанера под мрамор! И луна из белой жести, а Прокуратор в четверг уже будет дядей Ваней в пьесе Антона Павловича Чехова…
 Зяпин, попадая по делам в Райком, стал и себя чувствовать как бы на театральных подмостках, где разыгрывается одна и та же пьеса, у которой в 1917 году было начало, а вот конца её было не видно. При этом в ней каждому гражданину страны, отведена своя роль, от которой нет прав отказаться.
 Только в минуты горькой обиды ему хотелось сойти с этих подмостков, чтобы осмотреться и хоть на мгновение ощутить тёплую плоть своего естества.
 Вот так же как сейчас, но ничего не получилось. Он понимал, что виною тому были смурные глаза Пападохина и всё его обличье, приспособленное для обладания человечиной.
 «Да, суки они все! - вдруг озлобился Зяпин. - Для своих отпрысков целые Институты открывают, а тут вдруг щепетильность проснулась! Засранцы! И дело то грошовое: раздобыть для Издательства ставку младшего корректора или что-то в этом роде! Ишь ты, какие честные, за чужой счёт! Чёрт бы вас побрал!!!».
 Открыв дверь в приёмную Барандыкина, он понял, что милиционер был прав, она была пуста, если не считать уборщицы, которая согбенно мокрой тряпкой протирала паркетный пол.
 Если вспомнить то радостное воспарение, которое ощутил Зяпин поутру от звонка Барандыкина и приплюсовать к нему финал дня, можно легко представить выражение лица, с которым он похоронно обратно шествовал по коридору на выход.
 Не желая никого видеть, он и столкнулся нос к носу с четвёртым Секретарём Райкома партии товарищем Орестом Рукосуевым и тот как бывший оперативник сразу просёк, что Зяпин чем-то очень озабочен. Заглянув в глаза товарища по Партии, он участливо его спросил:
- Кирилл Михайлович, никак что стряслось?
 Зяпин, не ожидая такой встречи, а тем более вопроса, как бы уже и с подтекстом, растерялся. Однако, растянув рот в нарочитой улыбке, ответил:
 - Да… нет. Всё в порядке, Орест Фотиевич, просто малость задумался. Да, кстати, вы не знаете, какие вопросы обсуждались сегодня на бюро Райкома? 
- Я на нём не был, хотя сегодня планировалось расширенное бюро, потом что-то изменилось, и его срочно отменили. Больше мне ничего не известно.
– М-да! Понятно! - неопределённо промямлил Зяпин. - Ну, спасибо.
Рукосуев пристально смотрел на него, будто ждал ещё вопроса, и Зяпин непременно бы его задал, будь это кто другой.
 - Если что и случилось, всё равно не горюй, со временем всё уладится, - понимающе резюмировал Орест Фотиевич и пошёл своей дорогой.
«К чему бы это? Или что-то знает, но не говорит?», - с досадой подумал Зяпин и посмотрел на часы. Было только четверть пятого.
Топать в Институт было уже поздно, да и сегодня дел у него там не было. Можно отправиться домой, но вместо победной реляции, которую он собирался принести своей Нинель, получился облом.
 «Вот посидеть бы в тиши на лавочке, посмотреть, как в голубом небе мечутся стремительные стрижи, а потом, прикрыв глаза, послушать, как шелестят листья тополя, и ни о чём больше не думать. Только где эта волшебная скамейка, на которой можно обрести тишину и покой?» ; идя, меланхолично размышлял Зяпин.
 Он хорошо знал, что на территории Райкомов скамейкам быть не положено. Здесь нечего рассиживаться. Тут как в армии - пришёл, получил распоряжение и вали, пока не позовут!
 Зяпин ещё стоял на крыльце, когда вновь услышал голос Рукосуева.
 - Кирилл Михайлович! Не составите мне компанию до метро?
- А вам куда?
Зяпину не хотелось его иметь попутчиком, по крайней мере, сегодня.
- Да, так же как и вам - до Смоленской!
- К сожалению, мне в другую сторону, в Институт, – соврал Зяпин.
 - Ну, тогда до встречи!
Он протянул ему руку, которую Зяпин пожал без привычной для него энергетики, и они разошлись...
 За пять лет общения с Райкомом (ах, как время бежит!), он сумел понять, что его Партноменклатура вся на одно лицо - не умное, не глупое, а если точнее, то просто серое. А это худшее, что может быть.
 Несколько иную картину являли собою так называемые «подмоченцы», то есть партийцы с серьёзно подмоченной репутацией, которая почти без исключений являла собою либо аморальный проступок, либо нецелевое использование государственных средств, иначе воровство. В том мире, в котором вырос Зяпин, за подобное сажали в тюрьму, и это воспринималось как справедливость.
Поначалу его удивляло такое заботливое отношение к своим провинившимся собратьям по Партии. Позже он понял, что «подмоченцы» представляют собою для Райкомов чрезвычайно ценный материал – эдакую глину, из которой власть может лепить себе марионеток, а те в благодарность за своё спасение готовы исполнять любой приказ.
Проступок это лишь короткий поводок, на котором власть, как хозяйка своры гончих, держит их при себе. Настанет момент, и она их спустит на человека. И тогда в искупление своего греха, они будут заниматься доносами, подписывать подмётные письма, лгать, положа руку на свой партбилет, (о Конституции мы и не заикаемся!), и это всё ради спасения своей карьеры, ради возвращения утраченной ими пусть очень маленькой, но власти.
 К их числу относился и Орест Фотиевич Рукосуев. В Райкоме партии он появился ещё до того, как Зяпин поступил в Институт. Поговаривали, что, будучи освобождённым Секретарём большого оборонного завода, он принял участие в каких-то финансовых махинациях. В память о которых, в его семье осталась неплохая двухэтажная дача с видом на реку Москву, оформленная как это повелось у нашей Власти с1917 года, на имя двоюродной племянницы его жены. Потом двухкомнатная квартира для сына и временная неприятность - строгий выговор в учётной карточке коммуниста.
На судебном процессе, понятно, что закрытом, Орест Фотиевич выступал лишь в роли свидетеля обвинения, а по его окончании был тихо переведён с понижением в один из Райкомов Москвы на должность инструктора по идеологической работе с населением. Именно тогда Зяпин и встретился с ним впервые, будучи студентом третьего курса Института.
 Инструктор Рукосуев в тот момент сколачивал группу лекторов-пропагандистов из числа политически активной комсомольской молодёжи. Понятно, что такой активист, как Зяпин не мог остаться без дел.
 Для собеседования его пригласили в Райком к Оресту Фотиевичу, который принял студента Зяпина, сидя под копией картины художника Ходорова «Вождь угнетённых народов России выслушивает наказы крестьянских ходоков, стараясь помочь своим словом в их бедах».
- Вот посмотрите список тем для доклада и выберете на свой вкус, - сказал Рукосуев. - И, пожалуйста, не смущайтесь широтой проблематики.
 Около некоторых из них уже имелись карандашные пометки и невнятно написанные чьи-то фамилии. То что осталось на его долю не вызвало у Зяпина ни малейшего интереса. Пока он с кислым выражением лица проглядывал список, тот спокойно за ним наблюдал.
 Не найдя ничего привлекательного, вернул список инструктору. Рукосуев, как человек опытный и тёртый партийной жизнью, с добродушной улыбкой спросил:
- Вам что-то не понравилось, Кирилл Михайлович?
- Вообще, да! - чистосердечно признался Зяпин, скрасив ответ соответствующей гримасой. - Уж очень всё абстрактно, хотелось бы в теме использовать больше фактического материала, например, связанного с каким-нибудь реальным делом, а не с обещаниями, например, со строительством.
- Господи! - темпераментно откликнулся Рукосуев. - О чём речь! Вот вам тема номер тринадцать «Партия локомотив науки и прогресса». В неё вы можете втиснуть все ваши задумки. Она же не имеет границ! Вы поймите, Кирилл Михайлович, название темы это только арматура идеи, её скелет, точнее вешалка для ваших концепций и не более того.
 Он вальяжно откинулся на кресле, потом на его лице отразилась задумчивость, видимо от воспоминаний, и только после этого сообщил:
- Вот, к примеру, в активе нашего Райкома имеется просто великолепный лектор Северин Евгеньевич Жолпер. Он просто асс в своём деле! Так вот, используя вашу же тему, он классно показал, как Партия вдрызг раздолбала всякий там Вейсманизм - Морганизм с безродным Космополитизмом, а в химии какие-то резонансы и прочую физическую муру. И даже бином Ньютона вместе с его почитателем неким профессором Фихтенгольцем, не то немцем, не то евреем. Причём так доказательно, что даже носильщику с Казанского вокзала стало понятно, что это всё бред, затмение разума и не более того. Кстати, имейте в виду, что именно отсюда потом и попёр со страшной силой безродный Космополитизм. Вот Вейсман кто? Или там Григорий Мендель? Да и все они, в основном? Объяснять не надо - евреи. А если между нами - кто они? Рупор Сионизма и Империализма! Я, конечно, Кирилл Михайлович, не антисемит, но точка зрения товарища Барандыкина мне всё же импонирует, когда он на закрытых заседаниях Райкома уточняет, что пятая колонна в стране начинается с «пятого пункта».
 Рукосуев весело хохотнул.
 - Это я отвлёкся. Ну, так чем бы вы хотели высветить деятельность Коммунистической партии?
 И тут Зяпину вдруг и привиделся каскад ГЭС на Волге, с которым сидя в сортире он когда-то ознакомился через «Блокнот агитатора».
 Именно тогда его ещё незрелый ум поразили несусветные масштабы освещённости великой русской реки, от её таёжных истоков до нежно розовых зарослей цветущего лотоса в её низовьях. Ему, дураку, лучше бы вспомнить об орошении безводных песков Устюрта или Туранской впадины, на худой конец о бредовой идее слабых на голову людей – поворота северных рек в жаркие безводные пустыни Азии, а он ляпнул о Волге - матушке. Но этот прокол обнаружится потом, а поначалу всё было хорошо.
- Вот и прекрасно! Тему лучше и не придумаешь, - тут и прогресс и наука в тесном сплетении. А как пропагандист вы имеете право варьировать факты, сопоставлять их в угоду выразительности. Но есть одно условие, которое должно выполняться неукоснительно.
 Он поднялся с кресла и прошёлся по кабинету, как полководец решающий переходить ему Рубикон или пока воздержаться, потом, задумчиво покусывая губу, сообщил:
- Всё должно служить только основной идее, а она в заголовке вашего доклада. Вы поняли, товарищ Зяпин?..

3

При всей незрелости своего мироощущения, отчасти связанного с его молодостью, Зяпин ещё не был законченным прохиндеем, а потому, перелопатив не один килограмм партийных газет и журналов обнаружил, что по линии осанны в отношении Ума, Чести и особенно Совести Партии материалов просто завались. Что же касалось фактических данных, которыми можно было иллюстрировать её продуктивную деятельность, если не считать ошеломляющих успехов в оборонной промышленности, особенно в производстве танков и атомных субмарин, то они оказались очень скромны и расплывчаты и как всегда много обещающими… на словах.
 При ближайшей встрече с Рукосуевым он чистосердечно поделился с ним своими мыслями. Инструктор воспринял отказ о темы, как неуместную шутку, поскольку Зяпин уже был внесён в список докладчиков, утверждённых железной рукой Барандыкина. Однако Орест Фотиевич и виду не подал, что обеспокоен сомнениями своего воспитанника, а потому позволил себе порассуждать вслух:
 - Конечно, Кирилл Михайлович, - начал он издалека. – Материала маловато, да он и непростой. К тому же вы не гидростроитель, не электрик, а как гуманитарий далеки и от экономики и Природоведения, но на трудностях мы, большевики, и учимся. Вы человек ещё неопытный, но поверьте мне, старому партийцу, что для нашей Партии трудности это всё равно, что бензин для двигателя. Если их нет, то спрашивается, зачем Партия? Верно? А трудности всегда будут не те так эти! А что такое Прогресс? Это те же трудности! Вам понятна моя мысль?
Рукосуев тяжело вздохнул, потом забарабанил пальцами по столу, как бы размышляя про себя что делать?
- Можно перекинуть эту тему тому же Северину Жолперу. Он из любой темы конфетку сделает. Да вот беда, - времени уже не осталось на подготовку. Боюсь, что товарищ Жолпер может и обидеться, если так скоропалительно обратимся к нему с этой просьбой.
Он ещё помолчал, потом изрёк:
 - Конечно, на ваш доклад можно посмотреть и с другой стороны: в пропагандисткой работе главное эмоциональное воздействие на слушателя, а это, прежде всего, хорошо поставленный голос, доброжелательное выражение лица, четкость подачи материала, умение грамотно не отвечать на провокационные вопросы. И по моему наблюдению всё это у вас есть.
 - Это как грамотно не отвечать? – удивился Зяпин.
Рукосуев рассмеялся:
- Это, Кирилл Михайлович, уже высший пилотаж, который приходит с опытом. Думаю, что вам он пока не понадобится. Ведь ваш доклад не политический, а скорее экономико-географический, а раз так, чего вам бояться? То, что он не очень большой? Это и хорошо. Зачем утомлять слушателей разной цифирью? Главное это Вера в то, что ты говоришь. Вот, к примеру, вы вступали в Партию с Верой, что чем больше в ней будет умных и порядочных людей, тем лучше будет авангард народа, так? Так! Ну и верьте себе на здоровье. Это хорошая Вера. Мы, коммунисты, в неё тоже верим. И ваши слушатели должны верить тому, что вы говорите. Что главное в нашей пропагандисткой работе? Это Вера наших граждан сказанному Партией и не более того!
 Рукосуев помолчал, что-то обдумывая, а потом добавил:
- Так что не робейте, Кирилл Михайлович. Для начала обкатаем ваш доклад перед сотрудниками клуба «Каучук». Коллектив там спокойный и очень удобный для шлифовки материала. Если всё пройдёт хорошо, а я уверен в этом, тогда попросим уважаемого Северина Евгеньевича помочь вам расширить доклад за счёт раздела «Партия коммунистов - Локомотив и Рулевой научного Прогресса в сельском хозяйстве страны». Вот с ним чуть позже вы выступите уже перед коллективом фабрики «Шерсть-Сукно», она рядом с метро «Электрозаводская». Там будет сложнее. Но не пугайтесь. Помните, вы пропагандист Райкома партии. Штатный или внештатный это никого не касается. А вашу рукопись доклада оставьте. Я её прогляжу…
Через пару дней Рукосуев вновь призвал его к себе и резюмировал, что доклад, хотя действительно небольшой, но зато эмоционален, что особенно важно.
 - Но есть небольшие замечания, - заметил он. - Главное, вы должны более рельефно выделить, что Партия это Ум, Честь и Совесть двадцатого столетия!
- Но может не столетия,… а нашего времени? - попытался Зяпин подправить инструктора по идеологическим вопросам.
- Ну почему же так скромно. Наша Партия этого не заслужила. Не она ли с помощью Коллективизации подняла сельское хозяйство нашей страны на недосягаемую высоту для мирового Империализма? А её Победа над заклятым Фашизмом? Про стройки Коммунизма, обводнение пустынь или подъём Целинных земель, промышленное освоение воды Байкала и говорить не стоит. Возьмите тот же БАМ. Согласитесь, от этой эпохальной стройки просто дух захватывает. Пусть роль Партии прозвучит в вашем докладе утверждающим рефреном раза четыре или пять, но не более, а то будет слишком навязчиво.
- Хорошо. Только мне непонятно как быть с наукой? – промямлил Зяпин, – Я не особенно в ней разбираюсь.
 - Это вас не должно беспокоить, - ответил Рукосуев, - слушатели «Каучука» обойдутся и без неё, а для аудитории фабрики «Шерсть-Сукно» этот раздел, я уже сказал, в вашем докладе составит Северин Жолпер. Он как-никак доктор биологических наук, профессор и дополнительно окончил с отличием Высшую Партийную Школу при ЦК Партии, а там за зря научные степени не присваивают, особенно докторские! Это тебе не хухры-мухры!..

Зяпин заявился в клуб завода «Каучук» загодя, чтобы приглядеться к обстановке. Секретарь Партбюро клуба мужчина возраста ветерана труда отвёл его в просторную комнату и просил подождать, пока он соберёт слушателей.
По развешенным на стенах фанерных макет ладьи и коня, он понял, что это помещение шахматной секции. Довольно быстро комната наполнилась слушателями. Не трудно было догадаться, что его аудитория состояла из уборщиц, билетёрш, вахтёров, дежурных сантехников, электриков и других технических работников клуба. Всё же Зяпину показалось, что были здесь и представители интеллектуального труда в виде двух крупных дам достаточно ухоженных, выразительно напомаженных и расположившихся в первом ряду прямо перед ним.
С некоторым сожалением он отметил, что не обошлось без принудиловки. На это указывало нетерпеливое ёрзанье на скрипучих стульях, постное выражение лиц, лишь для приличия повёрнутое в его сторону. Зяпин рассчитывал совсем не на такую аудиторию. Не обязательно с горящими от нетерпения глазами, но не столь равнодушную.
 - Ну, кажется все в сборе? - вопросил Секретарь Парткома и, не дождавшись ответа, добавил:
- А где представитель от нашей пожарной охраны? Что-то я его не вижу?
- Здесь я, здесь! - ответил усатый мужчина в задних рядах и даже привстал, чтобы его видели.
- Тогда всё в порядке, можете начинать, - сообщил Секретарь и пересел в первый ряд.
 По инструкции Рукосуева ему было положено доклад читать. Неутверждённая Райкомом отсебятина не допускалась. Кирилл Михайлович несколько волнуясь, принялся излагать свою писанину, иногда отрывая свои глаза от текста, чтобы взглянуть на слушателей. Ему показалось, что если кто и проявляет к его докладу интерес, так это те, кто тайком начали грызть семечки, сплёвывая шелуху в кулак.
 Несмотря на чёткое выделение в тексте причастных и деепричастных оборотов, сделанные с недозволительной продолжительностью паузы, всё его сообщение уложилось в неполные полчаса.
- В завершение хочу ещё раз подчеркнуть, что наша Партия и её Политбюро, а также все её руководящие Органы, представляют поистине сгусток Ума, Совести и Чести всех Времён и Народов! Можно не сомневаться, что она выполнит свою историческую миссию и приведет Народы всего Мира к Коммунизму! - произнёс Зяпин, придав голосу торжественную взволнованность.
 Улыбнувшись, начал собирать страницы доклада, ожидая хотя бы жидких хлопков. Но их не последовало.
 «Что-то не то? - беспокойно подумал Зяпин. - Может, было непонятно?»
- Есть ли у кого вопросы? - обратился Секретарь к аудитории.
Вопрос был явно обращён в пустоту, слушатели молча начали подниматься со стульев и, как ему показалось, нарочито громыхая в знак внутреннего протеста, отправились к двери. Но тут восстал представитель пожарной охраны объекта.
- У меня к товарищу докладчику есть вопрос, - громко сообщил он и тем самым резко приостановил уход любопытных.
 «Хоть один нашёлся и то, слава Богу» – радостно мелькнуло в голове Зяпина.
 - Я вас слушаю? - ответил он с доброжелательной улыбкой и как вежливый человек тоже встал.
- Меня интересует, как повлияет такое бурное строительство, о котором вы нам рассказали, на судоходство по Волге? К примеру, могу ли я без помех доплывать к своей родне, которая живёт в посёлке «Жидяевка».
 – Где? Где? – удивлённо переспросил его Зяпин, уловив ухмылочку, на лицах дам умственного труда.
– В «Жидяевке»! А вас что-то удивляет?! - с некоторым вызовом поинтересовался пожарник.
- Да нет, - ответил Зяпин, – ничего.
 Вопрос был конкретный и требовал такого же ответа.
 Конечно, можно было бы честно сказать, что он этого не знает, но тогда какой же он лектор, тем более от имени Райкома?
 Инстинкт ему подсказывал, что молчать долго тоже нельзя, а посему для начала решил пуститься в общие рассуждения, не брезгуя отсебятиной.
- Видите ли, общий грузопоток на Волге, полагаю, не уменьшится, хотя намеченный размах строительства и создаст определённые осложнения для судовождения, но не более того. Что же касается поселка «Жидяевка», - Зяпин задумался, конструируя по возможности обтекаемый ответ, - то её трудности будут связаны скорее не с грузопотоком как таковым, а с затоплением волжских берегов.
Как я уже сказал, сейчас проводится подготовка демонтажа (он обожал это слово!) большого числа посёлков таких как «Жидяевка» и создания на их месте обширных водохранилищ. Волнения здесь излишни, поскольку Партия и её Правительство под затопление приволжских пашен выделили значительные средства.
- То есть как это затопление?! Ничего себе!!! - всполошился пожарник. – А мне не сообщали, что «Жидяевку» будут опускать под воду!
- Когда нужно вы узнаете, - простодушно заметил Зяпин, полагая, что на вопрос он ответил и даже очень достойно.
 Публика, привлечённая несколько нервным общением их сотрудника с молодым лектором, не успев присесть, теперь столпилась у стены под фанерной ладьёй, которую кто-то задел и она с недозволенным шумом саданулась об пол. Кто-то начал её поднимать и вновь нацеплять на стену. Пожарник не обратил ни малейшего внимания на этот инцидент, а злобно, как показалось Зяпину, вцепился в него глазами.
- Вы здесь талдычили нам целый час о том, что ГЭСы позволят создать на Волге целые моря! А я хочу вас спросить как специалиста по этому вопросу, а на чёрта они сдались, если такие посёлки, как «Жидяевка» с её бахчами и полями будут затоплены?! Вы что думаете, что в ваших будущих протухших морях, замусоренных сине-зелёными водорослями, осетрина пожелает жить? Хрен вам будет, а не осетрина!!! - сказал пожарник и как в нацистском приветствии резко выкинул вперёд руку с кукишем.
- А потом земля! - эмоционально продолжил он. - Это, какие же бахчи! Боже мой! Боже мой!!! Опустить под воду такое богатство! Земля это же единственная наша кормилица! Да такое совершить под стать только придуркам!!!
 От такого напора Зяпин растерялся.
- Извините, товарищ, я не топлю вашу «Жидяевку»!
 - Что значит, не топлю?! Если вы только и талдычите о потопе! Это моя родина и я вовсе не хочу приезжать и рассматривать её с помощью акваланга! Вы говорили, что много пашни будет затоплено? Говорили! – темпераментно напирал пожарник на Зяпина.
 - Ну, говорил! - с внутренним раздражением, повысив голос, ответил Зяпин. - Но о Жидяевке и речи не было. Верно?!
- Не верно! – используя руку, с жаром отмёл ответ пожарник. - Дело не в названии. Хрен с ним с названием. Вы наверно решили, что там, в Жидяевке одни евреи живут что ли? А раз так, то и топить можно! К вашему сведению там живут русские, украинцы, есть и немцы! Наш сосед, к примеру, Генрих Францевич Фемель, и евреи тоже есть! К вашему сведению.
- Да причём тут это всё?! - взвинтился Зяпин, забыв, что он как-никак, а представитель Райкома. - А вы что хотите на русской равнине иметь плотины и землю не заливать водою? Так не бывает! Возможно, в своём докладе я не оттенил эту мысль. Тогда прошу извинения!
Заключил Зяпин, рассчитывая на примирение. Потом, окинув взглядом рассаживающихся по своим местам слушателей и, как бы подытоживая сказанное, примирительно добавил:
- В конечном счёте, если мы хотим залить электричеством всё Поволжье от Углича вплоть до Астрахани, то придётся чем-то и поступиться.
- Осетриной, что ли? - вдруг произнесла одна из пышнотелых дам, которые до поры до времени только и пялили на него глаза.
 Сказала и, как ему показалось, вульгарно подмигнула.
- Да никто ничего не топит! Поймите же вы, наконец! У строителей создан точный экономический расчёт буквально на всё!
- И на осетрину тоже? - опять встряла дама и розовощёко улыбнулась.
 Зяпин почувствовал, что попал в какой-то словесный круговорот, из которого он никак не может вырваться
- А вот представьте – есть, - соврал Зяпин. - И на осетрину, и на стерлядь и на…
 Зяпин  на мгновение замялся, вспоминая названия очередной волжской рыбы, но в это мгновение опять встряла мадам. Но на этот раз уже с подсказкой:
- Вы имеете в виду бельдюгу или простипому?
- Бельдюгу! - не задумываясь, ляпнул он ей в ответ.
 Из зала кто-то крикнул:
– И на воблу?! Воблу, под пиво!
– И на воблу! – механически подтвердил выкрик Зяпин.
Он полагал, что убедил её, но она, улыбнувшись, вдруг ответила и даже громко:
- Так не бывает!
- Что не бывает?! – уже обозлёно спросил он, глядя в её наглые круглые, жирно оттенённые тушью глаза.
- А ничего не бывает!
Она щёлкнула запором сумочки, лежащей у неё на коленях, достала конфетку, развернула, ловко отправила её в рот и начала, как ему показалась, с вызовом её сосать. И опять ему подмигнула, вульгарно дёрнув пышной щекою…
Вместо равнодушно-благостного общения с коллективом клуба «Каучук», получилась какая-то беспредметная словесная склока.
Он удивился, что публика, которой давно «до Фени», что будет с Волгой и многим другим в стране вдруг проявила такой интерес к судьбе какой-то Жидяевки.
 Ну, есть на Волге такой посёлок или даже село, которое то ли затонет в волнах водохранилища, то ли ещё нет, а они уже переполошились, как будто там живут! Разве они знают, что важно для страны, а что нет. И потом, что такое эта самая Жидяевка со своей осетриной перед волжским каскадом плотин? Живи сейчас Владимир Владимирович, и он бы непременно подправил своё стихотворение и был бы прав – «…Я в долгу перед Волжской лампионией., перед вами багдадские небеса,. перед Красной армией, перед вишнями Японии. – перед всем, про что не успел написать!».
 Это там у них в Штатах этой лампионии хватило на одну улицу Бродвей, а у нас она протянется на три с половиной тысяч километров! Вот так-то!
«Эх, сказать бы это сейчас, да как бы пожарник окончательно не взъерепенился», - подумал Зяпин.
Но тут вступила в дискуссию вторая интеллектуалка, пышноволосая блондинка. По той самостоятельности, с которой она начала лепить свою критику в адрес его доклада Зяпин понял, что она из профактива.
- Мне всё же кажется, - начала она, встав к нему боком, - прояснения не получилось. – То, что у Партии Ума палата, а Чести и Совести и того больше это, извините, и дураку известно. Тут Америку не надо открывать. Другое дело ГЭСы, затопление вековечных территорий. Опять же, как будут эти ГЭСы преодолевать корабли? Не объяснено. Я уже не говорю о бедной осетрине. Куда ей-то деваться с вашими ГЭСами?
- Извините! – перебил её Зяпин. –  Они не только мои они наши, общие!
- А на чёрта они нам сдались?! - уже остервенело блажил из задних рядов пожарник. На хрен нам эти затопления?! И правильно заостряет вопрос Артемида Дадашевна: «Где теперь нерестилища и как к ним добираться осетрам?». Этого вы не сказали!
 Наверное, от этого разгорячённого и нервного выкрика, возможно, немного поддатого человека кто-то спиною опять зацепил фанерную ладью, и она вновь с шумом сорвалась со стены. Но на этот раз, кому-то, отдавив ногу, потому что все услышали крик боли в окраске неприличного выражения:
– Ой! Зараза, …твою мать!!! Ой,  … ногу зашибла!
 Эта грубая реплика с проблесками сдержанного мата окончательно вывела из себя Зяпина и он, осиливая нарастающее возбуждение аудитории, уже не сдерживаясь, яростно крикнул в сторону пожарника несколько по-мальчишески:
- Вас забыли об этом спросить, ёлки-моталки!!!
 Атмосфера словесной перепалки определённо начала накаляться. Некоторые слушатели, столпившиеся в дверях, начали нервно смеяться.
Тогда Секретарь встал, молча осмотрел сидящих и столпившихся у дверей сотрудников его учреждения и, преодолевая голосом, нарастающий гвалт обсуждения рыбной темы, сказал, глядя на тружениц - интеллигенток:
 - Бабаньки! Ну, причём здесь осетрина! Жили мы без неё и ещё проживём! А вот как без электричества жить я, к примеру, не знаю. С лучиной, что ли? Так вот молодой человек и осветил в своём докладе, где его можно взять ; из Волги.
 И ты тоже, Пётр Данилович, со своею Жидяевкой влез! Понятное дело, что её жалко и землю пахотную с бахчами жалко. Она, говоря по старому, по-человечески, наша единственная кормилица, завещанная нам Господом, и другой уже не будет, хоть на Марс слетай, хоть пупок надорви на электричестве! Но и Партию с её Правительством тоже нужно пожалеть. Они, грубо говоря, буквально из дрисён выдираются каждую Пятилетку, чтобы нам в стране организовать мало-мальски приспособленную жизнь.
 И ты, Артемида Дадашевна тоже хороша! Вместо того, чтобы в своём буфете улучшить ассортимент для питания сотрудников, занимаешься подъялдыкиванием. Что тебя понесло на осетрину?
 Секретарь замолчал, обвёл взглядом присутствующих, а потом уточнил: 
- А что касается так называемой «бельдюги», то к вашему сведению и сведению товарища лектора докладываю, - в Волге такая рыба не водится, вероятно, товарищ лектор спутал её с белугой, отдельные экземпляры которой пока ещё существуют. Но скажу вам ошибка допустимая. Я вот прошлым летом был в Астрахани. Зашёл в гастроном. И, пожалуйста, на прилавке в ассортименте имелась вся морская рыба: и бельдюга и, как её,… простипома, и пучеглазый морской окунь, и даже рыба-сабля с китовым мясом. Вот только акульего не было, но это только пока.
 Он ещё хотел продолжить перечисление рыбной продукции морей и океанов, но кто-то с места крикнул:
- А севрюга была?!
- Чего не видел, того не видел! - ответил Секретарь. – Севрюги или там стерляди не видел, но зато в продажу выбросили осетровую головизну.
- А куда же балыки-то делись? - со смехом спросил тот же человек.
- Осетрина и ей подобная рыба вместе с икрою и ценной древесиной многие десятилетия являются важными источниками поступления валюты в нашу страну. Вы думаете, что в СССР на пароходах из-за рубежа для нашей жизни везут, когда 20, а то и боле миллионов тон зерна за красивые глазки?! Не надейтесь!
 И Секретарь опять осуждающе посмотрел на Клаву.
- Нет, конечно! Вот за эти балыки, икру и прочие ценные ресурсы вроде брёвен с досками или удобрений с нефтью и везут!..
 И, не давая времени на ненужную дискуссию, сказал:
- Давайте поблагодарим молодого человека, нашего лектора, за интересное сообщение. Время уже позднее, да и молодому человеку пора отдохнуть. Он тоже устал.
 В ответ раздались тощие хлопки.
- А вас, - он обратился к долговязому парню, видимо, киномеханику, -  попрошу подобрать по этой теме пару кинохроник из «Новости дня», которые мы покажем нашим сотрудникам, как иллюстрацию к этому докладу. Будем рады пригласить и вас, - обратился он к Зяпину. - А теперь с Богом и по домам!..
Реплика Секретаря Парткома, что «мол, хватит вопросов, бабаньки, пора расходиться, молодой человек устал», больно резануло по самолюбию Зяпина. Если к этому ещё приобщить возникшую дискуссию, похожую скорее на кухонную склоку с очевидным политическим подтекстом, то следовало признать, - первый блин вышел комом…
Настроение его испортилось. Шагая по аллее бульвара в направлении Зубовской площади, он желал только одного, чтобы об этом не узнал Рукосуев. Но, увы! Кто-то ему всё же сообщил. Поначалу он подумал о Секретаре Парткома клуба. Но позднее узнал, что Орест Фотиевич прислал на его лекцию своего «подмоченца», и тот, чтобы выслужиться, не пожалел палитры красок при описании возникшей дискуссии, похожей на склоку в очереди за пивом. Это он понял, как только распахнул дверь его кабинета и был им встречен ласково - тёплым словом и по партийной этике - на «ты».
– Жопа ты, Зяпин! Надо же было ухитриться, чтобы не совладать с пролетарским коллективом «Каучука»! Слава Богу, что я тебя не направил на фабрику «Шерсть – Сукно». Представляю, какие бы клочья там от тебя полетели...
 Пока Райкомовский инструктор по идеологии с мрачным видом расхаживал по кабинету, что-то осмысливая, Зяпин понуро ожидал дальнейшей критики старшего товарища. Наконец, тот остановился и произнёс:
 - Вот что! Направлю я тебя на стажировочку к товарищу Жолперу. Посетишь его доклады, научишься, как надо держать в своём кулаке аудиторию, а там видно будет. Ну, как согласен?
 Не дождавшись ответа, тотчас подытожил:
- Ну, так договорились? Он мужик хваткий особенно в вопросах Космополитизма и Семитизма в биологии и ведущей роли Партии в этих делах.
 Рукосуев сел за стол, достал коробку папирос «Герцеговина Флор», закурил. Потом мечтательно побаловался колечками дыма, которые виртуозно извлекал из своего рта, отправляя их в свободный полёт в сторону аляповатой копии портрета Вождя с крестьянскими ходоками (художник Ходоров!).
- Из того, что мне рассказали о твоём выступлении, - продолжил он изгаляться, - ты тушевался на вопросах, а это не к лицу бойцу идеологического фронта. Вот, к примеру, тот же Жолпер. Как-то был я на его докладе, кстати, по теме очень близкой к твоей. Так вот один из слушателей возьми да брякни при всём честном народе своё мнение. А там, в зале сидел, считай, весь цвет Партактива района с представителями московского Горкома партии. Этот профессор попросил слова, как бы желая выступить в развитие идей докладчика. Для этого даже поднялся на трибуну и вдруг сообщает, что от этих волжских ГЭС, о которых так лестно отозвался товарищ лектор, в недалёкой перспективе ожидаются одни лишь убытки и разорение чернозёмной земли! Можешь представить, что произошло с залом! Как будто в курятник хорёк проник! А третий секретарь горкома Дормидонт Васильевич Подвизгов, да ты его знаешь, ; лысый такой с шеей как у борова, так тот сразу набычился и чуть не полез в драку, защищая авторитет Партии. Сцена получилась не из приятных. Но представь себе, Жолпер не растерялся и, не повышая голоса, попросил критикана мотивировать столь необычное заявление. А тот и говорит, что, мол, лет через десять - пятнадцать вклад этих плотин в общую энергосистему страны хорошо если составят один -два процента, а то и меньше. Зато эти сегодняшние нищие проценты в будущем навсегда похерят в протухшей волжской воде всю ценную рыбу, это, уже не говоря о затоплении плодородных приволжских земель, урожай которых не зависит ни от каких погодных условий, а только от тупости партийного руководства.
 А если бы реку оставить чистоструйной, без этих плотин, то за обилие в ней севрюги да осетрины с чёрной икрой можно будет так озолотиться, что значение этих самых ГЭС покажутся шелухою от семечек. Это, говорит он, и дураку понятно, если в ином осетре одной чёрной икры бывает на десять тысяч долларов!
 Этот провокатор не успокоился и показал статистические данные по обилию осетровых в Матушке – Волге за 1922 год! Потом попросил присутствующих в уме помножить хотя бы одну сотую этих запасов на десять тысяч долларов!
 Можешь представить, какой опять начался шабаш после такого умножения! Товарищ Подвизгов опять взвился, но его схватили за руки, и только в коридоре дежурная медсестра успокоила его уколом. Вот такая кутерьма возникла.
 А коснись этого случай тебя, так ты сразу начал бы пускать пузыри. Это точно. А почему? Отвечу: ты ещё не отрастил своих клыков, необходимых для защиты линии Партии и его Правительства. А вот у Жолпера они есть и дай бог, какие!
– Длинные? – вяло поинтересовался Зяпин.
 – Сущий политический волкодав!
 - Ну, и что? - без энтузиазма спросил он Рукосуева, когда тот начал пускать второй эшелон колец дыма в пространство.
 - А то, что он не раздражался, как ты, жопа: «мол, вас об этом забыли спросить!» А он, Северин Жолпер, когда зал малость по притих, а Подвизгов ещё дополнительно принял успокаивающий укол, только улыбнулся и, глядя на этого наглого провокатора, говорит, обращаясь к залу:
 - Вот, дорогие товарищи, как в наши ряды строителей Коммунизма отдельные члены нашего общества вносят дух сомнения и неуверенности в правильности Партийного руководства страною! Похвально, что товарищ профессор так печётся о рыбных запасах страны и её почве. Спору нет, что чёрная икра и осетрина вещи хорошие, но без этих лакомств мы обходились и обойдёмся, а вот без этих, как выразился уважаемый товарищ, нищих процентов электричества, увы, нет! А вот ежели у моего оппонента есть сомнения в моих выводах, то для прояснения мы спросим у зала – кто за эти два процента ради повышения благосостояния нашего народ? Прошу поднять руки!
 И что бы ты думал? - вскинулся лес рук. А потом он говорит: а кто за осетрину с икрою? Представляешь, - только две руки и обозначились - волжского доброхота, да Северина Евгеньевича Жолпера. Да-да именно его!
Конечно, все удивились этому. Мол, как так?! А он, Жолпер, улыбается и говорит с трибуны, что совсем не против осетрины, тем более стерляди с чёрной икрою на столе трудящихся и даже более чем «за», но только всему своё время. Как, товарищи? И все ему начали стоя аплодировать. Вот что, значит, владеть аудиторией, Зяпин. Учись народ держать в кулаке!
 - А были ещё вопросы? - спросил он Рукосуева лишь из приличия, чувствуя, что настырное восхваление пропагандистских качеств Северина Жолпера с его клыками, начинает вызывать в нём раздражение.
 - Нет! - ответил Рукосуев, - никто, даже не шелохнулся, если не считать Дормидонта Подвизгова, который при всём честном народе погрозил этому доброхоту шельмецу кулаком и, покидая конференц-зал, как преданный защитник линии Партии, окрасил его грубым матом…
К счастью для Зяпина его карьера внештатного райкомовского пропагандиста окончилась так же неожиданно, как и началась. Причиной тому могли послужить биточки с макаронами и подливкой, а может быть и плавленый сырок «Дружба» за сорок восемь копеек, который он с голодухи купил в тот вечер в каком-то уличном ларьке, после чего и начался у него обильный понос.
Уже в «Первой градской больнице», куда он срочно прибыл, седенький профессор его успокоил сказав: «Не волнуйтесь, Кирилл Михайлович, не вы первый, не вы последний прихватили дизентериею. Ваш молодой организм непременно с ней справится»...

 И вот теперь изредка, как сегодня, встречая в коридоре Райкома партии Рукосуева, он, не желая того, неизменно вспоминал и свой первый доклад перед пролетариатом клуба «Каучук», клыкастого пропагандиста Жолпера и уже совсем некстати болезненные позывы в животе…
До дома Кирилл Михайлович Зяпин добрался часам к шести вечера, что было для него большой редкостью. Обычно он задерживался в Институте допоздна. Всегда есть дела сверх педагогической нагрузки, уже не говоря о частом общении с Райкомом партии.
 Если оценить настроение Кирилла Михайловича на исходе этого июньского вечера, то, исчерпав гнев, оно стало равнодушно-меланхолическим. По дороге он размышлял над тем, стоит ли Нинель вводить в курс его несостоявшегося кооптирования в ряды Райкомовских управленцев или своё раннее возвращение домой объяснить плохим самочувствием? От этой мысли ему и впрямь показалось, что он не в форме.
 Подойдя к двери своей квартиры, начал рыться в кармане в поисках ключа и только тут вспомнил, что оставил их в кабинете в плаще. Позвонил. Услышал за дверью голос жены:
- Кто там?
- Это я, Нинель, – ответил Зяпин.
Дверь распахнулась, и он вошёл в переднюю, показывая всем своим видом, что на нём целый день возили воду, а стало быть, он очень устал.
 Кирилл Михайлович полагал, что Нинель, увидев удручённое и измученное лицо своего мужа, тотчас поинтересуется, мол, в чём дело, дорогой, на тебе нет лица, не заболел ли ты?
 К вящему удивлению Нинель лишь мельком на него взглянула, как бы на всякий случай - вдруг ошиблась голосом и впустила чужого человека и, запахнув по плотнее свой домашний халатик, тотчас удалилась на кухню, в которой начала грохотать посудой первый признак её прескверного настроения, что его очень удивило.
«С чего бы это? - подумал он. - Вряд ли утренняя беспредметная размолвка могла дотлеть до вечера».
Вымыв руки и сполоснув холодною водою лицо, он вошёл в кухню. Нинель уже отгрохоталась своим железом и теперь за кухонным столом отчуждённо что-то пробовала шить на руках.
- Добрый вечер, Нинель, - сказал он устало, усаживаясь за стол напротив неё, полагая, что жена бросит своё дело и займётся ужином.
- Здорово! - грубовато ответила она, не отрываясь от своей работы и не поднимая на него глаз.
«Чего это она! - подумал с тревогой Зяпин, - не в положении ли?».
- Ты ещё не ужинала? - заискивающе поинтересовался он.
- Нет. Тебя ждала, - ответила она и несколько нервно откусила зубами нитку своего шитья.
- День сегодня был тяжелый! - со вздохом и явно не к месту изрёк Зяпин.
- Ещё бы! - вдохновенно произнесла Нинель, упорно не отрывая своих глаз от своего рукоделия.
Такое демонстративное неприятие утомлённого работой мужа возмутило его, тем более, что причин для этого не было.
- Нинель, ты случайно не заболела?
- Это ты с чего взял?
- Ты даже на меня глаз не поднимаешь. Всё же перед тобою человек, а не шкаф! Я же с тобою разговариваю. В чём дело?!
 - Ах, оказывается, ты ещё со мною разговариваешь! Значит, не наговорился?
- Что значит, не наговорился?!
- А то и значит! Может тебе ещё надо объяснить?! Ты знаешь, дружок, за мною не задержится, понял? Я тебе так объясню, что надолго запомнишь! Ты меня дурой не считай, понял? Я всё же бухгалтер высшей квалификации. В чём-чём ты меня и облапошишь, но только не в этом! Я же тебя насквозь вижу. Ты для меня, что стеклянная рыбка в аквариуме!
 И она ладонью показала, как эта рыбка плавает.
- Что она сожрёт, всё на просвет видно! – добавила она.
- Нинель! – уже негодующе вскинулся Зяпин. - Ты соображаешь, что несёшь?! К чему ты затеваешь какую-то непонятную склоку?!
 Она вскинула на него свои глаза, которые он про себя именовал пуговицами, и с ухмылочкой произнесла:
- Значит, говоришь склока не к чему?! Да?! Но тогда ответь мне - для чего тогда твой кобеляж?!
- Какой кобеляж? Ты о чём?! У тебя что, «крыша» поехала?!
 По тому, как сразу после её слов заволновался её Кирюша, она поняла, что вдарила в нужную точку.
Зяпин, выплеснув своё негодование, как-то вдруг сразу обмяк. Нинель это заметила.
- Ну, вот что, милый мой, - сказала она и поджала губы, что было границей, за которой начинались её слёзы, а он их не любил, - можешь кобелировать, но только так, чтобы твои потаскушки не звонили мне домой. А то ненароком не только их, но и тебя намахаю, понял, дружок?!
- Что понял?! - злобно вопросил растерявшийся супруг.
- А то, - ответила Нинель, - что я, хотя в твоих глазах может быть и дура, но только не на ту нарвался! Можешь кобелировать…до поры! Мешать не буду! Они уже внаглую начинают тебя домогаться с утра! Вы, говорит, передайте Кириллу Михайловичу, что наша встреча переносится, - передразнила кого-то она со слезою в голосе, - а дальше, как в оперетте – «в том же месте, в тот же час»! Скажите, пожалуйста, какая конспирация, едрит твою плешь!
От всего сказанного у Зяпина в третий раз за день от волнения пересохло в горле. Первое, что пришло ему в голову, - что кто-то его оболгал, и к тому же наваристо, если Нинель так взъерепенилась.
- Слушай! Ты можешь мне по-человечески, не выкобениваясь, рассказать, что произошло или ты продолжишь свой непристойный выпендрёж?! Кто тебе звонил, и что просили передать?!
- А разве тебе интересно? - ответила Нинель, и он увидел, как в её глазах начали копиться слёзы.
- А как ты думаешь?! Ты же моя жена, а не какая-то там... этажерка!
Она горестно улыбнулась на это сравнение, потом пару раз шмыгнула носом, помолчала, чтобы успокоиться и рассказала следующее.
Когда он утром ушёл на работу зазвонил телефон. Она сняла трубку, и женский голос с интимным придыханием попросил позвать Кирилла Михайловича. Понятно, что как жена она поинтересовалась, с кем имеет честь разговаривать. Однако женщина ответила, что это не имеет значения, а если Кирилла Михайловича нет, то она просит передать ему, что встреча переносится на понедельник, на тот же час и в том же месте.
- И это всё? Она так и не представилась? - спросил он жену.
- А на хрен ей представляться! Она для этого тебе звонила?! А потом для пущей важности можно сказать, что угодно!
 - Это как понять?
- А вот так и понимай! Своим русалочьим голосом надышала мне в трубку, что она, видите ли, секретарь! Видели мы таких секретарей в юбке!
Его уставшая голова, медленно переваривала события прошедшего дня, в котором следовало найти место не только какой-то секретарше, но и незаслуженному обвинению его в кобеляже.
 Конечно, ему нравились женщины, этого он не мог отрицать, по крайней мере, перед собою, но чтобы заниматься кобелированием, ему Секретарю Парторганизации Института, это уже слишком!
 Уставившись в одну точку, он перебирал дневные события от радостного для него звонка товарища Барандыкина до момента расставания с бывшим инструктором Райкома Рукосуевым. И тут его осенило. Он хватанул себя дважды кулаком по лбу и счастливо рассмеялся, отчего Нинель тотчас заплакала, поняв, что её благоверный окончательно решил её доконать своим наглым цинизмом, свойственным развратным душам, особенно когда он произнёс:
- Господи! Почему же моя жена такая ревнивая дурёха!
И, не обращая внимания на её слёзы, которые скатывались по её щекам, сообщил:
 - Нинель! Это же звонила секретарша Барандыкина. Сегодня меня хотели кооптировать в члены бюро Райкома партии, но его уже утром, видимо, перенесли на понедельник на четыре часа дня. Вот и всё!
 И опять в его душе заголосили трубы. Значит, все в порядке и его не выбил из седла донос Пападохина, если такой и был.
«Какие же бывают в жизни контрасты! - подумал Зяпин. – Просто жуткие!».
Однако из профилактических соображений ему хотелось одернуть свою благоверную, которая посмела присовокупить к его блестящей партийной характеристике такую непристойность, как кобеляж.
 На правах незаслуженно обиженного человека, он молча покинул кухню, заявив, что у него ещё есть неотложные дела и отправился в кабинет, где приступил к конспектированию очередного малопонятного опуса Вождя всех Народов. При этом на закате этого достаточно нервного дня его посетила крамольная мысль:
 «И на кой хрен Вождь состряпал эту занудь «Вопросы языкознания»! То ли дело «Апрельские тезисы» его учителя. Любо дорого - сначала отбираем банки, потом телеграф, почту, а потом всё остальное. Взяли. Поделили между собою. И где это всё? А нигде! А если ещё добавить, как его Учитель ловко превратил войну Империалистическую в бойню Гражданскую, то кто был никем, никем и остался. Верно, отец?»
 Вспомнив отца, он счастливо рассмеялся, как школьник, когда его батя, Царство ему небесное, проверяя дневник сына в ожидании очередной двойки по алгебре, вдруг обнаруживал на этом месте четвёрку…
 Тупо переписывая абзацы из произведения последнего классика Марксизма, которые, как полагал Зяпин, были малопонятны и самому творцу языкознания, позволили ему нагулять аппетит да и обида на Нинель перегорела.
 Так и не докончив свою писанину, он направился на кухню, где Нинель, чувствуя свою вину перед мужем, занялась сервировкой стола, в чём она была большой искусницей. поскольку профессионально имела отношение к ресторану «Баку». Глядя в её глаза, он улыбнулся и она тоже только грустно, как будто что-то знала наперёд. Так закончился этот день субботы двадцать шестого июня 1953 года.

4

В понедельник около полудня Окаёмов зашёл в Институт, чтобы получить диплом. Поднявшись на второй этаж, он нос к носу столкнулся с деканом своего факультета.
 - На ловца и зверь бежит, - сказал с улыбкой Анатолий Иванович. - А ты мне нужен. Не откажешь в просьбе?
 Антон выжидающе посмотрел на декана, а тот взял его как коллегу под локоть и, подведя к распахнутому окну, откуда доносился автомобильный шум Садового кольца и запах увядающий сирени, сказал:
- Тут по линии ЮНЕСКО, – сообщил ему декан, – сегодня должна пожаловать делегация, которая хочет ознакомиться с нашим учебным процессом и, конечно, с его результатами, то есть с вашими знаниями. Не хочется выглядеть плохо в их глазах. Делегацию возглавляет, как мне сказали, некая сеньора испанского происхождения. Ты догадываешься, что я имею в виду?
 - Догадываюсь!
 Декан достал пачку «Беломора», закурил, выпуская дым в приоткрытое окно.
- В грязь лицом, мы упасть не можем ни при каких обстоятельствах. Поэтому для собеседования с этой делегацией я подобрал подходящий контингент, а тебя, Окаёмов, прошу послужить Институту в последний раз. Не против?
 - Да нет, Анатолий Иванович, явлюсь, как штык!
Декан посмотрел на часы:
- Тогда к трём часам жду в деканате. Только не опаздывай! Да, вот ещё что, - придержал он его, - имей в виду, могут быть вопросы специфического характера. ЮНЕСКО-то ЮНЕСКО, но и там есть те, кому мы до сих пор после германского фашизма остались Вселенским злом. Так что будь начеку! А то спросят, к примеру, сколько у вас в общежитии в одной комнате проживает студентов, а ты ляпнешь им правду-матку, а её им только и подавай. Или там насчёт стипендии будет вопрос. Скажешь, что в целом хватает, а если нужны деньги для театра или на летние каникулы, чтобы поехать на море, то приходится и подработать. Я читал, что и у них это так делается. Одним словом, будь бдителен…
Антон отправился получать свой диплом, но подойдя к окошку, через которое Первый отдел общался с сотрудниками и студентами института, обнаружил объявление «Выдача дипломов переносится на среду»…
Ровно в три он вошёл в деканат, где уже находилось несколько человек, среди которых оказался и его приятель Димка Косорезов, большой шутник, собиратель анекдотов и всяких весёлых небылиц якобы из его жизни. Одним словом, милый врун и душа компании. Его двуязычие хромало, но не от недостатка способностей, а от характера, в котором тёплым котёнком дремала матушка-лень.
- Приветик! - обратился к нему Димка. - Никак и тебя замели? А я думал, что это только мне так подфартило попотчевать заморских гостей своим интеллектом.
- Да какие они заморские! В чистом виде Европа, - ответил Антон.
- Ну, всё равно люди из иных миров.
Распахнулась дверь, и в комнату вошёл декан.
- Прошу вас пройти в Малую аудиторию, - предложил Анатолий Иванович. - Там и подождём делегацию.
Пока они шли по коридору Димка, приблизившись к Антону, шёпотом предложил:
- Может, рванём отсюда? Тут и без нас народа хватает.
- Да нет, - ответил Антон, - я же обещал, а ты как хочешь.
Войдя в аудиторию, декан сел за стол, студенты расположились по принципу, чем дальше, тем спокойнее.
- Прошу всех сесть поближе, - обратился к ним декан. - Быть внимательными и помнить, что вы не какая-то там хала-бала, а нормальные советские студенты!
 Он улыбнулся и добавил:
- Идущие по терниям к звёздам.
Димка не удержался и с улыбкой спросил:
- Анатолий Иванович? А о терниях можно говорить, если спросят?
 Декан посмотрел на него, но ничего не ответил. Зато за него сказал Антон:
 - Брось, Димка, не балагань!
Потом в аудиторию пожаловал начальник Первого отдела Института Пападохин, который подсел к декану. Все молчали в ожидании торжественного момента, в известной мере, исторического, поскольку с 1917 года сюда ни разу не ступала нога никакой иностранной делегации. Антон отрешённо смотрел на декана, который сидел несколько согбенно и о чём-то думал. От этих дум его очки немного сползали с его крупного носа, и он их иногда поправлял привычным движением пальца.
Антону нравился этот высокий, худощавый человек с южнорусскими чертами лица и красивой волной уже седеющих волос. Спокойный и неторопливый, он обладал той мерой порядочности, которая создавала ему много неудобств, особенно когда речь заходила о справедливости. Как человек умный он умел принимать правильные решения, чем неоднократно пользовалась дирекция Института в смутные моменты своей жизни.
 ; « Интересно, о чём он сейчас думает? Вряд ли о гостях» – размышлял Антон.
 Ему даже показалось, что декан совершает над собою какое-то усилие, чтобы только не встать и не уйти отсюда прочь.
 Антон был единственный, кто сейчас пялил на него глаза, потому что Димка весело шушукался за его спиною со знакомой третьекурсницей, другие тоже занимались своими делами.
Наконец, в коридоре возник шум, потом раздались голоса, дверь распахнулась и в аудиторию вошла компания иностранцев, что было заметно не столько по одежде, сколько по той внутренней свободе и непринуждённости, с которой они держались.
 Их сопровождали директор и два его заместителя. Были и министерские чиновники. Как показалось Антону, и в правду делегацию возглавляла женщина. Невысокая брюнетка с пышными волосами и короткой чёлкой, которая прикрывала чистый лоб. Ощущение её молодости изливалось от её белозубой улыбки, которая тотчас обозначала на её щеках пикантные ямочки.
Пока члены делегации, скрипя стульями, рассаживались за столом, декан сообщил им, что сидящие перед ними студенты средней успеваемости и представляют факультет романских языков и по ним можно судить каков средний уровень преподавания в вузе. Это он произнёс по-испански, а потом извинившись, и по-французски. После этого дирекция удалилась, оставив заграничных гостей на попечение министерских чиновников, если, конечно, не считать приставленного к этому делу очень внимательных глаз Пападохина.
То, что он был начальником Первого отдела Института и часто с кожаной папочкой отправлялся в вышестоящие Органы своего ведомства, предварительно для шика испросив у дирекции автомобиль, никого не удивляло. Да и что могло быть в этом особенного, если иметь в виду, что Первыми отделами были пропитаны все мало-мальски заметные учреждения страны разве, что они миновали холодных сапожников да пирожковые в московском захолустье, вроде Гаврикова переулка в пяти километрах от Кремля? Но и там у них были свои глаза и уши.
 Удивляло другое, находясь в лучшем языковом вузе страны и, возможно, чувствуя свою ущербность, он при любом удобном и неудобном случае не отказывал себе в удовольствии сообщать, что хотя он и не лингвист, но один язык знает хорошо - немецкий. И непременно добавлял - язык бывших врагов а, возможно, и будущих!
Самое интересное, что никто и никогда не слышал от него немецкой речи, хотя за металлической дверью, которой отгораживалась его территория, на письменном столе непременно появлялись журналы «Sowjet Frau» (Советская женщина.) или «Neuе Zeit» (Новое время), систематически обновляемые через библиотеку.
 Если он и был знаком с немецким языком, то лишь понаслышке, трудясь во время Войны в тыловых частях НКВД. Этого Пападохин не скрывал и даже этим гордился. Может поэтому среди студентов он имел кличку  «Хенде хох», что по-немецки означило – «руки вверх!». Кто его так ловко пометил, в истории Института осталось неизвестным.
Глава делегации, видимо, уже знакомая с советскими обычаями, спросила у декана, кого из студентов он порекомендует для краткого диалога. Анатолий Иванович, как бы невзначай указал на Антона:
 - Да вот наш выпускник Антон Окаёмов.
 Женщина кинула на студента быстрый взгляд и начала записывать что-то в свой блокнот. Антон, рассматривая иностранку, заметил, как её карандаш вначале легко и стремительно скользивший по блокноту вдруг начал притормаживать своё движение и, наконец, вообще замер. Она подняла свою голову и посмотрела на Антона. Ему даже показалось, что пока она писала, её мысли были о чём-то другом. Теперь она рассматривала его с каким-то странным для Антона интересом и этим его смутила.
- Так вы Окаёмов? Я не ошибаюсь? – спросила она его по-испански с сильным кастильским акцентом. - Это фамилия вашего отца?
- Нет, это фамилия моей мамы.
Её лицо вдруг озарилось каким-то волнением. Это его насторожило.
«Что это с нею? - подумал Антон, - может она малость не в себе?»
Он чувствовал, что из её светло-карих лучистых глаз, устремлённых на него, изливается какая-то мало понятная ему сила, требующая его подчинения.
- Извините, а как фамилия вашего отца? - спросила она, по-прежнему не отрывая от него своего магического взора.
- Агиляр! - ответил он и тотчас подавился этим словом, но было уже поздно...
Ни при каких обстоятельствах он не имел права вслух поминать фамилию своего отца. Ни при каких! Так просила его тётя Мария ради его же блага. Липкий страх сразу заполз ему под рубашку. Наверное, он даже побледнел, а это могло быть заметным и совсем некстати. Как же это поучилось?!
«Ну, что же я за дурак! Так по дешёвки прошлёпать!!! – жарко металось в его голове. - Ведь она так меня предупреждала, и я обещал ей, и вот финал!
Возникла странная пауза.
- А кто по национальности ваш отец, еврей? - спросила она Антона.
- Нет, не еврей, - выдавил из себя Антон, - испанец. Был... и погиб на Войне.
Впоследствии он не мог себе объяснить, зачем ей это рассказал. Он увидел, как у сеньоры оторопело вскинулись брови, будто крылышки стремительно вспорхнувшей ласточки, словно она услышала нечто удивительное.
- Cuidado amor! - только это и произнесла.
Теперь она неотрывно рассматривала его со странной, блуждающей улыбкой на смуглом от загара лице.
- А где же вы родились? - после некоторого раздумья спросила она его.
Антон вдруг увидел, как она напряглась, ожидая его ответа. Казалось, она ждала команды, чтобы стремительно бросится к своей цели. Но Антон уже пришёл в себя и, опустив свои глаза долу, спокойно ответил:
 – В Минске. А где же ещё.
То, что произошло, понял только ещё один человек - декан. Теперь он глядел на Окаёмова очень огорчённо. Так смотрит маэстро на своего ученика, который на радостях так напился накануне последнего тура на Международном конкурсе вокалистов, что ему пришлось срочно отчалить на родину, не солоно хлебавши.
Антон, не обращая внимания на декана, теперь тоже пристально рассматривал лицо испанки. Увидел её глаза с непривычными для москвичек длинными крашеными ресницами. Аккуратно и неброско подведённые помадой губы были красивы, да и сама она, на его взгляд, была молодой и привлекательной женщиной. Лишь застывшее на её лице напряжение, вызванное кратким диалогом с ним, сделало его очень серьёзным. Она уже не улыбалась, а, глядя на Окаёмова, продолжала о чём-то думать.
Пауза определённо затягивалась. Это заметили и её спутники, один из которых даже довольно громко кашлянул в кулак и заёрзал на скрипучем стуле. Она очнулась от своих мыслей, улыбнулась и сказала по-французски, обращаясь как бы ко всем:
 - День сегодня уж очень душный!
 И в подтверждение своих слов достала из своей сумочки платок, которым элегантно коснулась лица, как бы промокая бисеринки пота.
- Итак, продолжим, - сказала она и начала разговор с другим студентом.
Пападохин хотя и не ведал испанского языка, но как хорошо натасканная ищейка, почувствовал что-то необычное в коротком и напряжённом диалоге Окаёмова с руководительницей делегации, а потому, наклонившись к декану и, полагая, что никто из иностранных гостей по-русски ни хрена не понимает, спросил:
- О чём это она?
- Да ерунда всё это! - ответил он, не глядя на него, - Ну что ты хочешь, Дарий Самсонович, от темпераментной испанки? А тут, смотри, какой симпатичный молодец перед нею. Какая женщина откажет себе в удовольствии не пококетничать?
- Это мне известно, - ответил он, - баба она и есть баба, хоть испанка или та же немка. Нешто я их не видел? Только вот удивляюсь, Анатолий Иванович, она ведь ему в тётки годится, а как глазками играет, ну и темперамент, Бог мой! А как Окаёмов-то? Справляется?
- Да нормально. Сказал ей, что всё хорошо.
- Ух, ты! Какой молодец! - восхитился Пападохин. – Я вот в прессе читал, что в Испании сейчас хреново. Даже очень. Понимаешь, сплошная голодуха и нищета. В стране владычествует диктатура Франко. Фактически недобитый фашизм. Этих гостей, что в расчёт брать? Они господа. Им везде и всегда будет хорошо. Это тебе не пролетариат. А чего это Окаёмов какого-то Агиляра поминал?
- Да нет, - ответил декан, - это она руководитель делегации, мадам Агиляр.
– Ах, да! Мне же сообщили её фамилию!
 И добавил, как бы успокаивая себя:
- Окаёмов наш человек. Так что не зря мы рекомендовали его в Издательство иностранной литературы, хоть и хреново у него с Марксизьмом – Ленинизьмом.
Эти слова он всегда произносил так будто после буквы «з»  стоял мягкий знак. 
- Не зря, - ответил декан с какой-то хмурой усталостью.
Сеньора продолжала расспрашивать студентов про их житьё-бытьё и, конечно, получила сдержанную информацию, из которой следовало, что жизнь непростая, но терпимая. Да и как могло быть по-другому, если каких-то десять лет назад Война выжгла пол страны? А между тем, студенты на каникулах, при желании, могли поплескаться и в волнах Чёрного моря, совместив это с работой по уничтожению филлоксеры на виноградных плантациях Крыма.
 Она с интересом узнала, что в Институте есть даже студенческий театр, в котором к празднику Октябрьской революции готовится инсценировка с использованием поэзии Федерико Гарсиа Лорки.
 Димка Косорезов не удержался и, встряв со своим враньём в косноязычную речь второкурсницы, мгновенно превзошёл норму положительной информации, заранее дозированной для интеллектуалов из ЮНЕСКО. К удивлению декана он им сообщил, что в Институте, имеется даже общество по изучению творчества бывшего раба и галерника Мигеля де Сервантеса Сааведра.
 Мадам искренне удивилась такой жажде знаний и не без лукавой улыбки поинтересовалась, что они изучают кроме знаменитого «Дон Кихота» или, к примеру, «Странствия Персилеса и Сихизмунды»?
 Димка, не моргнув глазом, очень серьёзным тоном сообщил ей, что, например, на последнем заседании они обсуждали достоинства новеллы Сервантеса «Высокородная посудомойка»
Антон почувствовал, что его беспардонное враньё, начинает вызывать восхищение у сеньоры и напряжённое беспокойство у декана.
 -Эта новелла изучалась вами на адаптированном материале или в оригинале? – поинтересовалась она.
 - Конечно, в оригинале! А как же иначе? - добавил он, как бы устыдив её за такой вопрос.
- И всё было понятно? - продолжала она допрашивать Димку, видимо, пытаясь понять причину интереса именно к этой новелле.
- Нет не всё, - со сделанной серьёзностью ответил он. - Вначале мы не совсем поняли, что обозначает слово «Сокодовер».
 Антон, услышав впервые это слово, подумал: «Вот даёт, врун несчастный!»
Мадам засмеялась, а Антон опять отметил, какие у неё удивительно лучистые глаза.
- А ведь это здорово коллеги! - обратилась она по-французски к своим спутникам. - Нет-нет! Определённо здорово! Я вижу, что в Институте очень хорошая не только лингвистическая, но и общая культурная подготовка студентов. И это, представьте, после  того, что произошло с Россией. - А что касается «Сокодовера», - она посмотрела на Димку и, лукаво улыбнувшись, пояснила, - так называется всего лишь торговая площадь в городе Толедо... со всеми её средневековыми прелестями.
Что она под этим имела в виду, Димке осталось домысливать самому.
Антон, малость придя в себя, с восхищением смотрел на своего плутоватого друга, который, добродушно улыбаясь, принял на свой счёт комплименты от сеньоры, а также и похвальные кивки голов членов делегации.
В заключение беседы она сообщила, что они довольны посещением Института, в котором обучение проходит на уровне, который на сегодня имеет далеко не всякий европейский университет.
 И пока госпожа Агиляр обменивалась своими впечатлениями с Анатолием Ивановичем, Антон тихо спросил Димку:
- Ты действительно читал эту новеллу?
- Да ты что?! Это я сказал для понта. Просто запомнил её название и смешное слово – Сокодовер.
- Ну, ты даёшь! - подивился его бесшабашности Антон.
- А если бы она спросила про её содержание? Тогда что?
- А ничего, - с улыбкой ответил Димка. - Она же не спросила.
Наконец, к удовольствию студентов встреча закончилась. Пападохин отправился в дирекцию сообщить, что гости намерены отбыть. Все поднялись со своих мест и двинулись к выходу из зала.
 Антону не терпелось поскорее выбраться на весеннюю улицу, надеясь, что тогда исчезнет чувство какой-то смуты и тревоги, которые возникли после его разговора с мадам. От её вопросов и странного пронзительного взгляда. И ещё в его голове застряло занозой признание об отце.
 Конечно, он убеждал себя, что никто не обратит внимания на то, что он сказал. Иностранцам это всё «до Фени», министерским чиновникам - тоже. Пападохин, тот ни бельмеса не понял. Разве что Анатолий Иванович? А что ему до этого? Окаёмов для Института больше никто. В среду он навсегда оторвётся от его пуповины.
Он уже и в коридор вышел, и как бы уже и освободился от всего смутного, как услышал за своею спиной женский голос. Он обернулся.
- Господин Окаёмов! – услышал он за своею спиной, сказанное по-русски, но с сильным акцентом. – Вы не будете против, если я задам вам два коротких вопроса? Только здесь очень шумно. Нет ли места, где тише?
Антону вдруг стало душно, хотя окна в коридоре были нараспашку.
 «Чего она ко мне прицепилась?» - с неприязнью подумал Антон.
 Ему не хотелось быть один на один с госпожой Агиляр.
 - Я очень тороплюсь, - соврал он, - но если не долго, то пойдемте на сквер. Это по дороге к метро.
Антон понадеялся, что она вряд ли ради каких-то вопросов захочет отстать от своей делегации.
 - Я согласна! – ответила она по-испански
 Они прошли на маленький скверик перед Институтом и она, заметив свободную скамейку около куста сирени, предложила тут присесть. Антон увидел, как члены делегации в сопровождении чиновников министерства шумно прошествовали к автобусу, который поджидал их у края тротуара.
После некоторого молчания, в течение которого мадам его по-прежнему рассматривала неёстественно пристально, сказала:
- Вас устроит, если я буду с вами говорить по-испански? Мне так легче.
 – Пожалуйста, если это… не очень долго,  – ответил Антон и на всякий случай тревожно огляделся по сторонам.
– Я прошу вас не удивляться. Дело в том, что моя фамилия такая же, как и у вашего погибшего отца - Агиляр. Я Эльвирита Агиляр  Гонсалес!
 Антон удивлённо вскинул на неё глаза, и тут же возникла тревожная мысль:
 «Всё! Вот так ложится на советского гражданина рука западной агентуры! Прав Пападохин, хотя и посмеиваются над ним, а зря. Он, небось, не один год вкалывал в НКВД, а потому в этом деле не одну собаку съел. Не он ли талдычит с утра до ночи, что их спецслужбы не спят. Сейчас она начнёт втираться к нему в доверие»
 Антон нетерпеливо заёрзал на скамейке. Его единственным желанием было быстрее слинять от этих очень внимательных глаз и больше их не вспоминать.
«Вот тебе и ЮНЕСКО! Ёлки-моталки! Прав декан! Сейчас будет говорить, что мой отец её родственник или что-то в этом роде!» - подумал Антон.
И действительно, не успела эта мысль ещё в нём утвердиться, как она тут же и выдала, что у неё был младший брат Артемио Агиляр, который был женат на русской девушке Даше Окаёмовой, и что они жили в Бильбао.
- Но это ещё не всё, - продолжала она, - у них был сын Карлос. - Во время Гражданской войны в Испании Даша и Карлос уехали, точнее, уплыли на пароходе в Россию, где и исчезли. Когда они покинули Испанию, мальчику было около пяти - шести лет.
Выдав это всё на одном дыхании, она, возможно, полагала, что это известие его так поразит, что он с криком:
«Здравствуй, дорогая тётя!» - кинется ей на шею.
 Но этого не случилось. Антон, приняв правила игры, равнодушно заметил, что фамилия Окаёмов достаточно широко распространена в России, а что касается Агиляр, то в Испании, наверное, тоже встречается.
- Так что приятно было встретить однофамильца моего отца, - сказал он, как бы завершая беседу.
 «Нужно поскорее сматываться отсюда, а то не дай Бог попадешься на глаза Пападохину», - подумал Антон и встал со скамьи.
Следовало бы подать руку госпоже Агиляр, чтобы помочь ей приподняться со скамьи, этого требовала воспитанность. Но для него она была человек из иного мира, совершенно чужого и непонятного ему, а потому он только ей сказал:
– Всего вам доброго!
 И не оборачиваясь, пошёл прочь.
Антон посмотрел на небо, на котором по-прежнему кучились облака. Кое-где проглядывала синь небес, из которой иногда мог скользнуть по Москве луч солнца.
Шагая, он размышлял над тем, чем бы ему занять сегодняшний вечер. Однако никаких продуктивных идей на этот счёт у него не возникло, и он решил отложить их до общежития, куда непременно явится организатор досуга Димка Косорезов. И тут за своею спиной он услышал:
- Окаёмов!
Он остановился. К нему споро подошла госпожа Агиляр и сказала:
- Извините меня за навязчивость! – сказала он по-испански. – Она не в моей манере. Но я не простила бы себе, если не спрошу вас об одной очень важной для меня детали. Возможно, я ошибаюсь. Сейчас это понять трудно. Я спрошу последнее, и мы с вами расстанемся навсегда, а может быть, Судьба сведёт ещё нас в этой жизни. Итак, представьте, что вы и ваши родители жили в Испании в городе Бильбао. Это верно?
- Допустим! - промямлил Антон, несколько обескураженный информацией, которой владел агент, а в этом у него сомнений уже не было.
- Так вот, не помните ли вы молоденькую девушку, которая к вам приезжала из Мадрида в гости? С которой, быть может вы, отправлялись на прогулку, когда на берег реки, а когда и в порт рассматривать корабли?
- Ну и что? - как недоумок вновь вопросил Антон.
- А то, - ответила она и, преодолевая его равнодушие, достала из своей сумочки записную книжечку и, что-то написав на страничке, вырвала её, сложила вчетверо и передала ему со словами:
- Если вы действительно Карлос Антонио Агиляр, можно даже добавить и Окаёмов, и если ваша детская память не подведёт, то должны вспомнить с какими словами она обращалась к тому сероглазому мальчугану, которым, возможно, вы и были.
– Я ничего не помню! - холодно и упрямо ответил Антон, пожав плечами.
 Его начала уже раздражать её настырность.
- Очень жаль, - тихо сказала мадам Эльверита Агиляр, и её губ коснулась смущённая улыбка.
И в этот самый момент, что-то проскользнуло в узкую щель памяти Антона, через которую он, не отдавая себе отчёта, даже не наяву, а скорее во сне иногда разглядывал странные и таинственные образы какой-то совсем иной жизни, в которой и ему было место. И тогда до него донеслись крики чаек, гудки пароходов, запах причала, на котором разгружали ещё живую рыбу, и хлюпанье воды о его деревянные сваи. Было и ещё что-то неясное и ускользающее, но очень для него важное.
 Видя, что он не проявляет к её записке никакого интереса, сказала:
- Ну что же тогда прощайте! Завтра утром я улетаю из Москвы, – он уловил в её голосе какую-то печаль, которая почему-то зацепила и его.
Сказала и пошла прочь, не оглядываясь.
Антон, несколько обескураженный вопросами и возникшим видением, оторопело смотрел ей вслед, пока спины прохожих не отгородили её от его глаз.
 «Ну, и денёк, ёлки-моталки! - подумал Антон и почему-то пошёл обратно к Институту. Однако, ощутив в своей ладони скомканный листок от госпожи Агиляр, развернул его и прочёл «Здравствуй, мой воробышек!», а чуть ниже «и прощай!». И чёткая подпись - Эльвирита Агиляр Гонсалес.
Он ещё какое-то мгновение пытался осознать смысл фиолетовой скорописи на листочке, пахнувшем духами и, что-то уловив для себя в этих словах очень важное, быстро пошел вослед за нею всё, ускоряя и ускоряя свои шаги.
Сейчас у него была в голове одна мысль: немедленно догнать эту таинственную женщину, которая что-то о нём знала.
Почему-то Антон решил, что она непременно пойдёт в сторону вестибюля метро «Парк культуры», что на Садовом кольце. Поэтому он быстро вышел на Остоженку и, прибавив скорости, устремился к Садовому кольцу.
« Неужели не догоню?»
 Но когда он подошел к переходу и увидел лавину мчащихся автомобилей по обе стороны «Садового кольца», то понял, - опоздал!
 «Вот и всё! Жаль, что так нескладно получилось. Может, это и была его тётя Эля? Это ведь она его называла воробышком, да ещё мама. Вряд ли агенты разведки могли бы это узнать. Вот явилась она перед ним, считай на мгновение, а он даже и не рассмотрел её как следует. Даже не запомнил, в каком платье она была, только и пялился на её лицо.
 И вроде, что-то угадывалось знакомое, а что-то и путало. Может быть, в давние времена у неё была другая причёска? Но вот ямочки на её щеках, когда она хватала его на свои руки и приближала своё лицо к нему, говоря «здравствуй воробышек!» - он запомнил на всю жизнь.
Так он и стоял у перехода через Садовое кольцо. Светофорный столб уже не раз зеленый цвет поменял на красный, а он продолжал стоять, оглушённый этим удивительным подарком Судьбы, который не сумел удержать в своих руках.
«Ведь как получилось, - горестно размышлял про себя Антон, - Судьба ниспослала ему родного человека, а он оказался обычным  недотёпой. А может это к лучшему? Что с того, что она его родня, может быть, даже единственный близкий человек на Земле? Куда он её пристроит в своей жизни здесь в Советском Союзе, не говоря уже об анкете, в которой придётся сообщать, что у тебя есть родственники за границей. Спросят кто? Ответ - тетя Эля Агиляр живущая во франкистской Испании. Ни хрена себе будет ответик! Как перекосилась бы физиономия Пападохина, услышь он это! А то, что генерал Франко - палач испанского народа, это любому алкашу давно объяснено».
Так и не решив для себя, что же в этой истории для него было хорошо, а что плохо, тяжело вздохнул и пошёл обратно, но не в институт, а к другому вестибюлю метро радиальной линии, расположенному на Остоженке.
Погода опять начала хмуриться. Он посмотрел на тучу, которая совсем некстати начала наползать на город, из неё уже срывались редкие капли начинающегося дождя.
Поравнявшись с бывшими Провиантскими складами, архитектурным памятником, он вдруг через шум улицы услышал:
- Антонио!
 Он повернул голову и увидел её.
Эльвирита Агиляр Гонсалес шла к нему навстречу и счастливо улыбалась. Когда она подошла, то Антон увидел, как она волнуется.
- Я чувствовала, - сказала госпожа Агиляр, и её губы дрогнули, - что нет тут ошибки, потому и поджидала тебя здесь, мой мальчик!
 Она взяла его ладонь и теперь крепко держала, как будто боялась, что он, этот воробышек, сейчас исчезнет.
 Только теперь он понял, чего ему не хватало в той вспышке воспоминаний, которая высветила его прошлое, - её тёплой и крепкоё ладони.
- И знаешь почему? - торопливо произнесла она и, не дождавшись ответа, торопливо сообщила:
- Да ты же вылитый отец! Разве, что глаза серые да волосы русые, так это от Даши, твоей мамы! Боже, как я Тебе благодарна! - произнесла он, подняв глаза к небу.
 Как бы в подтверждение материальности ею сказанного над крышами домов в ответ прогремел гром, и его гулкое эхо покатилось над Москвою, и вслед за ним хлынул дождь.
- Нет! Нет! Это просто невозможно! Так не бывает! Верно ведь?! – говорила она торопливо, смеясь и радуясь, не замечая струй дождя. Не стесняясь глаз прохожих, которые спрятались под карнизом склада и теперь с любопытством наблюдали, как она под дождём прижимала ладонь Антона к своей щеке, пытаясь ощутить реальную плоть найденного ей человека.
И теперь она говорила, и говорила на языке своей родины, а Антон не мог понять, то ли по её лицу текут капли дождя или это слёзы и она плачет.
- Тётя Эля! - произнёс он, казалось навек забытое им имя, и его голос дрогнул. - Пойдём отсюда, ты вся промокнешь.
 Он хотел сказать «до нитки», но от волнения не мог вспомнить в испанском языке подходящий этому выражению эквивалент, а потому взял её за руку, и как слепую повёл за собой под карниз дома.
Гроза была дневная, а потому яростная и недолгая. Пока она погромыхивала, Эльвирита немного успокоилась и спросила:
- А почему ты Антонио Окаёмов, а не Карлос Агиляр?
Антон усмехнулся:
- В нашей стране много необычного. Например, на бумаге здесь все равны, а на деле есть более равные. Для того, чтобы стать неравным не обязательно быть даже евреем, уже по макушку хватит имени Карлоса, а тем более при фамилии Агиляр. Так пожелала моя мама. Думаю, что она это имела в виду, поэтому я из Карлоса и превратился в Антона Артемьевича Окаёмова.
- Так как же мне тебя называть? - спросила она его и улыбнулась.
- На всякий случай пусть я буду Антоном. Или это имя тебе не нравится?
- Совсем нет!
Они стояли рядом, тесно прижавшись, чтобы брызги, стекающей с крыши воды, не попадали им на одежду.
- Да ты совсем вымокла, - сказал он и стеснительно притянул её к себе ближе.
- Высохну, – ответила она и счастливо засмеялась.
- Ты чего? – спросил он её.
- Сказать?
- Конечно, скажи.
- Я радуюсь тому, что когда-то очень давно и на других берегах жизни я держала ладошку мальчугана, превратившегося в молодого человека, которому хочется обогреть свою промокшую старую тётку.
- А это ты говоришь напрасно. Когда ты только появилась в зале, я понял, какая ты молодая и... очень красивая, - сказал Антон и ещё сильнее прижал её горячее мокрое плечо к себе.
Она повернула к нему своё лицо. Дождь и слёзы смыли с её лица макияж, и тогда под левым глазом он увидел маленькую вмятинку - остатки давнишнего шрама. Это открытие его так поразило, что он не нашёл ничего лучшего чем сказать:
 - Тётя Эля, а ведь это действительно ты!
- Что значит я?! - оторопело вопросила она.
- А то, - ответил он, – что я на твоем лице увидел след твоей велосипедной аварии, о которой ты мне рассказывала так давно, что я уже даже не помню когда.
- А без этой метки ты бы не поверил, что я твоя тётя?
- Да нет, но всё же! – ответил он и счастливо рассмеялся.
И вдруг посерьёзнев, она посмотрела на часы.
- Сейчас уже четвёртый час, - сказала она, переходя с места в карьер на деловой тон, - времени в обрез, а есть дела, которые мы должны сделать! Ты успел сегодня пообедать?
Он опять засмеялся.
 - Ты чего?
 - Пути Высших сил для человека, воистину, неисповедимы, - с улыбкой сказал Антон. - Ты представь, если бы я пошёл в столовую хлебать щи, то мы с тобою не встретились! Так ведь?
- Это верно. Но Судьба или её Высшие силы, рассудили по своему и подарила нам шанс, - сказала Эльвирита. - С тех пор как ваша семья исчезла, я думала о нём. И ты тоже подсобил, - в нужный момент  отказался от... щей.
Краем уха Антон услышал, как женщины, которые тоже стояли под карнизом дома, спасаясь от дождя, поглядывая на них, в полголоса обсуждали любовную невоздержанность. Только какой-то мужчина, услышав их шушуканье, не удержался и процитировал им классика, о том, что «любви все возрасты покорны». На это одна из дам, как бы от имени всех женщин Советского Союза, язвительно заметила, что с этого и начинается кобеляж молодёжи и беспутство.
 За это мужчина нервно обозвал её хреновой моралисткой и, видимо, не желая более находиться с нею под одной крышей, прикрыл газетой свою голову, рванул под дождь, который тотчас прекратился…
- Вот и прекрасно, - сказала Эльвирита. - Для начала мы поедем в гостиницу и там пообедаем. Это проще - я там живу. Потом зайдём в фотоателье и сфотографируемся. Ты, надеюсь, не будешь против этого?
- Да нет, - ответил ей Антон, а про себя подумал, что его красивая тётя Эля умеет принимать решения и не зря она руководитель делегации от ЮНЕСКО.
 Она взяла его за руку, как берут маленьких детей, и, подойдя к краю тротуара, помахала рукою в надежде, что тотчас подрулит такси. Однако лавина машин равнодушно катила мимо них. Были и такси, которые мчались, не замечая её. Потом она устала призывно махать рукою, поняв, наконец, что здесь не Париж. Она тревожно посмотрела на свои часики.
- У вас всегда так плохо с такси? - спросила она Антона.
- Не знаю, - ответил он, - я им не пользуюсь. - Мне торопиться некуда. Хватает метро и трамвая. Ты чему удивляешься? У нас как в стране? Пока тебе ничего не надо - вроде всё есть, а если нужно позарез, то днём с огнём не сыщешь. Как сейчас.
 - А как же нам быть? - расстроено спросила она Антона.
- Придется довериться Случаю. Может и повезёт. Нас власть как приучали жить? Как кочевников. День прошёл и, слава Богу! По-русски это ещё называется на «Авось». Для нашего гражданина это вроде его второй зарплаты.
- И что этот «Авось» действительно помогает?
- Ещё бы! - рассмеялся Антон, уловив интерес его тёти к этому национальному феномену. - Только следует знать его тонкости.
- Это как понять?
 - В нашем случае, - начал излагать свою концепцию Антон, - мы должны прежде решить, чего мы желаем: доехать до гостиницы или заполучить такси. Если тебе кажется, что это одно и то же, то ты ошибаешься. Возможно, где-нибудь в Париже или Мадриде это так, но только не здесь. У нас эти два момента могут быть чётко разделены. Поэтому такси мы можем дожидаться до второго пришествия, а вот просто уехать отсюда можно очень быстро.
- Ты совсем запутал свою тётку! - рассмеялась Эльверита. - Просто какая-то фантастика! Мне и в голову не приходило, что такое возможно.
- Такой фантастики у нас навалом, - ответил Антон. – Порою кажется, что Правительство сознательно создало тайное министерство по имени «АВОСЬ». Вот в восточных сказках есть заклинание - «Сезам! Откройся!», а мы с тобою скажем так: «Авось, доедем?». Сейчас я тебе это продемонстрирую.
Антон сошёл с тротуара на проезжую часть, почти впритык к потоку машин и поднял руку. Не прошло и трёх минут, как к ним подкатил ни много, ни мало автобус без пассажиров и остановился. Шофёр распахнул дверь и только спросил:
 - Куда?
- Что он говорит? - спросила она у Антона.
- Он спрашивает куда ехать?
- Отель «Метрополь» - ответила Эльвирита.
 - Садитесь – ответил шофёр.
Антон подал ей руку и они сели на длинную  боковую скамейку. Водитель, прежде чем тронуть машину, сказал Антону:
- Только вот что, друг, если у «Метрополя» меня прихватит ГАИ, то скажешь, мол, с похорон едете, мол, родственника хоронили и слёзно просили подкинуть на поминки к ресторану. Это я так, на всякий случай, понял?
И только тут Антон сообразил, что автобус был ритуальный катафалк, который возит гробы с покойниками на кладбище или в крематорий. На полу валялись обрывки бумажных цветов, клочки бумаги и, подчиняясь колебанию рессор автобуса, каталась бутылка из-под вина. Плюшевые шторки на окнах создавали грустный полусвет. Антон посмотрел на свою тётушку, прикидывая про себя, догадалась ли она, что за транспорт ей подсуропила эта самая «Авось», на котором она подкатит к центральному подъезду шикарной гостиницы на виду иностранных гостей столицы и дежурящих около неё секретных сотрудников КГБ.

5

Пока автобус двигался по Садовому кольцу, потом по Арбату, его тётя Эля, чуть отодвинув занавеску, с интересом разглядывала Москву, тем более, что водитель автобуса был обучен обходиться со своими усопшими клиентами не спеша и торжественно.
 Его тётя была бы не Эльвиритой Агиляр если бы в конце пути всё же не поинтересовалась необычным устройством автобуса, обратив внимание Антона на свободную середину пола, обитую истёртым железным листом.
Автобус уже миновал Охотный ряд и теперь плавно вписался в поток машин, которые мчались мимо искалеченных останков когда-то мощных стен Китай города. Вот тогда она и спросила его об этом.
- Этот автобус-катафалк, - ответил он, - нам предложила «Авось» в качестве такси. 
- Ты шутишь?
- Совсем нет. Гроб с покойником располагается посредине, а провожающие сидят с двух сторон вдоль него, как и мы. Ну, а венки, цветы и прочее сзади.
- Надо же!
 И он увидел, как в её глазах засветились смешинки. Ощутив трагикомичность ситуации, спросила:
- Интересно бы знать, может быть и это какой-то знак Судьбы? Только какой, как думаешь?
Антон не успел ответить, автобус, сильно качнувшись, резко тормознул, отчего бутылка бешено заметалась по железному полу салона, звеня и прыгая.
 - Приехали! - сообщил им шофёр.
Прохожие, которые шли по тротуару, обратили внимание на обшарпанный траурный автобус, резко остановившийся напротив парадного подъезда отеля. Не составили исключение и оперативники, которые дежурили в окрестностях этого злачного места. Те были обескуражены фактом, что руководитель делегации от ЮНЕСКО, некто госпожа Агиляр, вдруг прибыла на место своего проживания не на такси, как это положено для чиновников Международных организаций, а в целях конспирации на каком-то задрипанном катафалке и не одна, а с молодым парнем, возможно, фарцовщиком. Естественно, это было незамедлительно сообщено по спецсвязи вместе с номерным знаком катафалка.
 Бородатый швейцар в тёмно-зелёной униформе, украшенной золотыми позументами, предупредительно и с вежливой улыбкой распахнул дверь перед иностранкой, но хмуро оглядел сопровождающего её молодого человека, одежда которого не соответствовала декору ресторана «Метрополь».
 Он тоже отметил необычность этого факта и, как честный доброволец секретной службы, на всякий случай решил взять этот факт на заметку.
Тяжелая зеркальная дверь, с начищенной до солнечного блеска бронзовой ручкой, пропустила их в полутёмный зал ресторана.
 Для этого часа дня он был почти пуст. Госпожа Агиляр выбрала столик у окна, откуда была видна часть площади и фонтан в виде чаши, из которой мучительно истекали струи воды. Эта картина иногда оживлялась прохожими, которые через тюлевые занавески казались движущимися тенями. Было тихо и прохладно. Из глубины зала к ним направился официант, поздоровался и вручил Антону, как мужчине при даме, меню, упрятанное в тёмно-вишнёвую с золотым тиснением обложку, после чего вежливо удалился.
- Ну, Антонио! Выбирай на свой вкус, – простодушно предложила она ему. - У нас с тобою сегодня Праздник, ниспосланный свыше, и его стоит отметить достойно. Согласись, что свершилось Чудо. Говорят, чудес не бывает. Оказывается, бывают. Ты никогда об этом не забывай!
За всю свою жизнь, которую Антон прожил до этого момента, в ресторане ему случилось быть только дважды. Первый раз, когда с тётей Марией они отмечали его поступление в Институт. Это было в городе Торжке, где они в ту пору жили. Второй раз его пригласили московские приятели в ресторан «Баку», на Тверской. Но тот и другой, если вещи называть своими именами, отличались от обычных столовых тех времён лишь изрядно обшарпанной мягкой мебелью да смазливыми без особых претензий официантками, которых завсегдатаи, разопревшие от выпивки, к обоюдному удовольствию могли подержать на своих коленях…
Теперь же, читая меню ресторана, войти в который у него и в мыслях никогда не было, понял, что для него это действительно иной мир.
Названия блюд европейской кухни, воспроизведенные с помощью кириллицы, были ему абсолютно непонятны, а потому для него лишены и вкуса и запаха. Пробежав глазами по перечню закусок, первых и вторых блюд, он лишь восхитился их разнообразием и, рассмеявшись, торжественно вернул ей меню, сказав:
-Тётя Эля, кроме рыбы, икры да фруктов я здесь ничего не понимаю. Выбери сама по своему вкусу, что тебе понравиться, то и мне подойдёт.
Он опять рассмеялся.
- Ты чего?
- Да вот вспомнил! Как-то я купил тете Марии на день её рождения прелюбопытную и очень красочную толстенную книгу под названием «Книга о вкусной и здоровой пище». Жили мы тогда в Торжке, есть такой городок в Тверской области. В ту пору было очень плохо с продуктами. Вообще-то их всегда у нас почему-то не хватает, а в тот год тогда было просто в драбадан!
- Слово «драбадан» из латинского? - поинтересовалась  Эльвирита.
- Нет, -  ответил Антон, - по-русски это означает вдрызг или хуже некуда.
-Так вот, - продолжил Антон, - эту книгу, думаю, для бедного народа  специально издали огромным, миллионным тиражом. Во всяком случае, этот толстенный фолиант, точнее полиграфический шедевр кулинарного искусства и сейчас являлся украшением, чуть ли не каждой московской квартиры. Тогда он мне казался каким-то фантастическим изыском, не имеющим к нашей жизни никакого отношения, так смачно, аппетитно и красочно было иллюстрировано это творение. Теперь вижу, что я ошибался! Оказывается, в нашем государстве это всегда существовало и вижу, что существует. Тогда мне почему-то захотелось узнать вкус каперсов и жупановской селёдки!
Эльвирита улыбнулась:
 - Насчёт жупановской селёдки ничего сказать не могу, а каперсы это же не еда, а цветочные почки растения, которые употребляют в соусах…
Учитывая значительность момента, госпожа Агиляр закатила в этот июньский вечер 1953 года в глазах племянника поистине званный обед, о чём ещё до его окончания, дежурившие оперативные сотрудники через метрдотеля успели по инстанции сообщить своему ведомству …
Такого съестного Антон, даже и не видел, разве кое-что в одной замечательной книге почти в тысячу страниц текста и великолепным полиграфическим исполнением цветных иллюстраций, изданной в 1952 году огромным тиражом, с запомнившейся в ней поистине кладбищенской эпитафией «Голод и постоянное недоедание народных масс - неизбежный спутник капитализма!».
Было шампанское - за встречу и её Чудо, потом немного красного вина под  бифштекс по-бретонски и белое вино под парную осетрину и не просто так, а ещё и с белыми грибами. Антон отметил, что при этой трапезе тётя пила вино совсем мало, лишь отпивая его из бокала маленькими глотками.
Уже за десертом, которым оказались взбитые сливки с клубникой, а потом ещё мороженное с орехами и кофе, она спросила, глядя на него так же пронзительно, как и в первый раз, когда мучалась догадкой - племянник он её или нет, спросила:
- Антонио! А теперь расскажи мне о своих родителях всё, что знаешь.
 И пока он собирался с мыслями, его тётя Эля раскрыла свою сумочку, достала пачку сигарет, а подошедший за грязной посудой официант с готовность щёлкнул зажигалкой и она, расслаблено откинувшись на кресло, приготовилась его слушать.
- Ты ведь сейчас один? - как бы подталкивая к разговору, спросила она его.
- Ты угадала.
- Для женщины понять это не сложно, но я слушаю тебя.
Антона вдруг осенило, как это бывает в красочных сумеречных снах: что у него вдруг объявился родной человек, который воедино связал его детство, маму, лик который он всегда нежно и трогательно хранил про запас на самый трудный час своей жизни. Своего отца, скорее его сильные руки, которыми он подбрасывал его к небу, чтобы в следующее мгновение, поймав, счастливо его обнять, приблизив его щёку к своим тёплым губам. И это всё, когда-то казавшееся ему на земле вечным, вдруг однажды у него исчезло навсегда.
 Но не только эти мысли всплыли из затаённых глубин его души. В контексте его жизни они давно были уже воспоминаниями, и только хмель от выпитого вина пробудил в них телесность. И потому от нахлынувшей на него какой-то щемящей печали он почувствовал, как его глаза начали наполняться слезами. Помимо его воли. Это была слабость, которой он всегда стыдился, а сейчас перед тётей Элей ему было стыдно вдвойне.
Антон был далеко не сентиментальным человеком, да и сама жизнь его настойчиво от этого отучивала. Уже ребёнком он знал, что такое кромешная удушающая темнота подвала под обломками развороченного бомбой дома, как это случилось в Бильбао.
Видел, как фашистский танк прямо с железнодорожных путей вокзала Орши открыл стрельбу по отходящему поезду с беженцами.
 Он вовек не забудет, как его мама, прикрыв его своим телом на скамейке вагона, безумно шептала молитву, обращённую к Богу, чтобы пули мессершмиттов, которые как швейной машинкой прошивали поезд с беженцами от вагона первого до вагона последнего, застряли бы в её теле, а не в её сынишке…
Конечно, причиной этому было вино, из-за которого, может быть, и почудился ему голос его мамы, отчего так тоскливо сжалось его сердце и выдавило из глаз слёзы. Но так уж получилось некстати. Эльвирита заметила это и попыталась его успокоить.
- Ну, что ты, Карлос! - она произнесла это новое для него имя как-то по-особому, как бы привыкая к его звучанию. - Всё будет хорошо. Поверь своей тётке.
 Она вышла из-за стола и, подойдя сзади, обняла его за худые плечи и поцеловала в макушку, как когда-то в давние времена, когда он был ещё маленьким, и племянник для неё был сероглазым воробышком. И чтобы не смущать его, так и стояла сзади, теребя его тёмно-русые волосы пока он не успокоился.
Потом она уселась на своё место и попросила официанта принести ещё кофе и покрепче. Тот удалился в полутьму зала, в который начали прибывать посетители.
В его противоположном конце, где находилось возвышение для оркестра, начали расставлять пюпитры и налаживать микрофон.
- Понимаешь, тётя Эля, я о них почти ничего не знаю. Последний раз я видел папу, когда мы уезжали из Орши. Он с трудом посадил нас в последний поезд с беженцами, и я из окна видел, как он ещё  стоял на перроне, когда вдалеке прямо на рельсы выполз фашистский танк и начал стрелять нам вдогонку. Я думаю, что он пропал на Войне.
- Почему ты так думаешь? - спросила она его.
- Потому что с той поры мы с мамой не получали от него никаких известий, кроме его ордена, который привёз какой-то военный и передал его маме. Думаю, что он погиб, вряд ли живые высылают свои награды родным. Странно только одно, если это было так, то почему мне не сказала об этом мама?
 Антон задумался, а потом добавил:
- Знать, не успела.
- Как не успела?
- Она таинственно исчезла и навсегда. Как, куда и почему для меня и тогда, и сейчас остаётся тайной.
Однажды вернувшись из школы, это была зима 1942 года, я не застал её дома. Соседка сказала, что маму вызвали в милицию, и она скоро должна придти. Но мама так и не появилась ни к ночи, ни на следующий день, ни потом, никогда…
- И что же произошло? - спросила его Эльвирита. - Ты так и не узнал?
- Мне тогда было всего десять лет, и вряд ли я чего понимал, но моя память кое-что сохранила, и я собрал картину тех событий. Позже, знающие люди объяснили, что маму, скорее всего, арестовали по 58 статье Уголовного кодекса. Это гибельная статья даётся за антисоветскую деятельность и за шпионаж.
- И какова мера наказания? - поинтересовалась Эльвирита Агиляр-Гонсалес, которая осваивала юриспруденцию во Франции в Сорбонне.
- От десяти лет лагерей до расстрела! Но могло быть и так – десять лет тюрьмы без права переписки, это тоже смерть, – ответил Антон.
- Но... зачем нужен этот обман? - вопросила она.
- В этом было проявление Коммунистического гуманизма. Зачем родственникам понапрасну нервы трепать. Тем более что за десять лет многое произойдёт. 
- С кем? – удивлённо спросила Эльвирита.
- Конечно, не с судьями и палачами, а с теми же родственниками. Ведь по этой статье, приговорённых граждан, сразу же и расстреливали. Слушай дальше. Из Москвы, где мама получила новые документы взамен пропавших, осенью 1941 года мы эвакуировались в маленький город Юрьев – Польский. Это двести километров от Москвы. Там она устроилась работать в госпиталь врачом. Однажды она сообщила мне, что к ним привезли раненого комиссара, который был советским инструктором во время войны в Испании, и более того, в ту пору считался товарищем отца, и часто бывал у нас дома в Бильбао.
Он замолк. Официант принёс им кофе. Когда тот отошёл, Антон продолжил:
- Да ты наверняка его видела. Может, даже, и вспомнишь?
- И кто же это? - наморщив лоб, спросила она. - У вас дома я видела советских военных инструкторов, которые приходили к твоему отцу. Его фамилию у тебя не спрашиваю, но свои имена, кажется, они сохраняли. Так как его звали по имени и отчеству, как положено у русских?
- Геннадий Андреевич, - ответил Антон.
Она задумалась, забыв про сигарету, которая дымилась на краю пепельницы, но так и ничего не вспомнив, спросила:
- И ты уверен, что я его видела?
- Уверен. Ты же была моя любимая тётя, а тот дядя Гена мне, соплюшке, не нравился, а вот почему не помню. Может быть, он тебе часто ручку целовал? - сказал Антон с лукавой улыбкой. - Как думаешь?
- Ну, надо же! - улыбнулась Эльвирита. - Тебе тогда и шести то лет не было, а какое чувство ревности. Вот, что значит, в тебе есть кровь испанских предков. Жар ревности сродни огню корриды. Я думаю, тебе бы могло понравиться это зрелище.
Она вдруг увидела, как вдруг угасла его улыбка, а взгляд обрел непонятную ей жёсткость. От неожиданности она даже чуточку поперхнулась кофе.
- Да нет, тётя Эля, может она кого-то и приводит в восторг, но такое мне не по душе. Скажу больше – мне она непонятна и отвратительна, - продолжил Антон, - не знаю как другие, но я не желаю видеть, как ради странного удовольствия сначала мучают, а потом убивают беззащитное животное. Видеть, как оно в страданиях умирает, а люди, весело смеясь, волокут его окровавленное тело по арене, оставляя на земле кровь! Может быть мы, русские, очень сентиментальные люди? Может быть. Не знаю, как в Испании, но здесь в России, на мой взгляд, так чудовищно много убивали граждан страны сначала большевики, потом фашисты, что для нормального человека, живущего в России, после этого должна быть дорога жизнь даже бедного муравьишки. Только вот власти до этого нет дела, к великому сожалению, а может и беде народов России.
Эльвирита с удивлением слушала своего племянника и вдруг поймала себя на том, что подобное она уже однажды слышала и не от кого-нибудь, а от его отца и своего брата Артемио Агиляра, и тогда она почувствовала, как сжалось её сердце от какой-то неясной для неё печали.
- Ну, хорошо, милый, Бог с ней с этой корридой. Давай вернёмся к этому комиссару, ты им меня просто заинтриговал. Ты-то его помнишь?
- Ещё бы! Я его всегда буду помнить. Только, что в этом толку? Я, думаю, что он тоже сгинул в этой Войне, как и отец.
- Интересно,… Геннадий Андреевич, – задумчиво повторила она вслух, и Антон видел по её лицу, как она напрягает свою память, пытаясь из времён минувшей Гражданской войны в Испании, извлечь облик человека давно ею позабытого.
- Я помню, что к вам приходили русские, но всё же руку мне… не целовали. Вряд ли я им казалась дамой, скорее всего девчонкой? - Может, дашь подсказку?
- Могу! - ответил Антон, - такой круглолицый, небольшая бородавка на лбу и ещё одна на щеке, около уха. Нос с горбинкой. Потом у него была плешь. Но запомнился он мне не только тем, что тебе целовал ручку, а еще и тем, что когда он возбуждался, его лицо,… – он посмотрел выразительно на свою тётю Элю.
 И она его не подвела, закончив:
- Потело? Становилось  каким-то масляным? Так?
- Верно!
 - А у тебя прекрасная память, знать, не зря ты начальница! Может, и его фамилию вспомнишь?
- Нет. Ветер времени из моей памяти её вымел начисто! Потом в Испании советские инструкторы были людьми бесфамильными. Её, как знак рода, считай, родины Партия не разрешала им носить. Эдакая конспирация дураков. Всё боялась, как бы Мир не узнал, что Советы помогают республиканцам, а потому фамилии были у них как клички - Петровы, Ивановы, Сидоровы, вот только Козловых, кажется, не было.
 Я не судья им. Всё это было печально, потому что среди них были храбрые и достойные люди, настоящие дон Кихоты, многие из которых так и полегли безымянно в испанскую землю, как говорится ни в Честь, ни в Славу! Потом я узнала, что многие из них, кто вернулся на родину, был или расстреляны, или посажены в тюрьму как иностранный шпионы. 
Она замолчала, тяжело вздохнула и, отхлебнув кофе, продолжила:
- Теперь я припоминаю. Дело прошлое, но этому Геннадию Андреевичу, кажется, приглянулась твоя мама Даша. Мне думается, что его визиты в ваш дом под разными предлогами были связаны именно с этим.
Она замолчала, а потом добавила:
- Я бы сказала, любовным увлечением.
- Так он что? Прямо из окопов в гости заявлялся? - поинтересовался Антон.
- Да нет. Этот советский военный советник был один из тех, кто вообще не участвовал в боях, а как политический комиссар занимался тем, что выискивал в Республиканской армии троцкистов. Я, правда, окончив Сорбону до сих пор не пойму, кто они и чем отличались от большевиков, но тогда Советы почему-то придавали им большое значение. Он даже пытался в одной армейской части, в который был твой отец, организовать показательный процесс на страх испанским единомышленникам господина Троцкого. К счастью, он так и  не состоялся, потому что к этому времени Республиканская армия была разгромлена франкистами. Конечно, не мне судить, что положено делать военному инструктору, а что нет, но даже я понимала, что это была чушь. Потом твой дед полковник Пабло со смехом рассказывал, как инструкторы Вермахта, не стесняясь своих фамилий и страны, из которой приехали, с немецкой пунктуальностью учили фалангистов технике боя, парашютному десанту и другим делам, полезным для победы. А некие инструкторы, вроде Геннадия Андреевича, ищейками рыскали в Республиканской армии, выискивая, как они говорили, – «троцкистскую гниль».
Подошёл официант и поинтересовался, есть ли какое желание.
- Ещё по чашке кофе, – попросила Эльвирита.
- Так что же случилось с мамой? - продолжила она свой допрос племянника.
 – На этот счёт у меня есть догадка. Когда привезли этого дядю Гену в госпиталь, он был претендентом на тот Свет. Как помню со слов мамы, рана была тяжелая и вдобавок ещё и воспаление легких. Она узнала его. Думаю, что это спасло ему жизнь. По тем временам, она сделала всё возможное и невозможное, чтобы его выходить. Но вот что было странным совпадением. Когда его отправили долечиваться в московский госпиталь, то после этого приблизительно дня через три исчезла и моя мама. Уже позже меня посвятил в тайну её исчезновения мой дружок Арсений Колокольцев, с которым я учился с ним в одном классе.
 Антон задумался, а может, что-то увидел за дальним горизонтом своей памяти, потому что по лицу скользнула грустная улыбка, и он добавил:
- А знаешь, тётя Эля, я его до сих его пор помню и думаю, что никогда не забуду своего дружка. Надёжным был мой товарищ Арсений Колокольцев. Да вот только Война и Время так раскидали мальчишек и девчонок, что теперь и жизни самой длинной не хватит, чтобы нам встретиться вновь. Мы как бы друг для друга навсегда исчезли. Когда расстались, - были детские мордашки, - сейчас взрослые парни и девицы. Встретишь – не узнаешь. Разве, произойдёт какое чудо…
На столе вновь появился кофе, которое Антон в отличие от своей тёти Эли, выпил залпом, чтобы на него больше не отвлекаться.
- А получилось так. У Арсения был дядя, студент ивановского медицинского Института, который  проходил в этом госпитале практику. Через него мой приятель и узнал, что кто-то сообщил в НКВД, по нынешнему в КГБ, что в госпитале работает врач, которая была гражданкой Испании. Более того, чтобы замаскироваться под советскую, поменяла свой паспорт, а заодно и фамилию на Окаёмову.
- Но разве это преступление? - удивилась Эльвирита. - К тому же, я точно знаю, что вы прибыли в Россию по приглашению Советского правительства. А взрослые как твоя мама, в качестве врача, сопровождали детей. Я вас сама провожала на пароход.
- Это всё так, - ответил он, но органы НКВД, как и КГБ, никогда, ни при какой погоде, не интересовались истиной. Главным делом этой организации было дознание желаемого любым способом, затем шло наказание или уничтожение человека. Теперь представь себе, какая это была великолепная находка для задрипаного районного отдела НКВД: женщина врач иностранка, с неясной для них биографией и в военном госпитале. Уверен, что не один начальник на ней заработал дырку.
- А это что такое? Пулю в лоб? - удивлённо поинтересовалась она.
- Да нет. На жаргоне этого Ведомства значило, что в кителе делается отверстие для ордена, заработанного на этом деле. Не сомневаюсь, что в районный отдел НКВД о маме мог сообщить только этот самый Геннадий Андреевич, - единственный свидетель нашей прошлой жизни. Вот только не пойму, зачем он это сделал? Вряд ли для проверки. Он ведь был не какая-то там чекистская шпана, а комиссар не то с двумя, не то с тремя ромбами в петлицах, по-современному это чин генерала. Он хорошо знал, чем это могло для неё кончиться, и не по глупости информировал городское НКВД, а был какой-то расчёт. А если нет, тогда по злобе на врача? А за что такая утробная ненависть к человеку, который вытянул тебя из могилы? Как бы мне хотелось встретить этого генерала и посмотреть ему в глаза. Но это, тётя Эля, уже из моих фантазий, а они никогда не исполняются.
- А это ты напрасно, - ответила она. - Никогда не загадывай заранее. Разве наша встреча не исполнение моей фантазии и твоих бабушек? Надеюсь, ты не отвергаешь это Чудо?
- Но это только удивительное исключение, тётя Эля.
- Правильно, исключение, но оно божественно по своему назначению и принадлежит только Ему.
- Что ты этим хочешь сказать?
- Только одно: – Добро может и не требует награды, но Зло должно быть всегда наказано, – ответила Эльвирита и добавила, - рано или поздно, только вот срок определит если не человек, то Они, Высшие силы!
Потом она достала из пачки сигарету и вновь закурила.
- А ты не пробовал узнать, где мама и что с нею? – простодушно поинтересовалась она.
- Да ты что, тётя Эля!
-.И почему же?
-  Ты куда приехала, милая?! Это же Советский Союз! Узнай, кто моя мать, и мне бы не видать Института, как своих ушей. Это в лучшем случае. В худшем - дети, родители которых осуждены по 58 статье и получившие срок от десяти лет до четверти века, непременно отправлялись в спец колонию.
- Святая Мария! – воскликнула Эльвирита, - а это что за заведения?
- Да те же зоны ведомств ГУЛАГа, но с решётками на окнах, почти  тюремный режим, только меньше колючей проволоки.
- Надеюсь, ты туда не попал? - уже с волнением вопросила его Эльвирита.
- Нет. Я бы сказал так, - мне помогла святая Троица в облике Случая, семьи моего дружка Арсения Колокольцева и тёти Марии. Только благодаря им мы с тобою и встретились.
Госпожа Агиляр на это только покачала сокрушённо головою, тяжело вздохнула и допила остывший кофе.
Тёмные шторы высоких окон уменьшали дневной свет. Приближался вечер, в ресторане заметно прибавилось народа.
- Ну, как обед? – поинтересовалась Эльвирита. – Может, ты ещё чего желаешь?
- Ты что смеёшься? Для меня это не только обед, но и ужин. Всё классно! Это что, В Испании все так обедают? - спросил он её с улыбкой.
- Да нет, конечно, у нас тоже очень много проблем. Они, правда, другие, но тоже не всё так просто. Зато у нас есть зримая Надежда, - настанет время и Испания будет очень хорошей и доброй страной для себя и людей Мира. И не в далёком Будущем, а уже при нашей с тобой жизни.
Антон хотел сказать ей, что блажен, кто верует, но на всякий случай промолчал. Подумал, что может она и права, когда говорит о Надежде, а не о Вере. Этой Веры в светлое Будущее, уже ставшей в Советском Союзе религией, так много, что в ней можно захлебнуться.
Антон вдруг не к месту вспомнил анекдот про «авоську» и засмеялся.
- А ну выкладывай, над чем смеёшься? - потребовала Эльвирита и шутливо нахмурила свои брови.
- Да вот вспомнил анекдот на предмет Веры в нашей стране уже не в изобилие, а хотя бы в достаток.
- Ну, так поделись им со мною. Он что неприличный?
- Да нет. Смешной. Только ты можешь его не понять, что там весёлого. Для этого надо здесь жить!
- Всё равно выкладывай! – потребовала она. – Не пойму – объяснишь!
- Ну, хорошо! Ты знаешь, что такое рог изобилия?
- Ну, кто же не знает,- мифический символ благополучия! Еды много и в широком ассортименте!
- Но в российском варианте рог изобилия выглядит так, – авоська, это сумка, плетённая из ниток накинутая на радиорупор, которое с утра и до вечера вещает гражданам страны об изобилие и благодати их жизни в необозримом будущем!
- Интересный образ! - улыбнулась Эльвирита. - В этом анекдоте нашлось смешное и для меня. Я подумала, что ваша плетёнка родная сестрица «Авося» ; катафалка место такси.
- Надо же - удивился Антон, - какие глубины бытия могут открываться на свежий взгляд!
Однако Эльвирите показалось, что Антонио вовсе не интересовался испанской роднёю, и это её задело. Как прямодушный человек, она не терпела недомолвок, и чтобы одним махом снять с души неприятный осадок, спросила его прямо в лоб:
- Антонио, а разве тебе не интересно узнать про нас?
- Извини, тётя, и не обижайся на меня ради Бога! Я так привык к тому, что у меня из родных никого уже нет.
- Да я и не обижаюсь, - ответила она и положила свою ладонь на его руку.
- Так слушай, - в Мадриде у тебя есть тётя Глория, может быть тыеё пеомнишь, и её две дочки, очень милые девушки, твои кузины. Потом твоя бабушка Изабель, думаю, что ты её не забыл, и твой дед Пабло Гонсалес Агиляр. Видишь, сколько родни сразу на тебя свалилось. Это не считая меня.
 Своим успокоительным тоном и теплотой своей ладони, что лежала на руке Антона, она хотела передать ему жизненную остойчивость и веру в непоколебимую силу сплоченного клана, который не может забыть или утерять члена своей семьи.
Но и в рассказе его тёти Эли о его мадридской родне тоже чего-то не хватало, и тогда он, несколько стесняясь, переспросил её:
 - Это они сейчас... в Мадриде живут? Да?
- А почему ты так спрашиваешь? - спросила она.
- А что... в Бильбао… никого нет?
- Теперь нет.
Антон поднял на неё глаза и встретился с её взглядом, каким смотрят  на усопших.
- Их уже нет, Антонио.
- Они умерли, что ли?
- Можно и так считать. Твоего деда Александро Окаёмова расстреляли республиканцы, а вот за что - не известно. Могу только догадываться. Если он считал, что Большевизм это всё пожирающая красная Саранча, кем-то созданная, чтобы уничтожать на нашей Планете всё самое разумное, самое красивое, самое доброе и живое, а его организаторов Ленина с Троцким  считал самыми отъявленными и ненавистными врагами великой России. По сути, их политический авантюризм со временем превратил вождей большевизма и их приспешников в преступников ХХ века. Вряд ли человек с такими мыслями разделял мечтания Народного фронта, в котором беззастенчиво шуровали коммунисты и советские инструкторы типа нашего «каброна» Геннадия Андреевича.
 Когда закончилась Гражданская война, твой дед Пабло уговорил твою бабушку Антонину Ивановну Окаёмову переехать к нам в Мадрид и там дожидаться возвращения вашей семьи.
Эльвирита вдруг замолкла, и Антон увидел, как в её глазах заблестели слёзы и тогда он, высвободив свою ладонь из под её руки, нежно сжал её ладонь. Как бы передавая теперь уже ей от себя свою силу, его родной тёте Эле и, поняв это, она улыбнулась, глядя через пелену набегающих слёз на своего племянника.
Возможно, именно это и позволило ей спокойно докончить рассказ о судьбе Окаёмовых.
- Бабушка Тоня перед смертью всё поминала тебя. Она уже молилась ни за дочь свою, ни за твоего отца, которого очень любила, а только за тебя, прося у Господа спасти хотя бы твою жизнь, не дать ей сгинуть. Так она и умерла с этой Верой, что Господь её непременно услышит. И смотри, - Он же услышал? А говорят, Бога нет.
Она замолчала, а когда окончательно успокоилась, добавила:
- Как бы ни сложилась твоя жизнь, Антонио, ты их всегда помни, теперь на этой Земле они твои ангелы-хранители.
Она подняла с кресла свою сумочку и, щёлкнув её замочком, достала платок, промокнула глаза, потом извлекла зеркальце и, рассмотрев себя в нём, слегка припудрила лицо и убрала обратно.
И тут госпожа Агиляр как бы вдруг спохватилась:
- Дева Мария! – воскликнула она. - Так что же мы сидим-то! Антонио! У нас ещё одно дело есть. Время уходит, а мы не торопимся!
- А в чём спешка-то, тётя Эля?! - удивлённо спросил Антон.
- Как в чём?! Мы же должны сфотографироваться с тобою. Или я на пальцах буду описывать нашей родне, кем стал их Карлос, а твоему деду Пабло, какой у него внук? Вот что значит для женщины вино! Всё, пошли. Официант!
Из полумрака выплыла его фигура. Подойдя к ним, он раскрыл блокнот, вырвал страничку с расчётом и положил перед нею. Госпожа Агиляр взглянула только на сумму, отсчитала красные купюры с изображением Вождя всех угнетённых Народов Мира и сдачу не взяла. По галантному поклону, которым удостоил её официант, Антон понял, что его тётя была щедра, и это потом тоже будет отмечено в записи дежурного оперсота.
Они направились к выходу. Швейцар, вежливо распахнув перед ними тяжёлую дверь, спросил:
- Мадам, вам такси?
Поскольку никакого такси рядом и в помине не было, то она правильно поняла его намёк иностранке и, задержавшись на мгновение у двери, всучила ему зелёную трёшку. Швейцар ничего не сказал, но одарил её улыбкой, а про себя решил, что если и спросят теперь его дежурные оперсоты-козлы по поводу этой щедрой женщины, то он ничего не заметил, занят был...
 – Если я не ошибаюсь, - сказала Эльвирта, - то я видела фотоателье около главного входа в гостиницу. Рядом ещё находится очень богатый на книжные редкости букинистический магазин.

6

Фотоателье располагалось тут же на первом этаже за углом отеля «Метрополь». Уличная витрина была шикарно украшена тонко исполненными работами какого-то фотохудожника. Среди них Антону бросились в глаза дородно улыбающаяся физиономия эстрадного певца Леонида Утёсова и как бы выплывающий из бархатного мрака, птичий профиль медицинского академика Ольги Лепешинской.
Он не обратил бы на неё внимания, если бы перед этим не прочёл в газете, что это горбоносенькое существо утёрло нос всему научному Миру, экспериментально доказав, что из яичного белка, растёртого в ступке с кварцевым песком, она способна возродить живую клетку. Тогда его поразил не сам этот факт, - чего на Свете не бывает, а то, как псевдо-учёные Запада, согласно выражению газеты, «необъективно окрысились на выдающиеся открытие двадцатого века, сделанное советским учёным, ярким представителем марксистко-ленинской биологии».
Сбоку витрины был ещё портрет знаменитого партизана Ковпака в папахе и с лукавым прищуром глаз запорожского казака.
То ли время приближалось к закрытию, то ли в этом фотоателье не изготовлялись фотографии три сантиметра на четыре для всяких ходульных документов, но народа в нём не было. За столом, освещённым настольной лампой, сидела приёмщица и перебирала квитанции.
- Полагаю, она ни испанского, ни французского языка не знает? – спросила Эльвирита племянника, когда они вошли в помещение.
- Думаю, нет, разве что немецкий, если она была на Войне, да и то вряд ли, - ответил он.
- Тогда попроси, чтобы нас сфотографировали сначала вдвоём, а потом тебя одного, - сказала Эльвирита.
 Окинув взглядом помещение, нашла стенд с образцами фотографий, подошла к нему и указала пальцем на нужный размер портрета.
- Тётя, такие портреты стоят очень дорого.
- Хорошая работа  и должна столько стоить. Действуй, а то времени в обрез! - и она подтолкнула его к столу приёмщицы.
Антон объяснил женщине, чего они хотят. Та его выслушала и, не говоря ни слова, нажала на кнопку, расположенную на столе. Тотчас из-за чёрных штор вышел пожилой мужчина с надетыми на пиджак чёрными нарукавниками. По внимательной обходительности и лёгкому одесскому акценту Антон подумал, что он еврей, который не только кормится этим делом, но и любит его, что чуть позже и подтвердилось.
Фотограф попросил проследовать клиентов в специально оборудованный закуток. Настраивая свой фото-ящик, перемещая осветительные лампы, он улыбался и говорил:
- Вы, извиняюсь, очень красивые люди. Вот ведь как бывает - сын прямо в маму! Я не ошибаюсь?
Эльвирита, догадываясь, что слова фотомастера обращены к ней и, не понимая их, только смущённо улыбалась.
- Красивый клиент это уже половина дела, - продолжал он щебетать, - но позвольте вам заметить, что не всякий может сохранить красоту на фотобумаге, ой, не всякий! Да, да! Вы уж поверьте мне, Семёну Марковичу! Он вам скажет: красота, как одуванчик! Ведь какая удивительно изящная конструкция Природы! А дунул, и её уже нет. Так и здесь. Нужно не только чутьё, это не хитро, а осторожность. Да-да, осторожность! К примеру, нельзя долго мурыжить фотомодель, клиент устаёт, ему делается скучно. А это что? Отвечу: тот же одуванчик, на который дунул ветерок, – сказал он и воздел кверху руку, очернённую траурным нарукавником, с перстом, устремлённым во тьму потолка.
- Это значит, - продолжил он, - работа испорчена.; Клиент может этого и не заметить, а настоящий художник сразу поймёт - брак! А как вы думаете, Семёну Марковичу Сирокко нужен брак?! Поверьте, нет! Тут ведь как? Клиент даже уставший должен расслабиться, а потому если он улыбается, - улыбка должна быть такой будто душа его коснулась чего-то очень хорошего!..
Так он и ходил вкруг них, воркуя и располагая их руки, поворот головы, формируя их осанку в нужном ракурсе его замысла. Потом накрывался вместе с фотоаппаратом чёрной накидкой, наводил камеру на резкость, и отработанным торжественно - манерным движением руки снимал крышку с объектива и, тотчас надевая обратно, улыбался. И вновь начинал ходить вокруг них, исправляя какие-то неучтённые им неточности.
 За это время Антон прослушал мини курс фотоискусства, как это окажется впоследствии, не без пользы для себя. Потом, наловчившись на первом этюде, фотограф быстро снял одного Антона, после чего подошёл к приёмщице и попросил оформить заказ.
- Завтра к обеду можете его получить, - сказал Семён Маркович, снимая чёрные нарукавники.
- К обеду не годится, - сказал Антон, - нам надо сделать фотографии сегодня, то есть сейчас.
 - Да, но мы через полчаса закрываемся! - ответила приёмщица.
- Что он говорит? - встревожено спросила Эльвирита у Антона.
 - Сказал, что ателье закрывается.
Эльвирита посмотрела на фотографа, мило улыбнулась и попросила своего племянника сообщить уважаемому мастеру и его помощнице, что завтра утром она улетает в Париж, и потому хотела бы захватить фотографии с собою, а что касается платы, то они готовы оплатить все дополнительные расходы. Антон перевёл с испанского языка на русский.
- Ну, что будем делать? - спросил фотограф приёмщицу.
- А я-то что? - ответила она. - Вам, Семён Маркович, работать. Я сейчас уйду, а вы закроете ателье, только и всего!
- Тогда вот что, - обратился он к ним, - погуляйте на скверике, а минут через сорок я вас жду...
 Антон и Эльвирита вышли на улицу. Сзади них щёлкнул замок, и появилась табличка «Закрыто».
Сойдя с тротуара, они пересекли почти безлюдную площадь, и подошли к фонтану. Плеск истекающей воды приглушал шум автомобилей, которые в отдалении мчались по Охотному ряду.
- Антонио, теперь мне следует сообщить, пожалуй, самое главное, – сказала Эльвирта.
Она замолчала, формулируя про себя некую идею, которая не должна встретить возражений. Она даже оглянулась по сторонам и сказала:
- Ты вырос в стране, совсем непохожей на ту, где живу я, но помни главное, - теперь у тебя есть семья, пусть не здесь, а там, - это уже неважно. Я понимаю, что мы тебе свалились как снег на голову, и это тебе непривычно. Но пройдёт время и фантастичность нашей встречи покажется тебе божественным промыслом, а это значит, что мы не должны более потеряться в этом Мире. Тогда мы будем просто недостойны Его дара! Ты понимаешь, о чём я говорю?
Он ничего не ответил, а только утвердительно качнул головою.
- Я знаю, что всё будет непросто, - продолжила она, - но для начала запомни мой адрес. И держи его в голове, он проще некуда - Франция, Париж, ЮНЕСКО, Эльвирита Агиляр Гонсалес и письмо меня непременно найдёт, где бы я ни оказалась на планете. Хоть в Занзибаре. Запомнил?
- Конечно, - ответил Антон и грустно улыбнулся, впервые осознав, что бал окончен. Сейчас он распрощается с тётей Элей. А что касается адреса для писем, то вряд ли им может воспользоваться будущий сотрудник издательства Иностранной литературы, которое находится под неусыпном оком цензуры и КГБ.
 Что-то похожее почувствовала и Эльвирита Агиляр, отчего она затихла, как бы уже не находя слов, что обычно происходит при расставании на перроне вокзала. Когда на значительное уже нет времени, а о ерунде говорить вроде не к месту.
 Ему вдруг стало её жалко и, чтобы перебить грустные мысли, спросил:
- Тётя Эля, а ты раньше была в Москве?
Она печально улыбнулась, как бы поняв его намёк, мол, не горюй, госпожа Агиляр!
- Нет, здесь впервые.
- А что Москва, красивая? Как она тебе показалась?
- Что тебе сказать? Я её почти и не видела. Была в Большом театре на балете «Дон Кихот» Минкуса - зрелище великолепное. Кстати, студенты его могут видеть? - поинтересовалась она и с улыбкой добавила, - или только студийно изучаете достоинства «Высокородной посудомойки»?
Антон рассмеялся:
- Конечно, могу, хотя и не сидя в партере! А ты и, правда, поверила этому вруну?
- Да нет, но шутка была не лишена элегантности и весьма к месту. А Москва, наверное, красивый город, если бы его почистить да прибрать.
Разговор определённо не клеился. Антон чувствовал, что мысли его тёти вовсе не о своих личных делах, а уж тем более не о красотах Москвы.
- Теперь я тебе дам деньги. Они мне больше не пригодятся, – сказала она, извлекая из сумочки пачку новых ассигнаций красного цвета, с надорванной с одной стороны банковской упаковочной полоской.
- За фотографии расплачиваться будешь ты.
- Не многовато? - поинтересовался Антон, вращая в руках  купюры.
Эльвирита усмехнулась:
 - Если купить приличный костюм и кое-что необходимое, то, боюсь, не хватит. Я ведь не знала, что нас сведёт Господь. Но даже за то, что у меня осталось для тебя, я благодарю Его.
- Пойдём, прогуляемся, - предложил Антон. – Ты хотя бы была на Красной площади? Она здесь рядом.
- Нет. Сегодня после обеда нашей делегации хотели показать достопримечательности Кремля, но меня там нет, зато теперь есть ты!
Она счастливо улыбнулась.
- Тогда давай хотя бы по Красной площади пройдемся! - предложил Антон и потянул её за собою...
- Ну, как тебе? - спросил её Антон, когда они остановились недалеко от храма Василия Блаженного.
 Эльвирита внимательно рассматривала панораму площади, потом сказала:
- Может быть, я ошибаюсь, но такого, удивительного сочетания строгого изящества архитектуры с выражением эмоциональной мощи и вместе с тем какой-то сказочной благодати не встречала, хотя много чего видела. Жалко только, что вон та египетская кубатура, - и она указала рукою на мавзолей, – сработала ей в большой минус всей площади ;. Не следовало бы эту плюгавую и тяжёлую, погребальную конструкцию возводить здесь, да ещё напротив такого удивительно праздничного совершенства как этот храм. Впрочем, всё логично. Законы диктатуры, что коммунистической, что фашисткой обязательно прорастают во всём, даже в архитектуре. Диктаторам, к примеру, чарующая красота чуда Света гробница Тадж - Махала, который в Индии, физиологически недоступна!
 Эльвирита задумалась, её губ коснулась улыбка, и она сказала, как бы про себя:
- Тадж-Махал, стоящий над обрывом реки, в лунную ночь кажется белоснежным чудом, вознёсшимся над Землёю. Жалко, что такую красоту, такое совершенство человеческого искусства, которому подстать, пожалуй, только чарующая музыка русского  композитора Римского-Корсакова, в России почти никто не видел…  и не увидит. А они являют собою удивительную мощь и безбрежность человеческого воображения, что в архитектуре, что в музыке.
 И тут Антона чёрт дернул за язык. Может и не он. Просто у него вертелся на языке вопрос к своей тёте, прибывшей в Россию из франкистской Испании, страны, в которой до сих пор, как вещала пресса и радио, сохранялся фашизм.
- Я хочу тебя спросить, только дай слово, что ты на меня не обидишься, - обратился он к ней.
 Она засмеялась, ласково притянула к себе племянника, сказала:
- А я знаю, что тебя интересует - замужем я или нет? Угадала?
Антон улыбнулся и вдруг подумал о том, что хорошо жить в том государстве, где на первом месте отношение между людьми. А это их дружба, любовь, семья, честные улыбчивые полицейские, непродажные судьи и прокуроры. Когда всё человеческое отребье – воров, бандитов, насильников, наркодельцов, чугунной силой схвачены за горло неотвратимостью исполнения Закона. Тот мир, добра, что даруется людям от рождения, а вовсе не политическая болтовня, пропитанная ложью, о самой мудрой и заботливой Партии трудящихся на планете, о неизбежности Победы Коммунизма во всём Мире и прочей небывальщине…
- Нет, не угадала, - ответил он. - Я хотел тебя спросить, - генералиссимус Франко… фашист? А если да, то почему вы до сих пор его терпите, тем более после той страшной Гражданской войны?
Эльвирита Агиляр Гонсалес с интересом посмотрела на своего племянника и теперь размышляла над тем, как ей ответить, чтобы не начинать политическую дискуссию, на которую у них не было времени. Это раз. И второе - она почувствовала, что этот вопрос хорошая мина, и если она сейчас обмишурится, то потом она так рванёт, что всё, то удивительно счастливое, которое в них сейчас живёт, может превратиться в прах. Такова испепеляющая сила государственной лжи и физического насилия.
Она понимала, что абсурдный максимализм коммунистического мышления начисто отвергает то, что должно сплачивать людей, и этой болезнью, возможно, заражён и Антонио. 
- Ты задал мне непростой вопрос, - ответила Эльвита, - и в двух словах на него не ответишь. А я знаю, что в России на этот счёт двух мнений быть не может. Но я бы хотела, чтобы ты, для начала, поверил мне на слово. Если ты согласен, то я готова тебе ответить. Ну, как?
- Хорошо, тётя Эля. Верю!
- Так вот, генерал Франко не фашист - он диктатор! Не следует смешивать диктатуру с фашизмом. Фашизм может плавать как липкое дерьмо даже в стране, где его официально не существует в том же Советском Союзе, но только он под другим именем. И наоборот - диктатура может исключать фашизм. Сегодня в Испании у власти диктатура генерала Франко. Понятно, что цвет всякой диктатуры это цвет террора, а значит и крови. Но одно могу тебе сказать - генерал, жёстко заботится не столь о личной власти сколько в меру своих представлений о добре и зле о народе. Надеется, что насилие диктатуры приведёт страну к нормальной человеческой жизни не в далёком сказочном грядущем, а сегодня, завтра. Во всяком случае, это должно укладываться не в столетиях, как в Советском Союзе, а в одно десятилетие! Кто из нетерпеливых испанцев будет возражать против его доктрины - «Испания для испанцев», а не для создания Всемирного Благоденствия, под названием Коммунизм? Причём за счёт нищеты, пота и крови народа России, как это делали и делают коммунистические диктаторы  Советского Союза.
 Одни диктаторы ради личной власти или умственных заморочек бросают свои народы в пучины кровавых войн. Другие, в меру своего разумения, пытаются их избежать. В этом их разница!
- Пожалуй ты и права, - заметил Антон, – коли генерал Франко сберёг испанцев от жуткой бойни Второй мировой войны. Я об этом как-то и не думал. За одно это ему следует испанцам  поставить памятник!
 – Может, не стоит во всём его возвеличивать, ; сказала Эльверита. ;  На его душе тоже немало грехов. Но он человек, а не Бог. В чём-то его можно понять, что-то простить, а в остальном ему Бог судья! Сейчас у нас нет времени для обсуждения этой темы, но при случае я тебе кое-что расскажу, не зря же в Сорбонне в качестве докторской диссертации, я избрала тему «О природе диктатуры власти и её происхождении».
Она замолчала, продолжая рассматривать Красную площадь. Потом улыбнулась и, протянув руку в сторону храма Василия Блаженного, спросила:
- А эта расписная игрушка, давно построена?
- Давно. Лет четыреста назад в память взятия русскими войсками города Казани. И тоже при диктатуре, только царской - царя Ивана Грозного.
Антон улыбнулся и добавил:
– Только тогда у него в роли ЧК или теперешнего КГБ была Опричнина. Видать душа русский народ не может обходиться без плётки и виселицы!
 Куранты на Спасской башне отбили время.
- Нам пора, - сказала Эльвирита, - фотограф нас уже ждёт…
 Они подходили к двери фотоателье, когда она сказала Антону:
- Ты только не крути головою, - за нами следят. Справа двое - один в сером пиджаке, другой в куртке.
– Почему ты думаешь?
– Опыт!
Антон скосил глаза и действительно их увидел. Подойдя к двери фотоателье, Антон постучал в неё. Из полумрака белой маской выплыло лицо фотографа, который открыл дверь, и они вошли.
- Что я вам сейчас скажу! - с места в карьер начал фотограф. - Я, Семён Маркович Сирокко, который раньше снимал великих людей в Одессе. На отдыхе в «Ливадии»! Вы догадываетесь, о ком я говорю? Да, да именно там. Нет, не фотографировал, я лепил их образ. И они были этим страшно довольны, особенно их жёны! Жутко довольны! Вы спросите, кого снимал Семён Маркович? И он вам не ответит. Почему? Дал подписку молчать и только молчать! Как я понимаю, ваша мама не знает русского языка? Так вы, молодой человек, скажите ей, что Семён Маркович сделал сегодня невозможное: выразил на портретах не только вашу молодость, но и внутреннее обаяние. А теперь идите сюда.
Они вошли в закуток, где была фотолаборатория.
 - Смотрите и восхищайтесь, - сказал он и отдёрнул занавеску, за которой для просушки фото отпечатков струился тёплый воздух...
 Антон за свою жизнь ни разу не посещал фотоателье, обходясь забегаловками, где штамповались фотографии с белым уголком для печати. Теперь он смотрел с удивлением на молодого человека, к которому, как ему показалось, он не имел никакого отношения. Взглянув на фотографию, где он был снят со своею тётей, не удержался и сказал:
- Какая же ты красивая, тётя Эля!
- Да обычная я, а вот работа очень хорошая! Ты ему это скажи.
Антон тотчас перевёл её слова. Семён Маркович широко и благодарно улыбнулся, блеснув золотом коронок, и развел руки, как бы говоря, - куда же деваться? Фирма веников не вяжет!
- Вам далеко ехать? – прозорливо поинтересовался он у Антона, снимая с осушителя фотографии.
- Да нет, рядом.
- Тогда скажите вашей матушке, чтобы прежде чем их укладывать в дорогу, пусть ещё немного подсушит.
- Мы хотим забрать и негативы, - сказал Антон, услышав подсказку от тёти.
- О, пожалуйста!
Фотограф, откинув чёрную штору, исчез в лаборатории. Вернулся, держа их в руках. Видимо, взволнованный этой встречей с красивой иностранкой, он был суетлив, отчего один из негативов неожиданно выскользнул из его рук, но Антон успел его подхватить на лету.
 Ой! – воскликнул фотограф. – Виноват!
 Осторожно взяв у Антона негатив и осмотрев его, сокрушённо покачал головою, и даже тяжело вздохнул. Было видно, что он расстроился.
 - Жаль, что вы схватили негатив за эмульсию, теперь остался след от пальцев! А негатив был хорош! Но виноват я. Зато эти в полной сохранности. А этот пошлём в корзину!
 Увидев движение его руки Эльвирита, воскликнула:
 Но, но! Де нингуне манэра! (Нет! Ни в коем случае!)
 - Мы этот негатив тоже возьмём, - пояснил Антон, доставая его из мусорной корзинки.
- Хозяин барин! – ответил фотограф, и стал укладывать фотографии на картонную подложку, потом осторожно завернул их в бумагу, перевязал ленточкой и торжественно передал Эльвирите со словами:
- Хорошая работа это память и о мастере! Дай Бог, чтобы так и случилось!..
Когда они вышли из фотоателье, то вечернее солнце багрянило лишь белые кромки высоких облаков. Двое джентльменов по-прежнему, как бы ни зная друг друга, слонялись недалеко от дверей гостиницы и, конечно, их тотчас увидели. Антону даже показалось, что они между собою обменялись какими-то знаками, после чего начали двигаться в их сторону. Это заметила и госпожа Агиляр.
- Сейчас мы с тобою расстанемся! - сказала Эльвирита, поглядывая на агентов. - Как только перед нами появится такси, тотчас садись и уезжай. Я их задержу. Они не должны знать, кто ты и где живёшь! Лучше всего тебе доехать до какого-нибудь вокзала, где есть метро и там от своих соглядатаев избавиться, если они увяжутся. Это просто. Так делается во всём мире, где есть метрополитен. И последнее. Я не намерена тебе говорить - прощай! Я верю Господу нашему, что он не зря устроил нашу встречу. А потому говорю - до свидания, Карлос. Очень может быть, что мы скоро встретимся с тобою в Париже, а потом твой дед Пабло непременно захочет на тебя взглянуть. Как это произойдёт, я не знаю, но уверена, что это обязательно сбудется!
Волнение, которое испытывала Эльвирита, передалось и Антону. С каким-то ещё непонятным чувством тревоги он смотрел на этих двух типов, которые, как бы испытывая удовольствие от своей власти, теперь остановились невдалеке и, не скрывая своего знакомства, решили закурить и даже повернулись к ним спиною. Но тут, с резким разворотом, перед Эльвиритой остановилось такси, из которого, неуклюже выпихивая ноги, выбрался толстый господин, видимо, уже расплатившийся с шофёром, который тоже вышел из машины, извлёк из багажника кожаный тяжёлый кофр и поставил его на тротуар. Пока господин оглядывался и утирал потное лицо платком, а таксист нацеливался, как бы ему успеть проскочить на зелёныё сигнал светофора на углу гостиницы, госпожа Агиляр, не теряя времени, распахнула заднюю дверь «Победы» и втиснула в неё Антона, сказав шофёру по-русски:
- Бистро вокзаль! - чмокнула в щёку племянника и захлопнула дверцу.
- Я опаздываю, – подыграл ей Антон. - На Казанский!
Шофёр улыбнулся, - его устраивал этот приятный для московских таксистов маршрут. Автомобиль рванулся с места и успел развернуться, чтобы проскочить на жёлтый глаз светофора.
И пока Эльвирита смотрела вслед удаляющемуся такси, и даже успела помахать на прощание Антону рукой, её посетили странные и грустные мысли…
Не зная почему, она подумала о комете, которую человек за свою жизнь может увидеть в небе лишь один единственный раз и, когда она вновь вернётся к Земле, совершив свой полёт во Вселенной, его уже не будет. Другие глаза узрят её мерцающий шлейф на чёрном бархате Вселенной.
 И ещё она подумала, что движение небесных тел могут рассчитать астрономы, а вот движение человеческих судеб кто рассчитает? Разве что Господь? Ей подумалось, что и любовь в чём-то схожа с жизнью кометы - встреча на восходе Солнца, а потом расставание навсегда. Её мысли обратились к Мартину, который однажды рассказывал ей, влюблённой в него девчонке, о каком-то Великом циклическом круге Времени, в котором непременно возрождаются люди в своём прежнем обличье и не где-нибудь, а именно здесь - на Земле.
- А как же Рай? - спросила она его тогда, любуясь его улыбкой.
Он обнял её своими сильными руками и, откинув её волосы со лба, поцеловал её глаза, потом ямочки на щеках, а когда добирался до губ, то ответил ей так:
- Милая! Так Рай это и есть наша Земля, только чтобы она была Раем, её нужно очень беречь и любить  - очень, очень!
- А как её любить?! – смеясь, спрашивала она его.
- Да очень просто, - отвечал он ей, - любить, как женщину, как всё живое на Земле!
Тогда ей всё это казалось весёлой и таинственноё фантазией. Наверное, он ещё что-то говорил такое же сложное и не относящееся к его улыбке, глазам, к его ласковым рукам, которые так легко могли поднимать её к Солнцу.
И только, когда капитан ВВС Испании Мартин Сорбедо на своём истребителе врезался в апельсиновую рощу, она, начала собирать в памяти всё то счастливое, что он оставил ей в наследство. И поняла, что без его улыбки, обращённой к ней, его тёплых чуть пропахших моторным маслом ладоней, которыми он приближал её голову к своему лицу, чтобы ещё и ещё, как он говорил, всмотреться в Свет её глаз, для неё нет смысла в этом Великом циклическом круге Времени, распростёртом над Вселенной. А то, что он обещал ей встречу в грядущих тысячелетиях, в которых будет также шуметь море, будут кричать чайки, и он будет идти к ней навстречу по тёплому морскому песку, чтобы обнять её и почувствовать, как бьётся её сердце, а потом сильными руками поднять её в Небо, к Солнцу, чтобы он мог услышать, как смеётся счастливая женщина, - то была Вера и Мечта, завещанная ей его Любовью.
Так она и стояла в странном оцепенении, совершенно отрешённая и от места, и времени, держа за тесёмку свёрток фотографий. Она очнулась, когда прибывший на такси господин, наконец, окончательно отёр своим платком пот лица и, отдышавшись, спросил её по-немецки, словно он прибыл не в Москву, а в Берлин:
 – Fraulein! Sagen Sie mir bitte, wie schpеt ist es? (Фройлен! Скажите, пожалуйста, который час?)
Эльвирита посмотрела на часы на фонарном столбе.
– Neuen Uhr! – ответила она. (Девять часов!)
– Danke schon! (Спасибо!) – буркнул он и поволок тяжёлый кофр к дверям гостиницы.
И тут она опять увидела своих «пастухов», которые её пасли. А иначе чем можно было объяснить их недвусмысленные ухмылки, с которыми они направлялись к ней, как бы уже заранее зная результат их встречи…
«Ну что же, идите, идите! - сказала она про себя. - Что вы можете мне предъявить? Да ничего! Всё было пристойно. Не так ли? Сплошные улыбки, прощальный взмах руки. Вас, конечно, интересует молодой человек, с которым я сюда прибыла на катафалке? И вы ещё не успели записать номер такси? Ах, всё же запомнили! Тогда поздравляю вас. Вы ловкие ребята, но молодого человека проморгали, а потому вам не узнать, кто этот юноша. Впрочем, вы же следите за мною! А про парня, который только что отбыл, можете не  сообщать своему начальству. Зачем вам лишняя забота в голове? Да, мы были в ресторане и ваше КГБ наверняка уже знает, о чём мы говорили. Потом мы зашли в фотоателье. Там вам подробно расскажут о нас и, возможно, даже передадут пару «бракованных» негативов. Потом ваше начальство будет внимательно вглядываться в наши лица. Вы хотите знать, почему? Отвечаю, потому что я дочь фалангиста! А он давний друг генерала Франко, отчего мой отец наверняка находится в картотеке вашего Ведомства, которое много сделало, чтобы этот юноша, его внук, на которого вы пялили глаза, с малолетства стал сиротою. Ах, вы этого не знали? И теперь даже сожалеете.
Ну, ещё бы! Вы ведь служите в КГБ за страх, а не за совесть, о которой неприлично говорить в вашем Ведомстве. Как в России говорят: пожалел волк кобылу, - оставил хвост да гриву? Так что, господа – товарищи, как вас именовали когда-то у меня на родине, не видать вам моего племянника, с которым мы сегодня устроили праздник, правда, очень грустный такой же, как у вашего народа День Победы 9 мая, когда домой с войны не вернулось боле 40 миллионов граждан. Так что вы от меня ничего не узнаете! Понятно? А потом у меня дипломатический паспорт сотрудника ЮНЕСКО! Разве вам об этом не говорили? Ах, говорили! Тогда совсем просто. Приехала по согласованию с вашим Правительством! Потому не усердствуйте и не нарывайтесь на скандал и топайте мимо. Так что, как говорят ваши соплеменники, вам придется пролететь фанерой над Парижем или тоже по-русски - уйти не солоно хлебавши!».
По той нагловатой ухмылочке, с которой они мягко как коты прошествовали мимо неё, она поняла, что Эльвирита Агиляр была поднадзорной с того момента, как только её ноги коснулись асфальта внуковского аэродрома, и что они знают – завтра утром она с делегацией отбудет обратно во Францию…

Когда такси, шустро миновав Орликов переулок, въехало под железнодорожную эстакаду, шофёр спросил Антона, у какого подъезда Казанского вокзала ему остановиться
- У главного, что рядом с метро…
Он расплатился с таксистом и, смешавшись с толпою, стал торопливо спускаться по лестнице в подземный вестибюль станции метро «Комсомольская площадь» и уже издалека увидел, что к платформе подходит поезд.
«Если сейчас побежать, - мелькнуло в его голове, - то можно успеть сесть».
Двери уже закрывались, когда он через них протиснулся. Отдышавшись, спросил гражданина, который стоял у двери:
- В какую сторону идёт?
- В Сокольники.
«Значит, следующей будет «Красносельская», которая в этот час дня бывает почти безлюдной, а потому на ней легко узнать, есть ли слежка».
 Он не ошибся, - вышло лишь несколько человек. Теперь ему предстояло сделать ещё одну пересадку. Перейдя на противоположную сторону платформы, он занял место, около которого должен остановиться последний вагон. Когда подошёл поезд, он, как и в первый раз, в последнее момент, что называется, вломился в вагон.
 Получалась какая-то игра неизвестно с кем, но она ему понравилась, тем более, что он ясно осознавал значение возникших изменений в его анкетных данных после посещения ресторана.
Теперь ему предстояло решить, на какой станции ему покинуть метро. На его взгляд лучше «Красных ворот» не было. Во-первых, она тоже в эти часы дня достаточно безлюдна, во-вторых, у неё длинный эскалатор, который позволяет рассмотреть весь контингент пассажиров, которые с ним выйдет на этой станции.
 И здесь его предположение подтвердилось. На платформу вышло с десяток пассажиров, которые никак не тянули на оперативников.
«Надо же, какая перестраховщица моя тётушка!» - только подумал Антон и тут же встретился со спокойным взглядом ничем не примечательного мужчины, который, стараясь не выделяться на платформе, стоял в глубине мраморной ниши.
 От неожиданности Антон растерялся и чувствуя, что не может оторваться от его холодных, немигающих, как у филина глаз, не нашёл ничего лучшего, как для начала ему улыбнуться, потом поздороваться, затем спросить, который час и почему-то по московскому времени. Выслушав внимательно молодого человека, гражданин ничего не ответил и молча покинул облюбованную им нишу, перейдя  к другой.
На эскалаторе, кроме него поднималась немолодая чета, стайка мальчишек да пузатый гражданин, которые никак не подходили для роли гончих КГБ.
 Антон вышел на площадь и, завернул в Козловский переулок и через Харитоньевский зашагал к Чистым прудам и на 39 номере трамвая добрался до своего общежития…
Перед тем как заснуть, он ещё какое-то время размышлял над странностью прошедшего дня. Всё то, что он явил ему, было чем-то нереальным и бутафорским: его новоявленная тётя Эля с какими-то родственниками в Испании во главе с дедушкой франкистом, потом смачный обед в шикарном ресторане, с последующей клоунадой в фотоателье. Всё это можно было представить, как  результат затмения разума, если бы не плотная пачка новеньких десяток в его кармане.
И уже засыпая, он приплюсовал к этому ещё и свободу, которую он обретёт, работая в издательстве «Иностранная литература». Всё это вылилось в какое-то праздничное ощущение жизни…

7

Когда оперсоты прошли мимо госпожи Агиляр, она ещё продолжала стоять у края тротуара, не обращая внимания на прохожих, не слыша шума автомобилей, изредка прерываемого гудками. Только сейчас Эльвирита почувствовала, как она устала. Этот день оказался для неё слишком волнительным.
Ещё бы! Неожиданно обнаружить племянника, которого, как они полагали, давно не было на белом Свете. Это ли не здорово? А то, что это был именно он, она уже не сомневалась. Но вот что будет дальше, она не знала.
Она вспомнила свой лепет о какой-то новой встрече и не где-нибудь, а в Париже. Ещё о том, что его дед полковник Пабло Алонсо Агиляр непременно захочет его увидеть. Когда? Где? Чепуха какая-то! От этих мыслей она расстроилась ещё больше и, тяжело вздохнув, направилась к дверям отеля.
Кто-то из постояльцев вежливо распахнул перед нею тяжёлую дубовую дверь. Она благодарно улыбнулась и пошла по бордовой ковровой дорожке, остановилась около портье, и тот по памяти выдал ей ключ от номера с прикреплённой к нему деревянной грушей, на которой золотой вязью блеснуло «Метрополь».
 Сейчас ей не хотелось ни с кем встречаться, а потому она прошла мимо лифта, около которого толпилось несколько постояльцев, и кто-то из членов её делегации, и по лестнице поднялась на свой этаж в свой номер. Распахнула окно в ожидании вечерней прохлады, потом, пододвинув к нему кресло, села, устало, прикрыв глаза, чувствуя, как с улицы потянуло ветерком…
«Что толку роптать на Судьбу, - думала Эльвирита. - А всё же жаль, что она мало подарила нам времени. Ну, что такое пять часов после столь долгой разлуки? Что можно узнать о человеке за это время? Да ничего, почти ничего. Она даже не знает, кто такая тётя Мария, которую поминал Артемио. Ведь у Даши не было ни сестёр, ни братьев. Значит какая-то неродная ему женщина? Да что там Мария! Она не знает даже его адреса! А если он окончил Институт, то по государственному распределению должен будет где-то работать? А вот где? Она и не спросила, не успела. А если бы и знала, могла ли она написать ему письмо, если вся заграничная переписка в Совдепии контролируется КГБ? Они же прекрасно знают, кто такой полковник Пабло Алонсо Агиляр - старый друг  генерала Франко. В Совдепии это карается.
 Хозяева Советского Союза талдычат, что дети за родителей не отвечают. Но это лишь обычная коммунистическая брехня. Они отвечают не только за них, но и за своих дедов, а были бы живы прадеды, то и за них!  Это только диктатор Франко спустя год после Гражданской войны амнистировал всех республиканцев, а там кого только не было - анархисты, социалисты, троцкисты, не говоря уже о коммунистах. Повелел возвести обелиск в память о всех погибших в Гражданской войне. Всех! Всякой человеческой душе верующей в идеалы и заплутавшейся в них. Она-то знает, какая была заплачена цена, чтобы в одном госпитале долечивали раны и фалангисты, и республиканцы, и вчерашние коммунисты.
 Будет время, и История беспристрастно рассудит генерала, в чём он грешен, а в чём нет, но в одном она уверена, что, начав Гражданскую войну на земле Испании, он же её и задавил раз и навсегда сказав, - Испания для всех испанцев, и точка!
Почему-то вспомнился Эрнест Хемингуэй, которого она однажды видела и даже разговаривала с ним, вот только уже не помнит о чём. И его преждевременная смерть. В газетах писали, что самоубийство писателя было следствием давней травмы головы, полученной на охоте в Африке. Кто знает, может и так. А может, и нет. А разве известный русский писатель Александр Фадеев застрелился в алкогольном угаре? По пьянке, как сообщалось о нём  в некрологе от Политбюро и его Правительства? А тогда что представляет собою оставленная им предсмертная записка? В ней он утверждает, « что не видит возможности дальше жить, так как искусство, которому он отдал свою жизнь, загублено самоуверенно-невежественным руководством коммунистической Партией, и теперь не может быть поправлено. Что литература отдана на растерзание бюрократам и самым отсталым и тупым элементам Власти». А это не что иное, как полное отрицание политической системы, созданной Коммунистическими нуворишами и их синекурой. Бедный Фадеев!
 Кто знает, может и Хемингуэй, этот яркий и неистовый американец, так щедро отдавший свой талант во благо торжества демократии в коммунистических окопах Республиканской армии Испании, тоже понял такое, что оказалось последней каплей, перед тем как спустить курок ружья? Как знать!
 А вот в Совдепии и сейчас продолжается эта тихая беспощадная война коммунистических диктаторов против своего народа. Понятно почему! Они боятся своего народа и, мстя ему за свой страх, постоянно пропагандируют в стране ощущения вражеского окружения и войны. Этот страх и есть фундамент коммунистической религии, то есть Советской власти?»
Чем дольше она размышляла о своей встрече с Антонио, которую ей ниспослали Высшие силы, иначе и не скажешь, тем сильнее её душу охватывала тревога, от которой её радость медленно, но неотвратимо угасала. Только сейчас она начала понимать немыслимую трудность, а может быть и невозможность вызволения Антонио из Советского Союза.
Исходя из принципов человеческого бытия, ей казалось, что никаких препятствий не должно быть. Если испанские дети были вывезены в другую страну, не важно, по каким причинам, то они должны быть и возвращены. Это так понятно!
Антонио родился в Испании и был в ней до шести лет в окружении своей родни, а последующие годы он прожил в другой стране. А если завести с ним разговор о его возвращении в Испанию, на настоящую родину, то может возникнуть вопрос, - а захочет ли он возвращаться? А вот об этом она и не успела спросить, ибо не было у неё в этой скоропалительной встрече ни грана сомнений. А зря!
От этих размышлений волна душевной смуты опускала её в туман воспоминаний, которые для неё всегда были мучительны. Но сейчас она этого не страшилась, и только её глаза, устремлённые к облакам, окрашенным нежно-розовым светом заходящего Солнца, помимо её воли были тёплыми от слез...
Теперь, сидя в надвигающихся сумерках, она заставила себя вернуться в тот день, когда, чудом минуя кордоны фалангистов и республиканцев, заявилась к брату в Бильбао и была сражена вестью, что Даша Окаёмова – Агиляр её невестка уплывает в Совдепию, сопровождая детей бойцов Республиканской армии.
 Даша уже собрала в дорогу вещи, тепло одела сына и теперь ждала только Артемио, который должен был вот-вот явиться, чтобы отвезти их в порт, но к её удивлению, вместо него явилась она - его сестра Эльвирита Агиляр Гонсалес…
 Пропылённая и грязная от дальней дороги со всею силой своего темперамента бросилась отговаривать её от этого. Чего только не было сказано! Она напомнила ей, как в 1922 году её с родителями под угрозой расстрела вышвырнули из Советской России. Что духовный и физический геноцид народа, который проводит Коммунистическая партия в России, давно стал нормой, а вера европейской демократии в то, что у советских вождей со временем наступит прозрение, равна хроническому слабоумию.
 Чтобы это понять, достаточно полистать подшивку газет из Советского Союза, хотя бы за полгода: перманентные политические процессы, с последующими расстрелами оболганных и не виновных, шпиономания, а значит аресты, выселение крестьян в уральское и сибирское безлюдье, по сути, в концлагеря под открытым небом, и опять расстрелы врагов народа. Она просила Дашу хотя бы повременить, потому что армия республиканцев фактически уже разгромлена и не нынче - завтра окончится война, а победившая Фаланга не будет сводить счёты, тем более с детьми и женщинами, как это сделали бы коммунисты, одержавшие победу над своими врагами в их Гражданской войне со своим народом. Конечно, сейчас очень плохо, но там будет заведомо хуже и надо только потерпеть, а со временем всё образуется. Даша молчала и только грустно смотрела на неё, ласково поглаживая по голове маленького Карлоса…
Только потом Эльвирита поймёт, какую муку она внесла в её душу своим неистовым непринятием того мира, куда отправлялась Даша с сыном. Помнит, что когда она окончательно выдохлась, Даша ей сказала:
- Милая и дорогая моя Эля, я знаю, куда они отправляются. Даст Бог, их это минует. Но изменить я ничего не могу. И потом, кто им поможет в стране языка, которой они не знают? А я ребятишкам сгожусь и как врач, и как русская. Меня об этом очень просил Артемио. Бог нас свёл вместе, вместе и пойдём до конца. Может быть, не всё так будет мрачно, в конечном счёте, не зря же существует для человека на Свете спасительная троица - Вера, Надежда, Любовь.
 Эльвирита помнит, как Даша, обняв её, добавила:
- Бог даст, и мы вернёмся обратно. Может быть даже скоро. А ты будешь нас встречать. Будешь?..
Они так и не дождались Артемио. Время шло и следовало поспешать в порт, где был пункт сбора детей, отбывающих в советскую Россию. Перед тем как покинуть квартиру, Даша написала прощальную записку и просила консьержку передать её мужу, если он вдруг объявится. Эльвирита взяла их чемодан, Даша повесила на плечо тяжёлую сумку и, взяв за руку Карлоса, стали спускаться по лестнице вниз. Лифт давно уже не работал. На улице начал моросить холодный дождь. В городе слышалась близкая артиллерийская канонада. Фалангисты его не бомбили, наверное, по причине плотных облаков, которые серой мглою опустились почти до крыш…
 Она хорошо помнит, что до порта они шли пешком, чемодан сильно оттягивал руку, и они несколько раз останавливались, чтобы передохнуть. Тогда Карлос садился на чемодан и тоже отдыхал, сняв со своих плеч холщовую котомку, куда Даша сложила его тёплые вещи.
Наконец, из-за домов показались портовые краны, которые теперь напоминали умерших гигантских насекомых, из которых только один показывал признаки жизни. Подойдя ближе, они увидели, что в трюмы корабля шла погрузка ящиков с апельсинами.
 Проход на пирс, к которому был пришвартован корабль, охраняли солдаты Республиканской армии. Даша предъявила пропуск, выданный ей в городской комендатуре.
- А ваш пропуск? - обратился к Эльвирите солдат.
- Она со мною, провожающая, - ответила за неё Даша.
 Две женщины и мальчик понуро пошли в ту сторону причала, где у длинного складского помещения толпились люди. Когда они подошли ближе, ко второму оцеплению, то увидели, что это были дети разного возраста. Среди них были и взрослые, наверное, сопровождающие. На землю по-прежнему мелким дождём оседал туман. Было промозгло и холодно, отчего дети, позабыв свой возраст, притихли как голуби на морозе. Кто-то из взрослых, увидев Дашу, замахал ей руками.
- Нам пора прощаться, - сказала Даша, - и спасибо тебе, Эля, за всё!
Она никогда не забудет, как, увидев побледневшее лицо Даши, вдруг ощутила, как на неё одним махом вылилось всё то, горькое, что накопилось за эти последние месяцы их жизни. И уже не в силах более хранить эту боль в себе, она прижала к себе лицо Даши, и иступлено всхлипывая, только и могла, что повторять: – Дашка!..  Дашка!.. Дашка!
 Такое же потрясение её постигло до этого только раз – там, в апельсиновой роще, на обоженной земле, откуда уже вывезли останки самолёта Мартина...
Даша не плакала, была бледной и только дрожащими губами ей что-то говорила, успокаивала её, а маленький Карлос, обняв их обоих, с испугом смотрел, как из глаз тёти Эли катились слёзы.
- Ну, мы пошли, Эля! - сказала Даша, и грустно улыбнулась. - Как говорят русские, долгие проводы, – лишние слёзы!
 Эльвирита на прощание подняла на руки маленького Карлоса и, приблизив его личико, украшенное большими серыми глазами, в которых застряли изумрудные искорки, сказала:
- До свидания, воробышек, и возвращайся со своею мамочкой к нам, к тёте Эле. Мы вас будем ждать!
- Всю жизнь? ; спросил её Карлос.
- Конечно, а как же иначе? – ответила она, утирая со щеки свои слёзы.; Именно всю жизнь!
- Тогда мы вернёмся! Да, мама? - он засмеялся и обнял свою тётю, а она поцеловала его на прощание...
Подошёл лейтенант с солдатом и, щёлкнув каблуками, представился, потом спросил:
 – Сеньора, вы Дарья Агиляр – Окаёмова?
 – Да. А вы случайно не знаете товарища Артемио Агиляра, он мой муж? – с волнением спросила она его.
– Нет, сеньора.
– Тогда кто же просил нас проводить?
Она помнит, что лейтенант назвал русскую фамилию, а потому Даша восприняла это как должное.
- Позвольте вам помочь, - сказал лейтенант и указал глазами  сопровождающему его солдату на вещи.
 - Вот и всё, - сказала она тогда Даше, - дальше мне уже не пройти!
Она видела, как Даша с Карлосом медленно шли за солдатом, который нёс их вещи, и прежде чем они смешались с толпой у пирса, она ещё раз обернулась и помахала ей рукой в надежде, что их ещё видно в надвигающихся сумерках.
Погода окончательно испортилась, казалось ещё немного и пойдет снег. И всё же Эля решила непременно дождаться отплытия парохода.
 Посадка пассажиров почему-то задерживалась. Охрана, пропустила на пристань двух человек. Один из них был в военной форме, другой, пожилой мужчина, в пальто, обвислой от дождя шляпе и с большим ящиком, висящем на плече. Она догадалась, что это был аккордеон. Они подошли к детям. Старик, увидев поблизости деревянный кнехт, за долгие годы выщербленный тяжелыми канатами, уселся на него, как на скамейку, раскрыл футляр и вынул свой инструмент, который празднично и ярко блеснул цветной пластмассой. Он ещё неподвижно сидел какое-то время, согревая остывшие пальцы дыханием, потому что зябкую морось сменил холодный ветер, и только потом заиграл.
Она хорошо помнит, что это не была развесёлая «Розамунда» или разухабистая «Кукарача». Конечно, он их знал, и его пальцы были способны в нужном темпе исполнить и залихватские мелодии, созданные для радости счастливых людей. Но это была какая-то импровизация на тему разлуки и печали.
Наверное, ему хотелось подбодрить озябших ребятишек, сказать им, что еще не вечер, и что в их судьбе ещё много будет хорошего и счастливого. Но опыт его жизни не позволял ему сейчас лгать, а потому его старческие пальцы и не находили дорогу к тем бравурным звукам, из которых складываются победные трубные марши и гимны государств…
Потом раздалась команда на построение. Через некоторое время она увидела, как дети, взявшись по двое за руки, под звуки аккордеона колонной двинулись к трапу корабля. Впереди шли самые маленькие, потом те, кто постарше. У трапа стояли моряки, подстраховывая на всякий случай ребятишек. А старик смотрел в серое небо, из которого начали плавно оседать на землю снежинки, и продолжал играть. Она видела, как чёрная лента из детей и редких взрослых начала медленно подниматься на верхнюю палубу. Некоторые из тех, кто был постарше, прежде чем исчезнуть в чреве корабля, оглядывались, чтобы ещё раз увидеть провожающих, а может быть взглянуть на серые портовые склады, горы угля, груды разбитых ящиков и разного хлама, который валялся на причалах, в последний раз взглянуть на свою родину.
Она ещё пыталась по каким-то приметам обнаружить Дашу с Карлосом. И ей даже показалось, что кто-то ей помахал рукою. И она, стала им истово махать.
Потом трап убрали. Она услышала скрежет якорных цепей в клюзах корабля, а чуть позже он дал короткий и басовитый гудок. Его могучее тело ожило и, разгоняя винтами замусоренную портовую воду, и он стал медленно и осторожно, почти без огней, отходить от причала, в надвигающуюся ночную мглу.
Немногие провожающие начали расходиться, и тут за своей спиною она услышала, как кто-то сказал:
– Дева Мария! Пусть минуют их немецкие подводные лодки!
 Она обернулась. Сзади стоял аккордеонист. Он снял свою мокрую обвислую шляпу и теперь стоял с непокрытой головою, глядя на уплывающую во тьму наступающей ночи громаду корабля…
 Эта совершенно естественная мысль её так пронзила, что то немногое благополучное, которое могло ожидать их в Совдепии, тотчас превратилось в прах.
«А ведь и верно, - подумала она, - в Северном море шныряют немецкие субмарины, которые для тренировки готовы топить торговые суда Республиканцев плывущих под флагом любого государства».
Уже потом, когда станет ясно, что ни её младший брат, ни его жена Даша и их воробышек Карлос уже никогда не вернутся обратно её, как наваждение, иногда посещал страшный сон. Его вариации зависели от той температуры, которую ей задавала простуда или грипп.
 Но один фрагмент её сумеречного видения был неизменен: среди серых волн моря возникал белый бурун от перископа подводной лодки, а потом всплывало и её чёрное акулье тело, от которого отделялся пенный след торпеды, догоняющей корабль. Она двигалась медленно и неотвратимо. Тогда оглушенная этим видением она просыпалась и потом весь день была не в себе…
Сумерки полностью  заполнили  комнату. Эльвирита встала с кресла и хотела включить лампу, как кто-то осторожно постучал в дверь.
– Herein! – почему-то по-немецки ответила она. (Войдите!)
 Дверь распахнулась, и она увидела Улофа Хансона, члена её делегации, заведующего одним из отделов ЮНЕСКО, связанным со странами Восточной Европы, шведа по национальности, обходительного без навязчивости мужчины средних лет.
 До этой поездки в Москву они были почти незнакомы, разве встречаясь в коридорной толкотне офисов, улыбались друг другу. Когда же они летели из Парижа в Москву, то их места в самолете оказались рядом. Тогда из разговора с ним она узнала, что все его родственники живут в Стокгольме, и только его старший брат со своей семьёю живёт в Гетеборге и работает инженером на судоверфи.
 Потом рассказал, что изучает славянские языки, отдавая предпочтение русскому, и даже имел смелость делать переводы на шведский язык не только прозы, но и поэзии, но только для себя. Ещё он рассказал, что любит парусный спорт, и что до войны у них была даже маленькая яхта, которая потом сгорела. Теперь же при дефиците времени он с удовольствием обходится яхт-клубом…
Улоф Хансон стоял в дверях, не решаясь без приглашения войти к ней, и улыбался. Наконец, поколебавшись, он всё же переступил порог и, прикрыв за собою дверь, сказал:
- Донна Эльвирита, если я вас приглашу отужинать, будет ли это навязчиво с моей стороны?
Она с интересом взглянула на него и хотела спросить, почему именно она удостоена его приглашения, но передумала.
- Спасибо, доктор Хансон, за приглашение, я не против.
- Хорошо, я вас подожду в холле.
Наверное, из уважения к господину Хансену следовало бы переодеться, но она не только устала, но и была в каком-то душевном разладе, а потому, зайдя в ванную комнату, лишь быстро подправила свою косметику и, распустив по плечам красивой волной волосы, отправилась в холл. Увидев её, он направился ей навстречу.
- Донна Эльвирита, - сказал он, беря её под руку, - я подумал, что нам следует отметить завершение нашей командировки. Ведь завтра в это время мы уже будем в Париже.
 Эльвирита почему-то опять хотела его спросить, почему этот не столь значительный факт он хочет отметить именно с нею, а не с кем-либо другим, тем более, что она не единственная женщина в их делегации, конечно, если только это иметь ввиду? Но опять раздумала.
Однако господин Хансон, как будто угадав её мысли, спросил:
- Донна Эльвирита, а вы знаете, почему я пригласил отужинать вас?
Она с удивлением на него посмотрела, для чего ей пришлось даже приподнять свою голову, господин Хансон был выше среднего роста и по-спортивному худощав и строен.
- Даже не догадываюсь, - ответила она с улыбкой.
- А дело в том, что когда я сегодня дожидался лифта, то увидел вас. Мне показалось, что вы были чем-то крайне озабочены или очень устали, а потому, как говорят русские, с устатку и в меру можно выпить хорошего вина. Не так ли?
Эльвирита сдержанно улыбнулась и подумала, что хороша же была у неё физиономия, с которой она продефилировала мимо постояльцев отеля, если ей предлагают так встряхнуться.
- Вы правы, сегодня у меня выдался удивительно странный день, от которого можно радоваться, а можно и поплакаться. С какого бока на это взглянуть!
 Поскольку господин Хансон вежливо промолчал, то ей пришлось закончить свою мысль.
 - Представляете, сегодня при посещении Института иностранных языков среди его студентов я вдруг обнаружила своего племянника. Сына моего младшего брата Артемио.
- Ничего себе находка! - согласился господин Хансон и даже присвистнул от удивления. - И как же это произошло?
- А вот я вам сейчас и расскажу об этом невероятном происшествии…
Они прошли внутренним коридором в ресторан, где их встретил холёного вида метрдотель и несколько церемонно подвёл, как она поняла, к уже заранее заказанному столику, расположенному недалеко от эстрады.
Пока они дожидались официанта, Эльвирита продолжила:
- При всей фантастичности этого события всё было удивительно просто. Один из студентов, с которым мне предложили побеседовать, и оказался моим племянником, одним из тех детей, которых вывезли в Советский Союз во время Гражданской войны в Испании.
 А сколько ему было тогда лет?
- Да лет пять;шесть!
- А сейчас ему сколько? ; он лукаво улыбнулся.
- Да более двадцати! - ответила она, чувствуя какой-то подвох в его вопросе.
- И как же вы его узнали? – поинтересовался он.
- Вам это кажется странным?
- Ну почему же! При определённых условиях это вполне возможно.
 - Да просто! Сначала я обратила внимание на его русскую фамилию - Окаёмов. Это была фамилия его матери. Потом, приглядевшись, обнаружила удивительное сходство с его отцом, моим младшим братом Артемио, а чуть погодя, думаю, что он проговорился, я узнала, что его отец действительно испанец по фамилии Агиляр.
 Она помолчала, потом, вздохнув, добавила:
- Мне следовало бы продлить визу хотя бы на сутки. Но это невозможно. Своей задержкой я могла бы навести ищеек КГБ на Карлоса, если, не дай Бог, этого уже не случилось!
Господин Хансон, что-то заметил по её лицу и, ласково прикоснувшись к её ладони, сказал:
 - Донна Эльвирита, заранее никогда не следует думать о плохом. Хотя, - он помедлил, - то, что я вам сейчас скажу, не добавит вам оптимизма, но есть правило, если хочешь избежать беды или ослабить её удар, то о ней нужно знать заранее и как можно подробнее. Точнее, её следует держать на коротком поводке. Хотя эта задача не из лёгких, если при этом иметь в виду моральную нагрузку.
Я вам уже рассказывал о моём старшем брате Даге, но не всё. Дело в том, что ещё до Войны он работал по контракту инженером на одном из заводов в городе Ярославле. По российским масштабам это, считайте, совсем рядом с Москвою.
Там он встретил девушку и, как говорится, предложил ей свою руку и сердце. После окончания контракта он и его Катя вернулись в Швецию. И всё бы хорошо, да вот с её родителями случилось плохое. Года не прошло, как переписка с ними неожиданно оборвалась, хотя со слов её родителей никаких причин для этого вроде не было. Как не пытался брат узнать причину их молчания, всё было напрасным.
 Только уже перед самой Войной по дипломатическим каналам и с огромным трудом выяснилось, что сначала их выслали из Ярославля на поселение в Сибирь, а потом и вообще они исчезли с лика Земли. Вроде бы их обвинили в связях с иностранной разведкой. Нам же думается, что дело совсем в другом. Смешно предположить, чтобы мать Кати, домохозяйка, и её отец, школьный учитель физики, в сибирской глуши могли представлять хоть какой-то интерес для подобной цели.
 Брат потом мне рассказывал, что в то время в России шпиономания была возведена в культ, доведённый до абсурда. Например, бдительные чекисты даже в сортирах, особенно вокзальных, ухитрялись развешивать свои агитки вроде «Болтун - находка для шпиона». Или ты посещаешь писсуар, а перед твоим лицом плакат «Товарищ, помни! Враг не дремлет!». А если на эту тему с утра до ночи талдычить в газетах, по радио и в кино? Я уже не говорю, о литературе, которая под тем или иным видом была пропитана шпионскими страстями, то представить, чтобы рядовые граждане провинциального сибирского посёлка решили заняться этим ремеслом, нужно, как говорят русские, быть набитыми дураками.
 Так что с родителями Кати обошлись в духе того времени: диктаторы России старались отбить всякую охоту у советских граждан якшаться с иностранцами.
 Это я вам рассказал, донна Эльвирита, не для того, чтобы ещё больше вас расстроить, а показать сложность проблемы, которую вам предстоит решить, если вы захотите его вызволить из Советского Союза.
Господин Хансон взглядом подозвал официанта, чтобы тот открыл бутылку шампанского и наполнил два бокала.
- Донна Эльвирита, - обратился он к ней несколько торжественно и поднял бокал с вином, - я предлагаю первый тост за вашу удачу, так сказать, за бесценную находку! Ведь это самое главное? И ещё, донна Эльвирита, не вешайте, пожалуйста, ваш носик. Главное племянник жив и здоров, а остальное дело техники, может быть сложной и трудной, но техники и не более того! А это уже по силам человеку!
Он поднял свой бокал и поднёс к её бокалу. И тогда, сквозь наплывающую на её глаза пелену сдерживаемых ею слёз, она увидела через рвущиеся кверху пузырьки газа, господина Хансона, который улыбался ей, а потому и она тоже улыбнулась, и сказала как-то смущённо, впервые назвав его по имени:
- Спасибо, Улоф!
А тут официант принёс «котлеты по-киевски». Ели молча, пока господин Хансон не вытер салфеткой губы и не наполнил опять бокалы вином.
- А теперь, донна Эльвирита, позвольте поднять бокал за успех, чтобы ваш племянник обрёл своих родных и свою родину. Я верю, что это непременно произойдёт! Во-первых, после недавней смерти ужасного душегуба диктатора Сталина в России хоть и не очень быстро, но неизбежно начнутся перемены. Во-вторых, надеюсь, что существовала договорённость Республиканского правительства Испании с Советами о последующем возвращении детей обратно на родину. Ведь в Россию отвозили не апельсины, а ребятишек?
Хансон задумался, размышляя, стоит ли добавлять каплю горечи в свой оптимизм, но, следуя правилу честного человека, произнёс:
- Хотя для Советов, донна Эльвирита, это может не иметь никакой юридической силы. У них законы, что дышло – куда повернёшь, туда и вышло. Иными словами, что власть захочет, то и сделает!
Эльвирита почувствовала, как она пьянеет, причём как-то легко. Она вдруг начала верить, что всё обойдётся хорошо и Карлос Артемио Агиляр непременно вернётся в Мадрид.
 «Вот будет день чудес в роду Гонсалесов - Агиляров», - подумала она и улыбнулась ещё и потому, что ей было хорошо с этим немногословным, но очень деловым человеком, сумевшим укрепить её надежду на успех.
- А потом, - продолжил Хансон, наливая третий бокал шампанского, - есть и другие пути, которыми пользуются для индивидуального извлечения нужного человека из какой-нибудь страны.
- Это, какие же? - тотчас заинтересовалась Эльвирита, чувствуя, как её неодолимо пробирает хмель.
- Например, обмен!
- Это как?
- Да обычно! Можно обменять человека на человека или даже на бриллианты, а то бывают случаи обмена на картину какого-нибудь великого художника, это уж как получится.
 Он замолчал, и Эльвирита по лицу поняла, что он что-то хочет сказать, но не решается.
– Мне бы не хотелось быть навязчивым, донна Эльвирита и, тем не менее, мой долг вам дать совет. Если сотрудники КГБ узнают, что у вашего племянника есть родственники за границей, а тем более в Испании, с которой у Советов нет даже официальных дипломатических отношений, то следует действовать с открытым забралом, иначе КГБ может наделать много непоправимых глупостей.
 У меня сложилось впечатление, что только на страницах своих газет советское Правительство как бы поплевывает на общественное мнение за границей. Понятно, что газетная бумага всё вытерпит, заодно и народ. Но за стенами Кремля его Небожители очень к этому чувствительны. Так что при необходимости я готов в этом деле участвовать, и если понадобится, даже подключить Шведскую Академию Наук. А теперь я хочу предложить тост за донну Эльвириту! Я почти вас не знаю, но почему-то уверен, что вы очень симпатичный и милый человек.
- Спасибо за комплимент, Улоф! Но я кажется слишком пьяная для этого тоста!
- А вы выпейте, сколько можете. Подойдёт и самая малость, а потом это же шампанское, а не виски или коньяк.
- Ну, хорошо, - ответила она со смущённой улыбкой.
На эстраде появились музыканты, которые, исполнив несколько музыкальных импровизаций в стиле танго, устроили передышку в ожидании заказов от посетителей ресторана. Долго ждать им не пришлось. От компании военных с дамами, которые сидели почти у самой эстрады, поднялся полковник, нетвёрдой походкой подошёл к оркестрантам и, подозвав дирижёра оркестра, что-то ему сказал и сунул в руку денежную купюру.
 Когда полковник вернулся к своему столу, дирижёр подошёл к микрофону и в замедленно-вальяжной ресторанной манере сообщил, что по заказу ветеранов будет исполнено венгерское танго.
Эстрадный оркестр проиграл вступление, после чего вперёд вышел солист и, приблизив близко ко рту микрофон томно и с горестным  придыханием запел «…Здесь под небом чужим я, как гость нежеланный, слышу крик журавлей, улетающих вдаль. Сердце бьётся быстрей, слыша крик каравана, в дорогие края провожаю их я…».
Эльвирите не хотелось нарушать обретённую в душе тишину, да к тому же она и устала, а потому, посмотрев на Улофа, которому, наверное, хотелось с нею потанцевать, с заметным смущением сказала:
- Может, пойдём отсюда?
- Согласен, - ответил Улоф, подозвал официанта и расплатился.
Когда он проводил её до номера, то прежде чем  закрыть за собою дверь она на прощание ему сказала:
- Ещё раз спасибо, Улоф, за хороший вечер.
 Он улыбнулся:
- Buenas noches, донна Эльвирита! (Доброй ночи!)

8

На следующий день, завершив до обеда официальную часть своего пребывания в Советском Союзе, делегация ЮНЕСКО авиа - рейсом Эр-Франс отбыла в Париж.
Разглядывая через иллюминатор самолёта зелёные квадраты полей, тёмные многоугольники рощ и лесов, полоски лесных просек и дорог, уходящих за туман горизонта, зеркально вспыхнувшее озерцо или изгиб реки, она подумала об этом огромном, почти на треть Земного шара государстве, которое когда-то именовалось Российской империей, а теперь она дремлет в каком-то своём, созданном для себя замедленном Времени, сродни египетским пирамидам.
Впервые попав в эту страну и толком ещё ничего здесь не повидав, она ощутила ту Силу, которая стальным обручем стягивает её в единое целое, и поняла, что имя ей - Страх насилия. «Страх  мгновенный, - продолжала она рассуждать, - может рождать вспышку гнева, дать силу и вселить энергию для борьбы, а вот если он длится годами и десятилетиями, тогда превращается в хроническую болезнь, опасную и для человека, и для целого народа, а может и для Мира. Вот тогда власть, может людей безбоязненно для себя убивать без суда и следствия, бросать за колючую проволоку ГУЛАГа. А где та страна, народ которой не только способен ставить памятники своим людоедам и палачам и приносить к их подножию цветы, но и защищать их от справедливого порушения от своего же имени? Эта та страна, где государственная ложь и Страх насилия, стал её сутью ; это коммунистическая Россия. Не случайно первым декретом новой власти было создание органа насилия ; Главного политического управления (ГПУ), которое как раковая опухоль почти на столетие вселилась в души граждан России в облике чекистов, для которых не  писаны ни законы цивилизованного мира, ни человеческого сострадания»…
И опять ей вспомнился тот день, когда она проводила на пароход Дашу с Карлосом. Обратно из порта она добиралась пешком уже ночью. Город был на осадном положении, и пока она плелась по малознакомым улицам, наступил комендантский час, и её дважды останавливал ночной патруль. Когда её спрашивали, какого чёрта она шатается в ночи по городу и где у неё на это пропуск, она отвечала, что возвращается из порта, где провожала на корабль детей республиканцев. В обоих случаях это звучало, как пароль.
 Когда она, наконец, добралась до дома Артемио, то ещё долго ей пришлось стучать в дверь, пока она разбудила консьержку, и та что-то бубня себе под нос, не то, выражая своё неудовольствие ночной гулёной, не то, проклиная это окаянное время, впустила её и, не сказав ничего доброго, молча поплелась к себе.
Она так устала, да к тому же изрядно промокла и замёрзла, что сняла с себя мокрую одежду и, завернувшись в одеяло с головою, заснула.
Спала она так крепко, что не сразу очнулась, когда с просветлевшего к утру неба самолёты фалангистов начали сбрасывать на город бомбы. Она продолжала лежать в постели под дребезжание оконных рам и осыпающуюся штукатурку, пытаясь сообразить, что ей следует делать дальше. Для начала надо было разыскать Артемио, а потом подумать, как вернуться обратно в Мадрид.
То, что Республиканская армия потерпела поражение, было очевидно даже ей. Но теперь её волновали не политические аспекты проигрыша, а конкретная судьба её брата. Лучшим вариантом для него могло быть возвращение в страну после интернирования во Францию.
 Ни для кого, в том числе и для генерала Франко, не было секретом, что один из сыновей полковника Пабло Алонсо Агиляра воевал на стороне Республиканской армии, а потому какие могли быть счёты у победителей к побеждённым? Хорошо, если дай Бог, Артемио жив и здоров. Но то, что он не явился даже попрощаться с женой и сыном, её очень настораживало.
Только появление в порту по чьему-то приказу в качестве носильщика офицера оставляла хоть и маленькую, но всё же надежду, что он жив но, возможно, был очень занят. Поэтому для начала она решила найти штаб гарнизона и справиться о брате.
 Пора было одеваться, но тут обнаружилось, что её мокрая одежда за ночь так и не высохла. Тогда решила воспользоваться оставленными вещами своей невестки, благо она была с нею одного роста и комплекции. Когда она распахнула шкаф, в котором хранилась одежда Даши, то поняла, что много нужного ей не удалось взять с собою в Россию. Она тяжело вздохнула и начала себе выбирать на дальнюю дорогу такую одежду, в которой, не выделяясь в толпе беженцев, могла бы вернуться в Мадрид. Потом следовало подобрать крепкую обувь.
 Стоял месяц март, погода неожиданно испортилась, и её туфли могли не выдержать обратного пути. То, что осталось после Даши, для странствий было слишком нарядно и непрактично. Но тут ей на глаза попались армейские ботинки почти новые, которые, видимо, принадлежали Артемио.
 - А что если их обуть? Великоваты, но если надеть несколько носок, то вполне сойдёт.
Одевшись, она посмотрела на себя в зеркало. Всё соответствовало военному времени, и только пышная копна волос слишком нарядно выпячивала её лик, чего ей не хотелось. Тогда она взяла ножницы и подрезала их так, что бы они упрятались под платок. Теперь осталось подождать окончания налёта бомбардировщиков и отправиться искать брата.
Как бы исполнив одно дело и в ожидании другого, она присела на стул и, пожалуй, впервые до неё дошло, что она доживает последний день в разорённом человеческом гнезде. Сюда уже не придут те, кого она любит. Настанут другие времена и в эти стены вселятся иные люди. Но это будет уже другая эпоха…
 Она с печалью смотрела на эту обитель, как капитан, которому Судьба дарует время, в последний раз оглядеть свою каюту перед тем, как тонущий корабль навсегда уйдёт в морскую пучину...
Когда она вышла на улицу, то поняла, что за ночь в городе произошли какие-то изменения. Все её попытки хоть что-то узнать о брате были бесполезны, а отчасти и опасны, поскольку её настойчивость вызывала подозрение, которое лишь случайно не закончилось для неё арестом.
 Помыкавшись целый день по городу, она вернулась на квартиру, ещё надеясь, что Артемио мог забежать домой, но хмурая консьержка сообщила, что господин Агиляр не появлялся.
Прождав брата ещё сутки, она решила возвращаться домой в Мадрид. В то последнее утро перед тем, как покинуть квартиру, она задержалась на пороге, чтобы ещё раз обрести в своей памяти и образ Даши, и Карлоса, и Артемио, который отправился на войну защищать Идеалы человечества.
Неяркий луч солнца скользнул на прощание в комнату и высветил книжные полки. В добротных переплётах с золотым тиснением на корешках размещались книги по медицине, которой должен был заниматься Антонио, и тут же в блёклых бумажных обложках уже истёртая, как она догадалась, - политическая литература марксистов. На краю стола с сажевым следом от сковородки, лежала толстая брошюра «Руководство по Марксизму», состряпанная каким-то Э. Бернсем.
«Как у них всё просто! Даже уже есть руководство на этот предмет. А спроси, что это такое, и потекут из их уст в кисельных берегах молочные реки и только», – подумала Эльвирита. 
Ей всегда было лень читать эти книги и всё же, испытывая любопытство, она однажды поинтересовалась у брата:
- Скажи, Артемио, какой в них главный смысл?
Он тогда засмеялся и спросил:
- Тебя это на самом деле интересует?
- Во всяком случае, мне любопытно.
- Эти книги должны изменить Мир, - ответил он.
- Но, Артемио, - возразила она ему, - Ведь Мир меняется и без этих книжек. И есть про него книги или их нет, как говорит наш Хименос, Мир это не колышет! Разве не так?
- Это верно, но без них изменения происходят очень медленно.
- Ну, и что такого? Пусть и медленно, но зато в этом есть какое-то естество.
- Не совсем, - ответил он, - главное, что тогда исчезает ощущение Радости Светлого Будущего.
Эта мысль её так удивила, что это заметил  Артемио, а потому и спросил:
- Что-то тебе не понятно?
- Да, - ответила она с усмешкой. - Ведь ваша Радость Будущего для народа Испании, которой вы наделяете грядущие столетия, это только голая абстракция, всего лишь мечта! Разве не важнее для живущих сегодня людей, ощущение самой жизни? Шума листьев, бегущих в голубом небе облаков, смеха детей, крика петухов на восходе солнца, наконец, просто запаха печёного хлеба или той же полыни, всего этого многообразия Жизни, которое можно ощущать сейчас, завтра и всегда, пока живёшь? А вовсе не задыхаться и умирать от непосильной работы во имя Миражей, вроде Коммунизма, которые с помощью оружия и крови насильно втискивают в сознание народов малограмотные властолюбцы? Я всё же уверена, что мудрый Марк Аврелий прав, когда утверждает, что «стремление к невозможному - это безумие», а это сказано в 140 году нашей эры. И если при этом не жаль жизни миллионов своих граждан, то я уверена, - подобное доступно лишь политическим прохиндеям или психопатам. Я уже не говорю о людоедстве!
 Видимо это задело Артемио и он, стараясь скрыть своё раздражение от столь нелицеприятной оценки великой Идеи, призрака Коммунизма, которой всё ещё бродит по Европе, не без сарказма рассмеялся и ответил:
- Ну, ты прямо, как наш отец, стараешься прижать мечту к земле. Поближе к навозу что ли?
Это замечание брата тогда её обидело, и с тех пор она уже избегала разговаривать с ним на эту тему...
Теперь, глядя на творения пророков новой Марксисткой религии, она впервые почти физически осознала гибельность той пропасти, в которую не без помощи таких идеологов соскользнул Артемио со своей семьёю…
Закрыв квартиру, она постучалась к соседке, как она знала существу доброму и от своего одиночества крайне любопытному. Она попросила передать Артемио записку от Даши и от себя, в которой вкратце рассказала о проводах её и Карлоса на пароход.
- Я непременно всё сделаю, как вы просите, донна Эльвира, - так она её называла с первого дня их знакомства, - если, конечно, буду жива. - Вы видите, что творится на белом Свете? Какой ужас! Они что, хотят разрушить наш город своими бомбами? Бедная наша страна!
- Скоро всё это кончится, - безапелляционно сообщила Эльвирита соседке, передавая ей записку и ключ от квартиры Артемио.
- Дай Бог, дай Бог! А вы разве сегодня не вернётесь?
- Нет сеньора, боюсь мне уже не дождаться брата, да и пора мне возвращаться домой, - ответила она и потом добавила, - дорога до Мадрида неблизкая!
Но это предназначалось уж для Артемио, с верой, что он всё же зайдёт домой.
– Suerte, (счастливо) – сказала соседка, потом грустно улыбнулась и добавила, - mucho, mucho!(много, много)
 На этом они расстались, и Эльверита отправилась в обратный путь...
Когда она вернётся домой, отмоется от дорожной грязи и придёт в соответствующее расположение духа, она расскажет своей матери донне Изабель о перипетиях на обратном пути, не касаясь выпавших на её долю передряг. Слушая её, донна Изабель всплакнёт при описании проводов её снохи и любимого внука.
 Что же касалось известий об Артемио, то она взяла всю тяжесть неизвестности на свою душу, посчитав, что ложь во спасение будет не таким уж большим грехом перед своими родными, да и хоронить брата заранее она вовсе не собиралась...
Потом с достаточным числом подробностей она изложит свои приключения, если их можно считать приключениями, своему отцу, и тот молча выслушает и лишь потом в ответ на её некоторые реминисценции, скажет, что на войну, какая бы она не была, следует смотреть только изнутри, если хочешь остаться человеком. Война не знает  пощады и если кто-то говорит, что в ней есть святое и героическое, то это чушь, и ты, дочка, этой болтовне никогда не верь. Уж в чём в чём, а в этом я разбираюсь. Да и ты, наверное, уже поняла - Война это лишь инструмент для достижения Власти, а то и способ наворовать больше денег, а для человека одинаково гибельно и по ту сторону окопов и по эту...
Из Бильбао она уходила с беженцами, так ей казалось безопаснее. Но где-то под Ариссой её приметила молодая солдатня фалангистов. Поначалу ей показалось, что шутками да прибаутками она от них отвертится. Так уже было пару раз, когда она проходила заградительные кордоны фалангистов или республиканцев. Но тут дело приняло дурной оборот. Фалангисты поняли, что они уже победили, а потому им сам чёрт не брат. Объявив очень симпатичную девицу республиканской шпионкой, и тем самым, сняв с себя всякие моральные обязательства, они привели её на какую-то ферму.
Во дворе под навесом сарая несколько солдат играли в карты, тут же была коновязь, у которой понуро стояли лошади, лениво отмахиваясь от проснувшихся мартовских мух.
Один из сидевших на снарядных ящиках, – как она поняла по нашивкам, – сержант, увидев её в качестве добычи, зачмокал губами от удовольствия, обнажив свои редкие  зубы, отбросил замызганные карты, поднялся со снарядного ящика, на котором он сидел, и пошёл ей навстречу
Она почувствовала, как её начинал пробирать страх.
- Так что нам с тобою делать, красавица? - обратился он к ней. - Я бы отпустил тебя, да больно товар хорош! К тому же и бесплатный!
- Как, считаете, братцы? - обратился он к солдатам, сидевшим под навесом сарая. - Или я ошибаюсь?
Солдаты засмеялись.
- Ну, республиканочка, или кто ты там, подойди поближе! Верно, milicianos (солдаты)? Нас боишься? Или мы уже и не свои? Мягкой постели не обещаем, но зато соломы у нас полный сарай!
Она помнит из этого момента только одно - сопящих за своею спиною конвоиров и мелкую дрожь в теле от страха.
- Значит, не хочешь подойти? Да ладно! Мы люди не гордые, а ради удовольствия и в очереди постоим. Верно milicianos?
Солдаты весело загоготали, предчувствуя, возможно, известное им развлечение.
 - Так кто хочет первый опробовать качество товара? - обратился к солдатам сержант.
Точно в замедленном кино, она увидела, как сидящий среди солдат капрал, бросив веером распавшиеся карты на колченогий стол, медленно поднялся с чурбака, на котором сидел, и так же медленно, чуть покачиваясь, направился к ней. По его угреватому лицу блуждала пьяная улыбка, которая не предвещала ничего хорошего.
- Родригес, твою мать! - хрипло, не оборачиваясь, обратился он к кому-то из сидящих солдат, - взгляни, дружок, нет ли поблизости чужих?
- Слушаюсь, господин капрал! - весело отозвался тощий верзила и отправился за ворота двора.
Неожиданно капрал остановился. По его пьяному лицу было видно, что ему хочется не то помочиться, не то в своё удовольствие рассмотреть подаренную красавицу. Так на базаре крестьяне «на глазок» оценивают  молодую тёлку, которую хотят купить.
Солдаты в ожидании известного им представления отошли в сторону и теперь ждали от своего начальника команд.
Наконец, налюбовавшись ею, он тронулся к ней, тяжело передвигая свои ноги обутые из свиной кожи в рыжие сапоги. Щеря свой  рот, он приблизился к ней так близко, что по тому винному перегару с чесноком, который изливался из его пасти, она поняла, что он не просто пьян, а пьян здорово. Какое-то мгновение он стоял перед ней неподвижно.
 И вдруг, резко запустив свою пятерню за ворот кофточки, он так её рванул, что сразу отскочили пуговички, и оголилась её грудь. Глазомер и движение руки капрала были профессионально отработаны.
 После этого, видимо, предполагался полный паралич воли женщины. И эта вера в свою мощь в нём жила так незыблемо, что он даже захохотал от удовольствия, от ощущения своей власти над человеком, обращая свой рыкающий хрип к своим подчинённым.
 Последующее он запомнит до конца своих дней, как горестный подарок Судьбы, после которого он уже по праву мог считать себя законным женоненавистником…
Видимо, до этих пор насилие над женщинами в том или ином виде, ему сходило с рук, иначе бы он не был столь неосторожным. Но законы Судьбы неисповедимы, а потому на этот раз ему круто не повезло.
 Тот первоначальный парализующий волю страх, охвативший Эльвериту, пока он стоял перед нею, вдруг превратился в ярость, которой она просто захлебнулась. Как будто её предки восстали из своих могил, чтобы влить в её молодое и гибкое тело всю силу и гордость древнего кастильского рода. Она вдруг ощутила, как до судороги напряглись её мышцы, сжимаясь в пружину, и ещё не зная, как выбросить из себя этот горячий удушающий гнев, она в каком-то полузабытьи вдруг вспомнила своего Мартина и его уроки борьбы на золотых песках Барселоны.
 Она поняла - у неё нет выбора кроме как победить или умереть, а потому чуть отступив, она со всей силой оскорблённой женщины врезала кованным армейским ботинком капралу в пах, почувствовав, как его каблук отскочил от кости его таза.
 И когда он, утробно рыкнув скрючился, запустив свои руки между ног, она ударила коленкой в его сопящую рожу, после чего, хрюкнув, он боровом завалился на землю.
Солдаты онемели от такой прыти их добычи, не совсем понимая, что нужно сейчас делать: то ли немедленно пристрелить девицу, то ли броситься на помощь своему командиру. Зато она не растерялась, нагнулась над поверженным капралом и, ловко расстегнув его кобуру, вытащила пистолет.
И когда солдаты, сбросив оцепенение, начали молча и опасливо к ней придвигаться, дабы отвоевать тело своего командира, она бледная как полотно, тяжело дыша, приказала:
 - Стоять!!! Perro!!! (Собака). Я дочь полковника Пабло Алонсо Агиляра! Ещё шаг и я буду стрелять в упор! Без промаха!!!
 И она щелкнула предохранителем - система пистолета «Парабеллум» ей была знакома.
Во всём её облике сквозила такая ясная, не вызывающая никаких сомнений решимость, что они остановились. Не теряя инициативы, она приказала:
- Позвать сюда старшего офицера! Что стоите, болваны?! Считаю до трёх!!!
 – А умеешь ли ты стрелять, девочка? - спросил с ухмылочкой вернувшийся верзила, который теперь стоял к ней ближе всех, видя, как тяжёлый пистолет колеблется в её руке, - вот брыкаешься ты хорошо, сноровистая нам достанется кобылка, да и мы жеребцы что надо! Верно, ребята?
Однако те не засмеялись.
- Умею! - ответила она и нажала на спуск.
 Раздался щелчок.
- Вот видишь, guapa, девушки предназначены совсем для другого дела!
Может быть, он ещё хотел что-то сказать для увеселения своих товарищей, а заодно показать им какой он храбрый жеребец, но она быстро перезарядила пистолет, и над его головою грохнул выстрел. Солдатня, до этого пребывавшая в положение созерцателей, по вскакивала со своих ящиков, готовая тотчас залечь на мокрую, сдобренную навозом землю.
- Если ты, поганое трепло, сейчас же не приведёшь сюда старшего офицера, то остальные пули войдут в твою глупую башку! Понял, tonto (тупица)! Марш!!! Я считаю до трёх! Мне терять нечего! Раз… два… !
 Солдат попятился от неё, спиною раздвигая своих товарищей и быстро, не оглядываясь, исчез за сараем.
- Стоять! - крикнула она, когда кто-то из стоящих солдат потянулся за винтовкой.
Она прицелилась чуть выше их головы, и снова грохнул выстрел. Пуля вдребезги разнесла где-то стекло, а заодно и подтвердила, что с нею шутки плохи.
От волнения она не помнит, сколько прошло времени, когда из-за сарая появился офицер в сопровождении долговязого солдата. Тот нерешительно остановился, держа руку на расстёгнутой кобуре, и теперь смотрел на неё, не совсем понимая, что происходит и что ему положено сейчас делать: то ли немедленно вступать с женщиной в перестрелку, то ли разобраться в ситуации мирным путём. Он предпочёл второе.
 - Капитан?! - обратилась она к нему, - или кто вы там?! - Я дочь полковника Агиляра, мой крестный отец бригадный генерал Эмилиано Вентура, о котором, надеюсь, слышали! Прошу вас связаться со штабом его дивизии и сообщить, что я нахожусь у вас! И требую, чтобы вы привели свою команду к порядку! И пусть ваши мальчики не распускают свои руки!
-У вас есть документы? - спросил её капитан, не подходя к ней.
- Они вам не нужны, достаточно моей фамилии!
- Тогда пойдёмте со мною и выясним, кто вы на самом деле, сеньора! - сказал он и покосился на её пистолет.
 - Не волнуйтесь, я стрелять не стану, хотя этому, - она указала ногою на сержанта, - я бы с удовольствием всадила бы пулю в его задницу.
Она в волнении вынула из пистолета обойму и зашвырнула её на крышу сарая, а выскочивший из магазина патрон поймала и положила в карман своей юбки, сказав:
- На память о нашей встрече, tonto (дурень)!
Разряженный «парабеллум» она бросила к ногам капрала, который с помощью двух солдат начал, стеная и тяжело дыша от боли, ни на кого не обращая внимания, начал согбенно подниматься с земли.
Осторожно поддерживая и отряхивая с его мундира прилипший перепрелый навоз, они платком утирали его кровавые сопли в то время, как он, злобно хрипя, по-волчьи косился на неё своим пьяным взглядом. Она только и сказала, но так чтобы  все слышали:
  - Bicho raro (подлая тварь)! За такие штучки, которые выделывают ваши солдаты, следует отправлять под трибунал! До моей встречи с вашими подчинёнными я и не думала, что наша армия – это сброд насильников и пьяни!
- Это вы всё мне говорите?! - огрызнулся капитан.
 - Нет, не вам, а вашим недоумкам!..
Они подошли к строению, где размещалась штаб части. Она увидела, как распахнулась дверь, и на крыльцо вышел полковник, который с интересом уставился на молодую женщину, шествующую в сопровождении капитана и солдата.
- Que pasa (что случилось)? – спросил полковник у капитана.
- Я не особенно в курсе дела, господин полковник, но, как говорит капрал Хулио Санчо, они изловили шпиона.
- И на этот раз опять оказалась женщина? Я не ошибаюсь? – с ухмылкой уточнил полковник.
Тот промолчал.
- А где он сам?
- Он не может подойти, - ответил капитан.
- Что, опять пьян?
- Нет, господин полковник, на этот раз он ранен в причинное место и боюсь очень тяжело, возможно потребуется госпиталь, - ответил он и выразительно посмотрел на неё, при этом долговязый солдат зачем-то снял с плеча свою винтовку и поставил её к ноге.
- Coma fue? – спросил её полковник.
- А вы не видите, что могло быть, не отшиби я ему… охоту?! – ответила она, сделав ударение на последнее слове.
Ей вдруг показалось, что полковника интересует не то, что она сейчас ему рассказывает, а её лицо, в которое он стал пристально вглядываться, а потом вдруг сказал:
- А вы знаете, сеньорита, кажется, я вас встречал!
У капитана от удивления отвисла челюсть, и он сказал, сопровождающему солдату:
– Anda (ступай)!
Она посмотрела на полковника, но в её памяти, хотя что-то и мелькнуло, однако знакомого образа не складывалось.
Почувствовав это, полковник продолжил:
- Если не ошибаюсь, я с вами познакомился в Барселоне и был даже у вас дома в Мадриде с моим хорошим товарищем Мартином Сорбедо. Царство ему Небесное!
 Я Камило Села, - добавил он смущённо, - а вы,... стало быть, Эльвирита Агиляр Гонсалес? Я не ошибся?
- Верно! - ответила она и впервые за эти дни улыбнулась.
- А что произошло? - обратился он к капитану, видя, как она старается запахнуть на себе разорванную кофту.
И она ответила за него:
- Да вот вашему капралу захотелось посмотреть, как устроена женщина! Я не ошибаюсь, капитан?
- Ах, вот оно что? - сказал полковник и строго посмотрел на капитана.
- Прошу вас разобраться и виновных наказать! Моя бригада не сброд насильников! Вы меня поняли?!
 По тому, как стало хмурым лицо капитана, он это понял.
- Позже мне доложите! - уточнил полковник вослед ему.
- Прошу меня извинить, если это возможно, - сказал Камила Села, - за это...
Он задумался, подбирая подходящее выражения, потом тяжело вздохнул:
- Да чего тут говорить и так всё понятно – война, а на ней для солдат ничто не свято ni tu, ni Dios ( не ты, ни Бог)! Прошу вас, донна Эльвирита!
Он распахнул перед нею дверь, и они вошли в дом.
 Двадцать восьмого марта с бригадой полковника Камил Села она вернулась в Мадрид. Так кончилась для неё Гражданская война в Испании...

Она посмотрела в иллюминатор. Земли уже не было видно, она утонула в сиреневых сумерках надвигающейся ночи и только полоска оранжевого заката, на который летел самолёт, окрасила черные тучи.
«Если будет удачное расписание рейсов, то я уже ночным самолётом к утру прибуду в Мадрид», - она улыбнулась, подумав о том, какую весть она везёт для Агиляров – Гонсалесов…

9

На следующей неделе в среду Антону Окаёмову предстояло явиться в Первый отдел Института, чтобы получить диплом, который под расписку выдавала сотрудница Пападохина.
 Специфика такого Отдела была такова, что обязательно требовала наличия стальной двери с окошечком, которое как в тюремной камере раскрывалось изнутри лишь по команде звонка просителя. Тогда стальная форточка распахивалась, и в нём появлялось смазливое личико приветливой Ксюши Живолуп.
Находясь целый день взаперти в компании своего мрачного сначальника, она занималась перепечаткой какой-то малопонятной ерунды, от которой, как она говорила, зверела. Поэтому трель звонка она воспринимала с радостью заключённого, когда через такое же окошечко ему просовывают миску с баландой.
Она благодарно улыбалась всякому, кто появлялся в окошко с вопросом и тем нарушал её тоскливое безделье. Понятно, что наибольший интерес представляли молодые люди, с которыми она была не прочь пококетничать, вопреки обычаю Первого отдела. 
 Когда Антон протиснулся к окошечку, через которое общался этот архиважный Отдел со студентами и сотрудниками Института, то Ксюша, порывшись в картотеке, извлекла записку, на которой значилось, чтобы Антон Окаёмов неотлагательно зашёл к декану. Есть важный разговор. Такое внимание к своей персоне Антона насторожило.
- Чего это он задумал напоследок? Ведь все дела с Институтом закончены или приперлась очередная делегация?
 Делать было нечего, и Антон поплёлся в деканат. Приоткрыв дверь, он заглянул внутрь. Декан был один, сидел за столом и что-то писал.
- Можно войти, Анатолий Иванович?
- Окаёмов? Заходи, заходи! У меня есть к тебе важный разговор.
 Он поднял свою большую голову и, поправив пальцем на носу очки, воззрился на него. И от этого внимательного взгляда усталых глаз у Антона неприятно ёкнуло внутри.
- Ты не догадываешься, какое у меня к тебе дело? - спросил его Анатолий Иванович.
- Не представляю! Может быть, ещё какая  делегация?
 - Да нет, - ответил он с усмешкой, - как я понял, кое-кому хватило и одной.
Потом помолчал, перебирая в пальцах карандаш, и добавил:
– Жаль, что ты не догадываешься. Тогда придётся начинать разговор с самого начала.
Антон, вытянув шею, заглянул на листки, что лежали перед деканом. По фотографии, приклеенной в углу одного из них, он понял, что это было личное дело студента Антона Артемьевича Окаёмова.
«Не хрена себе! С чего бы это?» – тревожно подумал он.
 - Так, - вымолвил декан, глазами пробегая по пунктам анкеты, - ты родился в 1929 году, - и добавил, - ужасный год, год змеи по восточному календарю, начало повальной коллективизации крестьян и страшного голода в России.
 Продолжил:
- Так, русский, место рождения город Минск. Очень интересно!
И декан  вновь воззрился на Антона, который почувствовал, как покраснел.
- Ладно! Поехали дальше. Мать - Окаёмова Дарья Александровна. Вероятно, это фамилия по мужу. Верно? - обратился он к Антону.
- Верно, – тихо ответил он.
- В оккупации, стало быть, не был… так... Перевернём страничку…  Родственников за рубежом не имеем.
- Это верно?
- Да! - упрямо подтвердил Антон. - Не имеем.
- Вот и хорошо!
Декан откинулся на спинку стула и, пристально глядя на Окаёмова, спросил:
 - А что ты скажешь о посещении нашего Института госпожой Агиляр? Только честно, для тебя это более чем важно.
Антон облизал мгновенно высохшие губы.
- Ну! - подталкивал его декан. - Я ведь не начальник Первого отдела! Со мною тебе что утаивать?
- Ей показалось, - начал из себя выдавливать Антон, - что я её родственник.
- Это почему же она так решила?
- Потому что у моего отца была фамилия Агиляр. Только мало ли бывает совпадений! - попытался он закруглить этот неприятный разговор, ещё не понимая, куда всё клонится.
 Приоткрылась дверь, и кто-то заглянул в кабинет.
- Я занят! - раздражённо объявил декан.
 Дверь испуганно захлопнулась, а Анатолий Иванович вышел из-за стола, подошёл к окну, потом приоткрыл наружную раму. В кабинет ворвался свежий воздух и шум улицы. Присев на широкий подоконник, и пристально глядя на Окаёмова, совсем по-домашнему спросил:
- Твой отец был испанцем, что ли?
- Считайте так, - ответил Антон, чувствуя, что сейчас происходит что-то неладное, хотя он уже начал догадываться о причине этого допроса. Возникшее в душе смятение мутным потоком в одно мгновение смыло из его памяти всё, что было связано с появлением в его жизни испанских родственников.
Декан ничего не ответил, достал пачку папирос «Беломор», ловким щелчком пальца выбил одну из них и закурил.
 Хотя и был Антон в данный момент в душевном раскардаже, но и он уловил, что и декану не лучше и его тоже что-то мучает.
Время шло. Декан курил, Антон молчал. Наконец, накурившись Анатолий Иванович вернулся к столу, по дороге раздавив недокуренный чинарик о пепельницу.
- Посмотри, за дверью никого нет? - обратился он к Антону. - Если кто есть скажи, чтобы не ждали, я занят.
 Антон выглянул в коридор. Он был пуст.
 - Ты, Окаёмов, был хорошим и прилежным студентом, учился с удовольствием, что не часто бывает, а если по совести, то на моей памяти ты самый лучший из тех, кто прошёл через мои руки после Войны. Это я говорю не ради красного словца и не затем, чтобы ты возомнил о себе. В конечном счёте, анкета она только анкета и не более того. По ней не только нельзя судить о человеке, но даже понять, кто он.
Но как только ты заявишься в Издательство или в редакцию какой-нибудь захудалой провинциальной газетёнки, то в твою анкету клещами вцепится Первый отдел, а это, считай, филиал КГБ и связан он напрямую с Лубянкой. Вот тогда и обнаружится многое, чего ты и сам не знаешь. Для этого ведомства прояснить твою биографию, всё равно, что плюнуть! Что потом из этого может получиться, одному Аллаху известно. Даже если допустить, что госпожа Агиляр всего лишь твоя однофамилица, то при твоём испанском происхождении они непременно что-то изобретут нехорошее. А теперь представь, что произойдёт, если госпожа Агиляр действительно твоя родственница. Ты понимаешь, о чём я толкую? Я даже не спрашиваю о судьбе твоей матери, но могу предположить, как она может аукнуться на твоей.
- Понимаю.
Анатолий Иванович помолчал, а потом продолжил:
- Страна наша большая: от Мурманска до Чукотки и от Салехарда до Памира. Бросай к чертям Москву и поезжай учительствовать подальше от Москвы. Не пожалеешь. Испанский язык там не нужен, а на немецкий пригодтся.
 Декан грустно улыбнулся и, видя похоронное лицо своего ученика, сказал, переходя на отеческий тон:
 - А если на этот факт посмотреть по-честному, то госпожу Агиляр тебе послали не иначе, как Высшие силы. Не случись этого, ты бы влип по серьёзному. Поверь мне на слово. Если ты думаешь, что Издательство иностранной литературы занимается литературой, то глубоко заблуждаешься. Оно работает только на идеологию. Конечно, кое-что бывает интересное, но это более чем редко - и это ещё сильно сказано! Если, к примеру, какой-нибудь южно-американский или африканский графоман, а то и людоед, у которого руки по локоть в крови, только намекнёт нашей власти о своей симпатии к Социализму, про Коммунизм я уже и не говорю, то не много нужно, чтобы его белиберду издали с самой положительной рецензией и неразумно большим тиражом. Но стоит только замечательному немецкому писателю и гуманисту Генриху Бёлю, к тому ещё и будущему лауреату Нобелевской премии по литературе, в чём-то с нашей властью не согласиться, как тотчас он будет смачно предан анафеме на тех же страницах этого журнала. Я тебе говорю к тому, что идеология это «Ахиллесова пята» любой диктатуры, в том числе коммунистической, а потому, инстинктивно боясь своего народа, она доверяет её только надёжным и проверенным ею сотрудникам. Ей нужна только тупая безоглядная преданность беспринципного холуя! И мой тебе совет - не испытывай Судьбу дважды. – Дураков она не любит! Так что уезжай из Москвы с глаз долой. Что нам с тобою в прятки играть? Ты и сам понимаешь, чем может всё кончиться, когда Антон Окаёмов, на самом деле по рождению есть  Антонио Агиляр и фактически бывший гражданин франкистской Испании. Для Советской власти, даже неважно, сколько было тебе тогда лет.
Декан замолчал, хотел закурить, но передумал.
– Я тебя не виню, в том, что ты скрыл важные моменты своей биографии. С некоторых пор в нашем государстве один принцип живуч: с «волками жить – по-волчьи выть!» А потому сообщи им детали своей жизни и тебя ни к одному Институту близко бы не подпустили. Это в лучшем случае. Считай, Первый отдел с тобою обмишурился. А то, что сейчас из твоей биографии возникает образ рабоче-крестьянской сироты, так при желании настырные чекисты всё равно докопаются до истины, Это ведь их основная профессия – слежка не за шпаной, а за обычными гражданами, которые имеют не осторожность высказывать своё мнение о власти и не более того.
 Декан опять замолчал, барабаня пальцами по пачке «Беломора». На Антона от всего сказанного Анатолием Ивановичем нашло какое-то оцепенение. В голове сверкала только одна болезненная мысль, что все его надежды на будущее рухнули и поправить ничего нельзя. Видя вдрызг расстроенного ученика, и желая его как-то встряхнуть, декан продолжил:
– Понимаю, что ты надеялся получить интересную работу в Издательстве. Но если уже совсем по-честному, то это только так кажется со стороны. Поверь мне их бывшему сотруднику, что при самом счастливом раскладе, который может представить тебе твоя фантазия, ты будешь иметь отношение, в лучшем случае, к нудной писанине какой-нибудь очередной Анны Зегерс или тех же южно-американских марксистов. Так что ни проза Генриха Бёля, ни искромётность Жоржа Амаду или Карлоса Фуэнтоса тебе там не светит. Хоть тресни!
Декан устало откинулся на спинку кресла и добавил:
- Но только всегда помни, что главное в жизни человека это не забыть своих устремлений! Поверь, что Судьба только таких людей и одаривает удачей!
Анатолий Иванович, глядя на хмурое лицо своего бывшего студента улыбнувшись, сказал:
 - А потом, что горевать, у тебя ещё вся жизнь впереди, только не надо суетиться!
Декан вышел из-за стола и, забрав с собою пачку папирос, вновь отправился к открытому окну, присел на подоконник и закурил.
Глядя на улицу и не оборачиваясь к Антону, предложил ему:
- Садись за мой стол, бери ручку и пиши. Бумага рядом.
 Антон, не поняв, что он должен писать, удивлённо посмотрел на декана.
- А что писать-то?
- Как что? Заявление!
Антон поднялся со своего стула и пересел в его кресло, потом взял шариковую ручку с фиолетовыми чернилами, пододвинул лист бумаги и стал ждать.
- Значит так, - начал декан, - пиши сверху, только немного отступи. Заявление! Теперь опять отступи и с красной строки... В связи... с болезнью моей одинокой тёти..., которой требуется уход...
- Написал?
Антон вдруг почувствовал, как его рука начала терять свою силу, отчего буквы начали падать друг на друга, а строчка горбатиться.
- Написал, - почти шёпотом ответил Антон.
 Декан, отойдя от окна, подошёл к Окаёмову со спины и, положив на его плечо ладонь, тепло которой тотчас ощутил Антон, просмотрел написанное и продолжил:
- В связи с этим, прошу... меня перераспределить из издательства Иностранной литературы и направить в распоряжение районного Отдела народного образования...
Декан задумался, видимо, мысленно окидывая безбрежные пространства Советского Союза, но, не подыскав ничего подходящего, спросил у Антона:
 - Может, есть какое предложение?
Только теперь Окаёмов уже почти физически ощутил, что всё рухнуло и изменить уже ничего нельзя. Да и прав декан. Если начнут копать его биографию, то зачтут и без вести пропавшего отца, бывшего бойца Интернациональной бригады Испании, и его мать, сгинувшую с навешенной на неё 58 статьёй уголовного кодекса СССР, возможно, даже с маленькой добавкой «без права переписки», и его укрывательство.
Антон посмотрел на декана и как бы вновь увидел человека с внимательными и усталыми глазами за толстыми стёклами очков.
Декан ждал ответа.
- Я бы поехал, - задумчиво произнёс Антон, - я бы поехал в город Юрьев!
 Это было единственное, что ему сейчас пришло на ум, и что было ему знакомо.
- Это в Прибалтике, что ли? - спросил его Анатолий Иванович, – как это…  бывший Тарту?
– Да нет, – ответил Антон, это маленький городок Юрьев – Польский недалеко от Иваново.
; Близковато ты выбрал местечко, близковато! - неодобрительно прокомментировал декан.
- И почему же тебя туда потянуло, если не секрет?
- Я там с мамой жил в эвакуации.
- Понятно, - резюмировал Анатолий Иванович, - хотя есть что-то знакомое.; Тогда пиши дальше: в районный отдел Народного образования города Юрьева – Польского. Написал? Теперь подпись, поставь число. Вот и всё!
Без стука и разрешения мягкой походкой кота в кабинет вошёл Дарий Пападохин и уже от самой двери сообщил:
 - А мне мои девочки сказали, что вы заинтересовались анкетой Окаёмова? Что-то интересное?
- Да нет, - ответил декан. - Сей молодой человек, решил отказаться от распределения в издательство Иностранной литературы. Вот я и решил ещё раз взглянуть на его дело. Хорошая, надёжная анкета, да и студент способный, ему бы там и работать, и работать, да видно не судьба.
Декан пододвинул под рыбьи глаза Пападохина заявление Антона. Дарий Самсонович достал из грудного кармана кителя очки и, нацепив их на нос, пробежал глазами текст. Потом подытожил:
- Что делать - жизнь! А в ней всегда есть долг. Он, прежде всего. Я это и по себе знаю. Эх, сколько заманчивых предложений подкидывала мне жизнь. А я всегда блюл только долг. Помню, давно это было, кореш мой, Витька Абакумов, звал меня в министерство, в свой Отдел. Чего, говорит, тебе кваситься на оперативке. А я ему о долге, а он мне, - ты, Дарий, дурак! Может быть, он и прав был?
Пападохин замолчал, выразительно вздохнул и мечтательно продолжил:
- Сейчас генерал Абакумов, считай, при Правительстве и корешей своих, небось, не забыл!
- Зато вы, Дарий Самсонович, остались при долге, - успокоил его декан. - Для такого калёного партийца, как вы, это как невидимый людьми орден на кителе чекиста!
- Вот и я так думаю, Анатолий Иванович, - примирительно согласился Пападохин, не поняв, причём тут орден, и добавил, уже обращаясь к Антону:
- А справка-то имеется, что ваша тётушка требует ухода?
- Да куда сейчас без неё в наше время денешься, Дарий Самсонович! - за Антона ответил декан. - Имеется и от врача, и от Собеса.
- Окаёмов, – обратился к нему декан, незаметно моргнув глазом. - Вроде, ты говорил, что она ветеран и инвалид первой группы?
- Совершенно верно, Анатолий Иванович, - поддакнул Антон.
 И он без улыбки сообщил, что у неё нет одного глаза, полруки и укорочена левая нога и всё это с левой стороны тела и потом она ещё лёгочный хроник.
- Это отчего так? - поинтересовался Пападохин, удивившись такой односторонней утерей частей тела.
- Она и сама не может объяснить, почему её так раскарячило, - бесхитростно ответил Антон, - думаю, моей тёте просто не повезло.
- Да, каких только ранений наш человек не схлопотал на фронте! - задумчиво сообщил  Пападохин, вздохнул и положил заявление на стол. ; Считай, нет ни одного такого места на теле человека, по которому бы не ударила пуля или осколок, а то и всё тело вдрызг, считай, боец без вести пропадает как бы испаряется!
- Заявка то очень ответственная, - тревожно обратился он уже к декану. - Сумеем ли подобрать замену, Анатолий Иванович? Распределение-то уже, считай, закончилось!
- Свято место пусто не бывает, попробуем.
- Ты, Окаёмов, не горюй, авось всё образуется.– Ну, я пошёл, - сказал Пападохин и, не прощаясь, вышел.
Декан подождал, пока начальник Первого отдела удалится, после чего встал, подошел к сейфу и достал журнал.
- Распишись, что получил диплом, - А вот тебе пустой заверенный  печатью бланк, это на тот случай если передумаешь насчёт Юрьева. Надеюсь, я тебе хорошо всё объяснил?
- Спасибо, Анатолий Иванович, - сказал Антон, ещё не решаясь покинуть кабинет декана.
- Тогда всё, мой дорогой, - сказал он и дружески притянул Антона к своему плечу. Главное, не робей, помни, что в жизни за одного битого семь небитых дают, и потом, Антон Артемьевич, ещё не вечер, чёрт их возьми, всё самое хорошее у тебя ещё впереди. Ну, топай!
И он легонько подтолкнул Окаёмова к двери.
И прежде чем закрыть её за собою, Антон обернётся, чтобы на всю жизнь запомнить его лицо. А благодарность этому человеку он воздаст позже, ибо не всегда и не сразу ведомо человеку, что есть истинное Добро и какова бывает ему цена...
Антон, покинув кабинет, спустился во двор и, пройдя по аллее до её конца, уселся на скамейку, на которой всего три дня назад он разговаривал с новоиспечённой тёткой Эльвиритой Агиляр – Гонсалес. Молниеносное разоблачение деталей его биографии, которое ему устроил декан, было столь оглушающим, что сам факт появления в его жизни заграничной родни обрёл такую материальность, что в его душе, помимо его воли, возникла к ней неприязнь, хотя он понимал цену предостережений, высказанных ему Анатолием Ивановичем.
 - А что собственно произошло? - размышлял он. - Устами декана ему напомнили, что в стране диктатуры так называемого пролетариата его жизнь отныне будет определяться не способностями или желаниями, а неписаными законами Коммунистической инквизиции, по воле которой бесследно сгинула его мать а, возможно, и отец. По этим же законам он тоже должен был тихо истаять, где-то на задворках Коммунистической империи. Ибо вурдалакское нутро Большевизма свято верило в то, что яблоко от яблони далеко не падает, а потому лозунг, что «дети за родителей не отвечают» был обычной брехнёю, которой коммунистические вожди пытались маскировать своё тупоумие и свою фашистскую суть. Они боялись этих несмышлёнышей, которые однажды придут и спросят у них о своих родителях и родных:
- Кто и за что? Когда? Где? Но есть и ещё один вопрос, от которого им не будет спаться по ночам: кто?! Они не боялись тех, кто, утерев слезу, по-христиански скажут: « Господи! Прости их!» Другие, скрипнув зубами, помянут их злым словом!  Но будут и такие, которые сохранили в себе Веру в то, что за совершённое Зло, должно быть наказание не на Небесах, а сначала здесь, даже на алтаре Храма, на Земле, и только потом – Там! И это должно произойти неизбежно, как неизбежен восход Солнца. Ибо когда в государстве властью уничтожены законы Совести, тогда они, эти несмышлёныши, получают право быть прокурорами и судьями от имени Её.
Вот для этих самых памятливых и самых упорных на всякий случай и были сделаны в Советском Союзе специальные детские колонии, в одну из которых он не угодил лишь чудом, которое сотворило Проведение с помощью простых и бесхитростных людей.
Это они, прижатые коммунистическим бетоном к земле, сумели сохранить ему жизнь, как пламя свечи на ветру. И сейчас если бы не внимательное око декана, он мог бы так залететь, что мало бы не показалось! И то заявление, которое он написал под его диктовку, было лишь «Филькиной грамотой» для отвода пападохинских глаз, которой Анатолий Иванович на свой страх и риск давал ему Антону Окаёмову свободу выбора. А коли так, то почему ему обязательно отправляться в Юрьев – Польский?
Что в нём такого? Так себе, маленький, городишко, правда, очень древний и ровесник Москве, в который с 1917 года строители светлого Будущего не вложили ни одного кирпича, разве что фанеру, из которой  понастроили пивнушек, именуемых там «шалманами». А сколько ещё таких городишек по России забытых и неухоженных? Нет им числа! Тот же древний Суздаль, Александров, Торжок, в котором он жил с тётей Марией.
Как-то он спросил у неё: почему это так? Она ответила, - это происходит всегда, когда народ не чувствует своей страны. Наверное, она была права. Всё ничьё! Получилось так, - людей превратили в залётных птиц. А страну, стало быть, в загаженный военными отходами, курятник?
Он помнит, что если смотреть по весне или летом на Юрьев с Полазинской горы, то со своим игрушечным Кремлём и земляным валом вокруг него, да белоснежными облаками в голубом поднебесье он кажется прелестно сказочным. Ведь ободранность Церквей и Храмов издалека не увидишь. Зато в позднюю осень, когда нависнут над городом ватные, серые тучи и грязная хлябь зальёт улицы, а галдёж голодных ворон и галок над продранными, лишенными крестов куполами церквей оповестит о приближении зимы, в душу заползает хмарь...
Теперь, сидя на скамье и сопротивляясь наплывающей на него тоске, ему вдруг захотелось хотя бы в мечтах отправиться в другие страны, где нет долгих холодных дождей и морозных зим. А потому и появились в Антоновой голове мысли праздные, а оттого и приятные...
«Вот взять бы, да и уехать не в Юрьев, а в Крым, - подумал он, - и поселиться где-нибудь в Судаке, а ещё лучше, в Новом Свете и по вечерам, забравшись на тёплые скалы мыса «Капчик», смотреть в черноморские горизонты. После занятий в школе, распустив ребятишек по домам, отправляться на берег моря и слушать, как волна шуршит галькой. Видеть, как появляются и исчезают в туманной бирюзе горизонта корабли, а по воскресным дням приходить на дощатый причал, пропахший соляркой и рыбой, и покупать у рыбаков черноморскую барабульку с хамсой, а то и кефаль, если повезёт. Потом по дороге зайти на базар и прикупить кислого крымского винограда, из которого местные жители делают хмельное местное шампанское. Тёплый ветер с моря, тёплый с Крымских гор - ну, что может быть лучше! А какая там чудесная осень, это не говоря уже о  прекрасной  весне!..
А что если уехать в Хосту, а ещё лучше прямо в Сухуми? Снять в доме грузина или абхазца комнату недалеко от школы и учить их ребятишек немецкому языку? А потом, разве самому не интересно выучить грузинский и абхазский языки? А какое это удивительное ощущение, когда начинаешь понимать хотя бы малую толику речи другого народа? На набережной у ларька в тени пальм в жаркий день пить холодное пиво, а кто будет рядом - грузин, абхазец, осетин или аджарец – поди, разберись. Перед пивом, как в бане, все равны, а потому и братья. Улыбаются - всем хорошо!
Как-то приятель Вахтанг сказал:  хочешь, Антон, послушать поэзию Грузии? Конечно! И он по-грузински прочёл величественные строки Важи Пшавелы! Ничего не скажешь! Напевный, звонкий язык с красивыми дифтонгами и придыханиями. Вот тогда он и  запомнил: «Садаварт чвен ахла? (Где мы сейчас?)». Или: «Сад мидис эс гза? (Куда ведёт эта дорога?)». Вода - цхали. Вино - курдзени.
А разве не чудо, встать рано утром и пойти умыться к ручью, который сбежал со снежных вершин и принёс хрустальную воду, пропахшую горными лугами, а по дороге смотреть на синь небес через пенно-розовую весеннюю метель цветущих абрикосов, а по осени через оранжевые плоды мандаринов и хурмы? А потом хочешь, не хочешь, а гостеприимные кавказцы непременно будут приглашать молодого учителя на свои праздники. Кем будут хозяева этой волшебно прекрасной страны - абхазы, аджарцы, мингрелы - одним словом жители Грузии?
Да разве это так важно, если тебя пригласили на свадьбу или поминки по хорошему человеку добрые люди? Всё равно, быть тебе дорогим гостем и сидеть за хлебосольным столом и в день их радости и печали пить домашнее вино и слушать, многоголосные песни Кавказа, из которых ему ведома лишь одна: «Сулико».
Красивая страна, хорошие, красивые люди! Над головою будет звёздное небо, а в ночи вокруг ламп начнут метаться мотыльки, стремительные тени летучих мышей на фоне неба и ты, русский, окутанный запахом цветущих магнолий и тепла, будешь радоваться тому, что рядом плечом к плечу будут сидеть люди иных племён, которым хорошо или печально, а значит и тебе будет также.
 И всё это близко, считай, рядом - тридцать часов до Черного моря на поезде, но и те же тридцать до Белого моря! Но к тем городам у студёных морей, которые по полгода живут по пояс в снегу, тебя не тянет? А что? Разве не интересны ребятишки в валенках, розовощекие с мороза, которые будут пялить на тебя свои глазищи, когда ты им будешь читать по-немецки стихи Гейне или читать о приключениях славного рыцаря Дон Кихота? Ну, конечно, интересны! И всё же ты не поедешь туда, ты не любишь зиму! Это оттого, что ты однажды морозной лунной ночью уже заглянул в её белесые ледяные глаза, а это не всякому смертному дозволено, ибо зима дюже не любит оставлять таких свидетелей в живых. Тогда тебе просто повезло, или  ты ей чем-то приглянулся, и она тебя пожалела? Так что её мороза, дорогой, тебе хватит до конца твоих дней!..
Велика страна! А может кинуться к Тихому океану, который расплескался у подножия хребтов Сихотэ Алиня? Места там дивно красивы. Разве это не так? Как завлекательно об это пишет путешественник Владимир Арсеньев, восхищаясь Уссурийским краем. Вот бы заночевать на берегу озера Ханка, где у костра сидел охотник Дерсу Узала и услышать в дальних камышах рык «Амбы» – тигра. Там всё другое - тайфуны, цунами. Ветры дуют то с Японских островов, то с Китая, а то с Тихого океана. Вот там-то, дорогуша, где-то в посёлке залива Пасьет вряд ли кто тебя сыщет. Будешь иголкой в стоге сена!
 Всё это хорошо, да больно далеко. Десять суток будут стучать колеса поезда по рельсам, прежде чем ты выйдешь на Вокзальную площадь Владивостока. Здесь край твоей земли и, как поётся в песне, «...и на Тихом океане свой закончили поход!..». И, слава Богу…
 Есть ещё Азия - безводные солончаки, горячие пески, из которых ветры навевают живописные барханы и ещё прощальный взгляд варана, существа навсегда исчезающего с лика планеты. Города с древними минаретами, которые, как маяки проглядываются через знойное  марево Великих пустынь. Глинобитная Бухара - древняя столица Саманидов, как шумерская табличка, прокалённая жаром солнца. Тысячелетний Самарканд - обитель Тимуридов с его медресе и мавзолеями, украшенными небесной голубизны майоликой. А там, к северу посреди Туранской низменности, в знойном тумане песчаных бурь, рядом с застывшей бирюзинкой – Аральским морем, перед ликом Вселенной уже какое тысячелетие дремлет оазис - Хива. Шумные восточные базары с навалом фруктов и овощей, распаренные духотою чайханщики. Суета и неспешность жизни и торговли. Аромат переспелых дынь и всполохи запаха кориандра, - это всего лишь маленькая толика Азии, которая республикой Таджикистан прислонилась к Фанскими горами и величественным вершинам и ледникам Памира…. Всё это здорово, но ведь это же из книжек, а если серьёзно, то невыполнимо, по крайней мере, сейчас».
Он заметил, что та пружина, которая была до сих пор сжата в нём, начала медленно разжиматься, позволяя обрести обычное ощущение тепла жизни, освободиться от расстройства, гнева и даже печали. Всё приходило в свою норму, по сути обычную для него. Так и не приняв никакого решения, он оставил эту проблему на утро следующего дня, поскольку неизбывно верил, что утро всегда мудренее вечера...

10

Антон было поднялся со скамейки, как увидел, что по аллее идёт Софья Израильевна Спивак. Поравнявшись с ним, она остановилась и с улыбкой посмотрела на Антона.
- Поздравляю вас, Окаёмов, с будущей  интересной работой, - сказала она. - Я этому очень рада. Хочу вам заметить, что помимо способностей к лингвистике, у вас определённо есть ещё и литературная одарённость. Я, правда, на распределении об этом не говорила, чтобы не подумали, что вы безмерно хороши, и вы мой протеже, но факт есть факт! А это значит, из вас со временем может получиться профессиональный переводчик литературы и не только, если, конечно, будете стараться. Мой вам совет, Антон, - свою работу непременно оценивайте только по Гамбургскому счёту!
 Она засмеялась и переложила тяжелый потёртый портфель из одной руки в другую, готовая идти далее.
- Спасибо, Софья Израильевна, если бы не вы, - мне не видать этого Издательства, только всё это оказалось напрасным.
- Что значит?! - удивлённо спросила она и даже поставила свой портфель на край скамейки, как бы заранее приготовившись к долгому разговору.
- Я не знаю, как это вам объяснить, - замялся с ответом Антон. - Короче, у меня оказалась неподходящая анкета, а точнее биография.
- А что, комиссия этого раньше не знала?
Она с удивлением смотрела на своего бывшего студента, видимо, перебирая в своей голове возможные причины такой отставки. Наконец, после некоторого раздумья она спросила его с интонацией, с которой обращаются к тяжело больным:
; Так вы, Антон,… разве еврей?!

Антон усмехнулся.
- Вы полагаете, что это самая вероятная причина?
- Во всяком случае, пятый пункт в анкете советского гражданина один из основных, если, конечно, не считать шпионажа.
- Да нет! Всё проще - у меня в Испании обнаружилась родня.
- В Испании?! - удивилась она и от неожиданности даже присела на край скамьи. - Это интересно!
Теперь она смотрела на него, не зная, что и сказать.
- С таким приобретением мне посоветовали держаться подальше от этого Издательства.
Антон по её лицу заметил, как она расстроилась. Ему показалась, что доцент Спивак пытается найти выход из этой глухой ситуации, а потому поспешил добавить:
- Это ещё не всё. Я не сообщил в своей анкете, что мой отец был гражданином Испании, а мама Дарья Александровна Окаёмова была репрессирована по 58 статье Уголовного кодекса.
- Ничего себе букетик! Хлёстко! - заметила она.
 
Доцент кафедры Софья Израилевна Спивак за свою жизнь много претерпела обидного, впрочем, как и всякий рядовой гражданин своего самого счастливого отечества в Мире. Но поскольку в её паспорте ещё был незначительный довесочек в виде еврейской национальности, именуемый «пятым пунктом», то это дополнительно усиливало ей встряску на жизненных ухабах, с которыми, как это не покажется странным, можно и свыкнуться. Единственно, что как-то могло амортизировать удары судьбы, так это совершенствование своего педагогического мастерства. Но и в этом случае она сталкивалась с необъяснимым парадоксом, поскольку опять выделялась среди коллег, некоторые считали, что наша Софочка опять выпендривается, а это рождало тайную неприязнь, которую она не заслуживала.
Негласный тезис, что в Государстве все равны, был абсолютно лжив, поскольку даже школьник знал, что это совсем не так - есть кто и ровнее!
 Партия большевиков, научно обосновывая равенство баранов в стаде, несколько вольно переносила это и на народ, который так опрометчиво ей доверил в 1917 году власть над собой. А механика управления такими терпеливыми, не чувствующими своего бесправия российскими нациями, была до смешного проста. И была извлечена Главным Мыслителем – Лениным из своего любимого словаря Брокгауза и Эфрона, что стоял на книжной полке в его кремлёвском кабинете, - разделяй и властвуй.
Здесь следует заметить, что если для первого - большевики использовали антисемитизм, про классовое неравенство мы не говорим, оно и дураку ясно, то для второго - страх перед насилием. То и другое разъединяет людей. Но еврейский вопрос для Партии имел особую цену.
Причины, по которым Партия и её Политбюро, как не бились семьдесят лет, так и не смогли вывести народы России не только на светлую дорогу Социализма с коммунистическим лицом, но даже на относительно сносное существование, были просты. Они заключались в единстве трёх злостных ипостасей: Сионизма (или просто евреи!), Империализма (или просто сытая Европа и злобная, богатая, глупая Америка!) и Времёна года (мать их дери!) – то зима затянулась, то лето короткое, то суховеи, то проливные дожди. Хотя нормальное осмысление причин, превращающих светлые идеи даже затрапезного Социализма в мираж, было не в малограмотности власти и её низком профессионализме, а в порочности самой идеи Всемирного коммунизма. Поэтому все свои неудачи она и скрадывала государственной Ложью, поразившей Россию с 1917 года, как бездомного бродягу – вши!
Итак, год назад, а точнее в январе 1953 года доцент Спивак, придя по утру в Институт, столкнулась в коридоре со своим коллегой, а точнее с Парторгом Института Зяпиным, который, вдруг утратив свою стандартную лучезарность, окинул её хмурым взглядом уставшего человека и даже не поздоровался. За ним такого не водилось!
«Чего это с ним? - тревожно подумала она. - Не случилась ли какая беда в Институте?»
И как в воду глядела: случилось, но только не в нём, а в стране! Что через десять минут для неё прояснилось.
Утром для завтрака жаря на кухне картошку, она не успела по радио прослушать последних известий и теперь узнала, что доблестные чекисты с Лубянки с помощью врачихи из Кремлёвской больницы накрыли сионистский гадюшник, да ещё какой! Эти наймиты Империализма и Сионизма занимались не только шпионажем, но и планировали ни много, ни мало подчистую истребить Политбюро и всё остальное, что было ниже него! Но поскольку газета «Правда» сообщает правду и только правду(!), то оставалось, как всегда поверить ей на слово, что всё это сионистское шобло, видимо, было связано с Мировым капиталом через очень оригинального артиста и театрального режиссёра Михоэлса и его сподвижников, маскирующихся под антифашистов.
И пока чекисты с Лубянки, обладающие совестью, горячими сердцами, холодными головами и чистыми руками, мордовали в своих застенках медицинскую профессуру, в стране произошли кое-какие принципиальные изменения. Вождь всех Народов отдал дьяволу свою душу. И тотчас стало ясно, что КГБ с этим делом малость обмишурилось, положившись на врачиху, которая в обмен на золотую бляху с платиновым профилем Вождя, по злобе или еще почему, оболгала светил советской медицины и теперь, хочешь, не хочешь, а надо их выпускать. И выпустили.
Кто-то из них, изрядно изуродованный на допросах с мордобоем, сам доплёлся до своего дома, кого-то на носилках отнесли обратно в их же родные клиники восстанавливать надорванное допросами с пристрастием здоровье, особенно сильно пошатнувшееся после бесед со следователями. Кой кому и не повезло. После немыслимых экзекуций, усовершенствованных чекистами на основе добытых ими трофейных материалов Гестапо, арестанты отдали Богу душу. На Лубянке это именовалось как непредвиденные издержки при производстве следствия. 
Всё это будет потом, а в те январские события сильно всколыхнули коллектив Института, включая и студентов, поскольку и среди них были люди еврейской национальности.
 Райкомы и Парткомы получали телефонные указания от вышестоящих Организаций, как поступать им в данной ситуации. Практичный Парторг Зяпин на этом историческом отрезке времени был крайне хмур, а если и улыбался, то, как тяжело больной. На телефонные рекомендации партийных Органов прижать космополитов, а точнее евреев, то есть сократить число таких граждан в управленческих и научных организациях, он решил ответить не числом, а качеством.
 Так, Зяпин настоятельно рекомендовал Учёному Совету объявить досрочные перевыборы ряда вакантных должностей, в частности, по кафедре романских языков, где и преподавала доцент Спивак. Предполагалось, что члены учёного Совета как дисциплинированные коммунисты правильно понимают линию Партии. В результате чего доцент Спивак, не набрав нужного числа голосов, будет либо переведена на свободную единицу рядового преподавателя кафедры, либо уволена. Причём всё произойдёт  как бы на законных основаниях.
Второй заметной и доступной увольнению фигурой, был главный бухгалтер Института, который достаточно часто раздражал дирекцию своею финансовой неуступчивостью. Поскольку не разрешал транжирить и без того нищий бюджет Института на приятные административные нововведения, вроде капитального обновления кабинетов руководителей мягкой мебелью, а вовсе не студенческих аудиторий.
В этом случае было ещё проще, - попросить Райфинотдел направить в Институт как можно скорее ревизоров, а они уже отыщут, что им нужно.
Что же касалось рабочего класса, то и он не был обойдён Зяпиным. По его рекомендации, согласованной с дирекцией, на заклание был выбран бригадир сантехников Ароныч, который с утра до вечера мотался по зданию Института, чтобы подлатать вдрызг проржавевшее и разлаженное сортиро-водопроводное хозяйство вверенного ему здания, не обновлявшееся с довоенных времён давно забытого года.
В этом случае получалось даже совсем безобидно. Ароныча просто переводили в рядовые сотрудники газового ключа и вантуза, естественно, с понижением рабочего разряда, а соответственно и зарплаты.
Но здесь у Зяпина вышел «облом». Оказалось, что Ароныч вовсе и не был евреем, хотя имел большой нос, печальные глаза и несколько по-ленински грассировал своим голосом, простуженным на сквозняках.
 С толку Зяпина сбил Дарий Самсонович Пападохин, который, как он говорил, мог «на глаз» отличить семита от славянина, и в этом смысле Ароныч являлся для него не просто евреем, а даже неким эталоном этой национальности, как Ленин для русских, у которого ,дед по материнской линии был евреем.
Но к зяпинскому прискорбию оказалось, что Ароныч это вовсе не фамилия и даже не добродушно произносимое отчество, а всего лишь кличка бригадира, которая расшифровывалась, как Аркадий Романович Николаев или сокращённо Арон. Когда увозникло это нелепое сокращения, не знал даже сам её носитель. К тому же родом он был не из Бердичева или там Симбирска, а из-под города Вологды, где он родился и жил до Войны.
Всё это, чуть позже, по полной программе и довелось услышать Парторгу Зяпину прямо из первых уст, причём к его неудовольствию, в присутствии уже Горкомовского холуя по идеологии небезызвестного товарища Рукосуева Ореста Ивановича.
 Хуже того, это незамедлительно стало известно всему Институту, в том числе и студентам, поскольку коммунист Николаев посчитал необходимым тут же, по выходе из кабинета Парторга, в окружении своих сподвижников по канализации и окружившей его молодёжи, которая шаталась по коридору в ожидании выдачи стипендии, дать расширенное интервью для широкой общественности. Но поскольку он знал, что оно не будет отражено в настенной прессе родной Организации, то и не стеснялся в своих выражениях.
 Как честный и свободный человек, он вещи называл своими именами, а что касалось той словесной палитры, которую он употребил, то, в конечном счёте, это было его право. Кто может рекомендовать художнику, где и какого цвета употреблять ту или иную краску или рекомендовать художнику какой длины должен быть на его картине меч в руках князя Александра Невского? Разве что человеку, с вывихнутыми мозгами или которому всё по фигу.
Так что бывший морской пехотинец Николаев, прошедший с боями, как он говорил, от хладных вод залива Ольга, что на Тихом океане, до горячих окопов города Одессы и далее, своим образным живописанием значительно обогатил институтский фольклор.
Товарищ Зяпин мило беседовал с товарищем Рукосуевым о предстоящих летних отпусках в Гаграх, когда в кабинет весьма и весьма бесцеремонно ввалился, по-другому не скажешь, бригадир сантехников Ароныч. Не ограничивая себя в матерных выражениях, он ясно изложил свою точку зрения на поступок администрации Института и лично Партбюро в отношении его персоны, а также сообщил некоторые детали своей весьма захватывающей биографии. Заодно этим двум, как он выразился, распердяям, а точнее мудакам, опять же с употреблением матерщины, разъяснил своё видение национального вопроса не где-нибудь, а в своей стране. У него оно опиралось на простую, как пареная репа, идею. Евреи, может, для Парторганизации и некоторых раздолбаев Института народец и подозрительный, но что касается его наблюдений (дери вашу мать за ноги!), то объясните, почему его сосед по коммуналке Пинхас Абрамович Розенфельд и его жена Мира Соломоновна очень хорошие и достойные люди во всех отношениях?! В то время как на другом соседе Петре Илларионовиче Козленке, хаме и тайном ворюге, «печать» негде ставить! Уже не говоря, что по нему давно навзрыд плачет тюрьма и не обращает внимание Советская власть!
 Естественно, что на этот сакраментальный вопрос ветерана Войны разъяснения от этих двух партийных раздолбаев не последовало.
Покидая кабинет Парторга Института, гражданин Николаев в сердцах так хряснул дверью, что произошло два важных события.
 Если первое было легко поправимо, для чего следовало лишь пододвинуть к стене стул и, встав на него, поправить перекосившийся от сотрясения воздуха портрет вождя Всемирного Пролетариата, на котором он в ораторском экстазе, судорожно зажав к кулаке мятую кепку, требовал от своих соратников и окружившей его толпу зрителей для лучшего превратить войну Империалистическую в войну Гражданскую (художник Бродский!).
То второе было хуже, поскольку член Горкома Партии Орест Рукосуев потребовал от Парторга Зяпина разобрать поступок коммуниста Николаева на Партбюро Института и неотлагательно (упущение в работе с массами и прочее)!
Уже на следующее утро после своего исторического интервью у дверей Партбюро, которое его обессмертило в умах и сердцах слушателей, Аркадий Романович принёс в отдел кадров заявление об увольнении.
 Замдиректора по научной части, случайно узнав об этом, тотчас кинулся к Зяпину и, чуть не валяясь в его ногах, просил сохранить для Института коммуниста Ароныча, невзирая на то, что он настоящий еврей.
 Скрепя сердце, Зяпин согласился побеседовать лично с бригадиром сантехников. Тот явился к нему в кабинет только через день и при полном параде.
На чисто выстиранной гимнастёрке, украшенной одной красной и двумя жёлтыми лычками, как знаками боевых ранений и пятью медалями «За Отвагу», которые глухо, по серебряному звякнули, когда он сел напротив Парторга.
Пока Зяпин размышлял, как ему подступиться к морализации поступка коммуниста Николаева, который при беседе включал откровенную матерщину, вызывающее хлопанье дверью (в присутствии представителя Горкома Партии!) и очевидное непонимание сути проводимой Партией линии по защите нашего общества от окружающих его врагов, как бывший бригадир сантехников сказал:
 - Так о чём, сынок, ты хочешь со мною побалакать?
Зяпин даже поперхнулся от такого фамильярного обращения к нему, но, не подав вида, взял себя в руки и сурово приступил к назидательной беседе.
Расчёт был прост: пожурить за нецензурные слова, припугнуть строгим выговором по партийной линии и пообещать в ближайшее время содействовать его возвращению на прежнюю должность бригадира. В обмен на это тот должен был забрать из отдела кадров свое заявление об увольнении и на собрании извиниться перед партийной Организацией Института за несдержанное поведение, не присущее партийцу.
Однако Ароныч, позванивая медалями, когда ему пришлось, нагибаясь лезть в карман за «Беломором», не дал Парторгу особенно долго распространяться на эту тему. Когда же Зяпин перешёл к устрашающим мотивам, что было с его стороны глупостью, то ветеран Великой Отечественной Войны, бывший сантехник Института, а сейчас старшина первой статьи морской пехоты в запасе, просто рассмеялся, обнажив свои прекрасные металлические зубы.
 Услышав смех, Парторг Зяпин с затаённым раздражением поинтересовался:
 - А вы разве не боитесь этого?!
- Чего этого? - тоже удивился Ароныч.
- Ну, как чего?! Строгого выговора, а то и исключения из Партии!
- Да ты что, сынок? Опомнись, дорогой! Я уже отбоялся на пять жизней вперёд, а на одну мне хватит! Если я не пришёлся с вашей национальной хитрожопостью ко двору, то это меня  не… …(далее нецензурно). А потом на мою жизнь и без вашего говна в трубах хватит. Его только успевай к….  матери (нецензурно) откачивать. А если у вас есть, какие сомнения на этот счёт, то могу тебя, сынок, разочаровать и даже очень. Учти, что дерьмо, которое поступает от вас ничуть не хуже и не лучше того, к примеру, что изливается в фекальный коллектор из Кремля ….(далее нецензурно.). Полагаю, что гидродинамика этого процесса вам известна? Уравнение Бернулли и прочее, надеюсь, ещё не забыли?! Так могу растолковать!   …вашу мать! (далее нецензурно)
 Но и Зяпин не дал ветерану Войны и Труда развить интересные научные горизонты, связанные с гидродинамикой в системе канализации и водопровода и, перебив его, торжественно изрёк:
- Коммунист Николаев! Насколько я понимаю, вы при вступлении в ряды Партии обещали служить ей Верой и Правдой. Я не ошибаюсь?!
- Ну и что из того? - бесхитростно откликнулся на эту реплику партиец Николаев, закуривая очередную папиросу и звякнув серебряными медалями.
- А то, что вы обязаны, я подчёркиваю, обязаны выполнять поручения Партии, если даже это вам и не нравится или очень, очень противно!
Аркадий Романович, услышав подобное, выпустил густую струю дыма в сторону картины художника Бродского и  рассмеялся.
- Не вижу в этом ничего смешного! - по-детски парировал Парторг Зяпин.
Николаев опять стал доставать свой «Беломор» и его медали опять мелодично звякнули. Он извлёк папиросу, но не закурил, а чуть откинувшись на спинку стула, доверительно сообщил:
- Видишь ли, сынок, обязан я кому или не обязан, это согласись, вопрос философский! Не так ли? Ну, сам посуди, кому я могу быть обязанным? Я так понимаю, что для начала своим родителям. Есть сомнения? Понятно их нет! И ещё я обязан пуле - дуре, которая не нашла в моей голове дырочку! И больше никому, разве что еще Господу, если он есть, а уж точно не Партии! Скажу тебе по секрету, сынок, что за эти годы в Партии столько набралось говнодавов, ну, просто жуть хоть …(далее нецензурно). Ты вот говоришь Страх! А Страх страху рознь! – неожиданно перешёл на другую тему Николаев. - Я тебе, сынок, поясню, в чём бывает различие. Помню, дело было на Кавказе. Стояли мы тогда во втором эшелоне, а это, считай, уже и послабление. Понятно, молодые ребята воспользовались этим и в каком-то разбитом винном заводишке раздобыли пару канистр вина. Правда, говнюки плохо отмыли их от бензина, а это значит, весь его букет к … матери (далее нецензурно!). Но пить, конечно, было можно. Хорошо мы тогда плеснули себе под жабры, ох хорошо, а тут, как нарочно, и нагрянул к нам с проверкой не кто-нибудь, а сам командир дивизии да со свитой. Конечно, первым делом на кого он должен был свой глаз положить? Как полагаете товарищ Зяпин?
- Ясно, что на вас, Аркадий Романович, - с холодной насмешкой ответил тот.
- Не совсем так, но близко, - на приданный его дивизии батальон морских пехотинцев – с Тихого океана! Вышли мы на построение, а я еле стою, как будто четыре ночи не спал. Так с устатку накачался. Подходит ко мне генерал и говорит – ты что же, старшина, себя не блюдёшь  ...твою мать (нецензурно)! Какой пример бойцам показываешь, хочешь в штрафбат к такой-то матери  …(далее нецензурно), так это за нами не задержится  … (далее нецензурно). Я враз и протрезвел, и говорю:
- Виноват, товарищ генерал, проруха получилась, но я вам обещаю, товарищ генерал, лично подбить пять танков!
Он тогда засмеялся и говорит мне, что первый раз видит такого пьяного хвастливого говнюка! Может быть, твоя фамилия Говнюков или Говнюшин? Выбирай любую с такой и пойдёшь в штрафники!
 Потом ослабил на меня напор и заявил:
- По-пьянке мы все добрые и храбрые! Верно, старшина?
- А я отвечаю: нет, не верно! А то, что я сказал, так и будет по расчёту и удаче.
Он обращается к моему комбату и спрашивает:
- Верить можно?
- Можно! – отвечает тот.
- Ты хитрый, старшина, - говорит генерал и смеётся, - хочешь быть ходжой Насреддином, который обещал шаху научить осла говорить? Тем более что конца Войны пока не видно. Ладно, говорит он, уж коли пообещал, пусть даже со страха, то держись, возьму тебя на заметку. Подозвал адъютанта и попросил записать мою фамилию и комбата. Напоследок сказал:
- За первый немецкий танк, будет тебе медаль «За Отвагу», а там дальше посмотрим.
Вот так я подбил четыре танка и знаешь, сынок, было страшно, чего уж тут говорить, а вот когда к пятому приступил, то руки тряслись, холодным потом обливался.
 А всё почему? Совесть мучила! Трусил, ой трусил! Думал, убьют раньше времени и скажет генерал:
 «А ведь не сдержал своего слова старшина, сукин сын! А то, что убили, так это не оправдание - сам и виноват, что не сберёг свою жизнь для Победы!»
 Правда, последний был не танк, а самоходная пушка  «Фердинанд», но по лобовой броне она и «Тигру» мало в чём уступал.
Я ведь по началу полагал, что генерал на предмет медали трепанулся, да и понятно, в каком виде я пред ним был. Но оказывается, он не шутил, и каждый раз представлял меня к награде. А когда я грохнул «Фердинанда» пришла лично мне депеша из штаба дивизии. Вскрыл пакет, а там записка лично от Генерала, мол, если старшина Николаев, гробанёшь шестой танк, то будешь представлен к золотому Ордену. Бей, говорит, эту фашистскую сволочь, коль сподручно получается, а насчёт орденов, говорит, не сомневайся, они и нужны только для этого дела. Так и написал.
- Ну, и шестой подбили? - по-детски полюбопытствовал Зяпин, деморализованный подробными военными воспоминаниями  Ароныча.
 - Отправил я его на тот Свет, вмести с его командой! - ответил старшина первой статьи Николаев, - да напоследок сплоховал! Ранили меня и сильно.
Через полгода вернулся из госпиталя в свою часть, а там уже новый командир.
- А генерал? - поинтересовался Зяпин.
- А генерал погиб, точно не знаю, при каких обстоятельствах. Но скажу тебе, сынок, что хоть и был он партийный, но человек достойный, не чета вашей сегодняшней говённой братии.
Такие генералы пуще своего глаза берегут солдатские жизни, не воруют и на ворованные деньги особняков своему семейству не строят, как это происходит сегодня. Потому понимал, что век человека краток, а на тот Свет можно взять то, что рука не ущупает, а только душа поймёт - Доблесть, Достоинство и Честь. Сокращённо он это называл ДДЧ. Уж больно он нервировал этим тремя буквами некоторых  офицеров, особенно штабных, которых не радовал наградами. Может быть, кто-то из них в пылу боя ему этого не простил.
 - Жалко! - сказал Зяпин, - что вы не получили орден.
- Да не в этом дело, сынок! - ответил старшина. - Ты думаешь, Герой это тот, кто на глазах у всех танк гробанул или на рубеже отстреливался до последнего патрона? Нет!
Это и те ребята, кто пробуют первыми отодрать своё ещё живое тело от матушки Земли, чтобы им проверить, можно ли подняться роте в атаку, которую никто не отменял. Вот он встал и упал, а ты ещё выжидаешь несколько мгновений, чтобы пули, мать их дери, пошли хоть чуток выше, чтобы пониже пригнуться да при перебежке скоростишки подбавить. Он, Герой, упал, обливаясь кровью, а ты перешагнул через него и – вперёд. Вот так до Берлина мы и дошли, перешагивая друг через друга. Потому и победили! А то, как получалось. Привезут с Тихого океана в теплушках братву, доставят до передовой, первая атака – и вся рота полегла, а стало быть, для них вся война и уложилась в пару часов! Ты думаешь, они не Герои? Я тебе скажу, сынок, больше: из призыва 1922 ; 1926 года из каждой сотни домой вернулись только по два человека, а девяносто восемь полегли в землю. Каждый по-своему. Вот они и есть Герои для России на вечные времена!
Парторг Зяпин, слушая сантехника Ароныча, вдруг почувствовал, что с ним происходит что-то неладное. Он, растерявшись, вдруг утратил опору, и как бы завис в незнакомом ему пространстве.
 Теперь Зяпин с удивлением смотрел на этого человека, который, незамеченный им не один уже год, шастал по коридору в своем рабочем рванье и теперь сидел перед ним. И в созерцании его было для Зяпина что-то до горечи знакомое и родное. Это он скорее ощутил, чем понял.
 Коммунист Аркадий Романович Николаев не внешним видом, а какой-то человеческой статью напомнил ему покойного отца, хотя тот не присягал Партии на верность, не был на Войне и не сжигал немецкие танки...
Что произошло в это мгновение с Зяпиным, никто не знает, может, захотелось ему хоть как-то уравняться с этим человеком хотя бы в самом малом.
 Во всяком случае, когда в Парткабинет заявился замдиректора по хозяйственной части, чтобы сообщить, что из директорского унитаза на пол попёрли нечистоты, и что их следует срочно ликвидировать, то увидел, как Парторг Зяпин, не обращая на него никакого внимания, торжественно поднялся со стула перед сидящем человеком, гимнастёрку которого украшала одна красная и три желтых нашивки, а также пять медалей «За Отвагу» и золотой блеск знака «Гвардия» и, несколько волнуясь, сказал, стыдливопряча глаза:
- Аркадий Романович! Позвольте мне, от имени администрации Института и от себя лично извинится перед вами. Не знаю, останетесь ли вы после этого работать в нашем Институте - это будет ваш выбор, но я хочу вас поблагодарить за всё, что вы сделали за эти годы для Института, поверьте,… от всего сердца!
Зяпин увидел, как сжались челюсти бывшего морского пехотинца и задвигались на его скулах желваки. Наверное, тоже было за мгновение до того, как он нажимал на спуск своего противотанкового ружья и когда промах был ценою в жизнь.
 - И на том спасибо, сынок, - ответил он, помолчал и добавил, – спасибо!
 Ароныч раздавил недокуренную папиросу о пепельницу, встал и ушел. Больше его в Институте не видели… 

После некоторых раздумий Софья Израильевна сказала:
- Очень жаль, Антон, что так получилось. Но скажу вам, бывает и хуже. Конечно, пройдёт время, и всё перемелется. Только жаль, что время жизни уже не вернёшь. И многое уже не успеешь - ни прочитать, ни увидеть, да и мысли человека от таких Государственных кульбитов делаются очень короткими и скучными. В этом вся печаль! А на прощание, могу вам пожелать одно: не засоряйте свою душу всяким политическим мусором, рождаемым в утлых мозгах малообразованных, хотя и дипломированных властолюбцев. Всё это проходящее и очень неинтересное. Вожди всегда стараются держать народ за дураков, как бы ровняя его под свой умственный уклад. Стравливать одних против других - и всё ради своей власти над корытом своего довольства и личных привилегий! С каждым годом этого мусора в стране будет накапливаться всё больше и больше, пока это не разорвёт страну. Потом историки будут искать в этом навозе жемчужное зерно Истины! И самое смешное, Антон, что его там нет, и не было! Потом из множества фактов они с умным видом составят мозаичную картину минувшего Времени, которая им будет казаться скопищем разумных решений и лишь отчасти ошибками, совершённые людоедами. А всё просто – Советская власть, управляя страною, твёрдо уверена, что дважды два не четыре, а пять, а то и семь. Всё, построенное на этой арифметике неизбежно рухнет, будет ли это небоскрёб или государство. И написав много томов своих размышлений, они так и не поймут, что всеми этими процессами управляют вовсе не они, а Законы, которые им не только не подвластны, но и в силу их безграмотности неизвестны. Поэтому вся миллиардная масса человеческих судеб действует по законам броуновского движения. Вот только вопрос - кто даёт ему исходный толчок? Вселенский Разум? Боюсь, это непознаваемо! Порою под ногами человека может разверзнуться пропасть, и тогда, чтобы не сгинуть, ему понадобятся крылья, которые и пронесут его над нею. А крылья - это Душа человека. Так что берегите её более всего!
Она опять замолчала, как бы прислушиваясь к себе, а потом продолжила:
 - Я понимаю, Антон, что вам сейчас не до моих сентенций. Наверное, думаете: и чего это тётя Софа ко мне привязалась, тут и так тошно! Верно, я говорю?
Он грустно улыбнулся.
- Да нет, Софья Израилевна, вам ведь тоже однажды пришлось не сладко, когда вас перед самой сессией уволили, и мы приходили к вам домой на консультации да ещё чай пили.
- Вот уж и про чай вспомнил, - засмеялась она.
- Не только! И про стихи Гумилёва и Мандельштама.
-Неужели? - вполне искренне удивилась доцент Спивак. - Я ведь чтица так себе!
- А это напрасно! А что потом с ними стало?
- С кем? - удивилась она.
- Да с Гумилёвым и Мандельштамом? Их ведь в нашей стране как будто и не было!
- Случилось так - на похоронах Александра Блока, а это было 7 августа 1921 года, замечательной русской поэтессе Анне Ахматовой сообщили, что её мужа поэта Николая Гумилёва арестовали. А уже 24 августа, чего тут раздумывать, чекисты его расстреляли.
 Она задумалась на мгновение, что-то вспоминая, и добавила:
- Мне сейчас вспомнилось, - что пройдёт всего каких-то пятнадцать лет и тоже в августе, но только 19, недалеко от города Виснара, у большого камня возле источника Айданамар фалангисты расстреляют четверых граждан Испании: двух тореадоров, старика учителя и великого поэта Испании Федерико Гарсиа Лорку. И в этом фашисты уравняются с коммунистами, потому что они две половины одного ядовитого зерна только, одно - цвета крови, а другое - тьмы!
- Софья Израилевна, а... вы не боитесь так говорить?
- С тобою не боюсь! А что касается других, то пусть живут своим умом. В конечном счете, у меня есть право так думать, и никто никогда его у меня не отнимет! А что касается русского поэта еврея Осипа Мандельштама, то он погибнет зимой 1938 года в концлагере на окраине Владивостока, если не ошибаюсь, в районе «Вторая речка». Я неизбывно с горечью думаю, что Осипу Эмильевичу, как еврею и русскому поэту, не суждено обрести покоя в нашей стране! А вот в чём причина его неистовой любви к России, которая его мучила и убила, - клянусь, мне неизвестно! Может быть, есть в ней нечто такое, что нам непонятно за что можно подняться и на Голгофу? А он это знал!
Антон посмотрел на неё и встретился с её глазами. Он никогда бы не поверил, что эта худенькая женщина могла быть хранительницей такого гнева. Нечто подобное он мог допускать в своём воображении разве что для разгневанных храмовых жрецов или инквизиции. Казалось, в её расширенных зрачках метались отблески невидимых ему пожаров. Она отвела он него свой взгляд, чтобы не смущать молодую душу, откинула с глаз седеющую прядь волос и сказала, грустно улыбнувшись:
– У меня к вам будет просьба, Антон, постарайтесь не забыть язык Испании, как бы не сложилась ваша жизнь!
Он увидел, как у неё чуть дрогнули губы, и чтобы скрыть волнение добавила:
- Я ведь очень старалась для всех вас.
Она опять задумалась, как бы отыскивая что-то в памяти, а потом сказала:
 - Уж коли мы помянули Федерико Лорку, то позволь тебе на прощание помянуть и его слова. Их бы высечь на гранитных плитах, чтобы Человек помнил эти скрижали от рождения до своего смертного часа. Вот они «Быть радостным - необходимость и долг. И это я говорю тебе сейчас, когда мне очень тяжело...»
Он смотрел в её наполненные блеском глаза, а кто-то другой, невидимый ему, переводил испанскую речь на русский язык: «но даже если меня вечно будет мучить любовь, люди, устройство мира, я ни за что не откажусь от моего закона - радости! Пусть установится между людьми любовное общение, пусть свяжет их чудесная цепь духовного Единения, ведь это к нему и только к нему стремится Слово, Кисть, Резец и все Искусства!»…
Вот и всё, Антон. Рада, что тебя встретила. Всего тебе доброго. Не забыл номер моего телефона? - сказала она, поднимаясь со скамьи.
- Да нет, Софья Израильевна, помню.
- Ну, а раз помнишь, коллега, – будет время, заглядывай в гости. Дорогу знаешь, а моя дверь для тебя всегда открыта!..
Он смотрел в след этой невысокой женщине, которая со спины казалась такой молодой и стройной. И это был второй человек за день,  которого он хотел бы навсегда сохранить в своей памяти...
На следующее утро, всё обмозговав, он сделал выбор места своей работы: Юрьев - Польский, и тем снял со своей души заботу. На то были две причины. Одна, – там он уже жил и даже учился, вторая, он надеялся найти кончик нити, которая привела бы его к тайне внезапного исчезновения его матери зимою 1942 года.
 - Стало быть, Аминь! - сказал про себя Антон. - Что будет то и будет!

11

В то утро полковник испанской армии Пабло Алонсо Агиляр проснулся раньше обычного. Стараясь не разбудить жену, осторожно выбрался из теплой постели и, покинув спальню, отправился в свой кабинет, где по армейской привычке сделал зарядку, которая с годами становилась все короче. Потом побрился, принял горячий душ, недолго понежился и в его прохладных струях, после чего, растерев тело махровым полотенцем, полностью освободился от ночной хмари, которая с возрастом стала его одолевать.
Ещё с молодости он не любил цивильную одежду, предпочитая ей военную форму, а потому не без удовольствия надел её, телом чувствуя упругую силу ремней портупеи.
 Каминные часы лениво и мелодично отбили семь ударов. До завтрака было ещё более часа, а потому полковник решил просмотреть утреннюю почту, принесенную загодя в кабинет его управляющим старым Хименесом, который за многие годы службы в семье Гонсалес-Агиляр уже стал ее членом.
Полковник старался не изменять своим обычаям, а потому в хорошую погоду занимался этим делом на террасе, на которую был выход из его кабинета. Это доставляло ему определенное удовольствие, поскольку он понимал, что пение птиц и шорох листвы платана, который распростёр свою крону над террасой, были вечным и прекрасным на фоне газетной шелухи, которую, тем не менее, приходилось принимать в расчет.
 Сидя в плетеном кресле, чуть влажном от ночной росы, и листая газетные страницы, в которых для него не было ничего любопытного, он думал совсем о другом, на что в его жизни не всегда хватало времени...
 Казалось, ещё совсем недавно с этой террасы можно было рассматривать дальние окраины Мадрида. Они с каждым годом медленно, но неотвратимо приближались к дому полковника, а в последнее время уже настолько близко, что неухоженный сад и густые кустарники, окружавшие его, стали не столь пристанищем птиц и тишины, сколько прибежищем веселых компаний и даже ночных бдений, не всегда пристойных…
Когда-то этот дом подарил им его тесть дон Максимилиан Гонсалес, узнав о неизбежном замужестве своей единственной дочери и, следовательно, наследницы донны Изабель с выпускником пехотного училища в Толедо, лейтенантом Пабло Алонсо Агиляром.   
Дон Максимилиан был кастильским помещиком и как человек отчасти и сельский полагал, что дом без земли, на которой бы он стоял, вовсе и не дом, а какая-то городская контора, придавая этому слову уничижительный оттенок.
К тому же не лишенный доли тщеславия, он не хотел отказать себе в удовольствии приобрести для дочери нечто такое, что лишний раз удостоверило бы всякого, кто пожелает, что это принадлежит не кому-нибудь, а донне Изабель Гонсалес из знатного рода Гонсалесов, которые не один век верой и правдой служили королям Испании.
Действительно, то, что купил дон Максимилиан своей дочке и ее мужу будущему полковнику испанской армии, Пабло Алонсо Агиляру, соответствовало его изначальной задумке.
Он подарил им к свадьбе ни много, ни мало небольшую усадьбу в окрестностях Мадрида. Естественно, со всеми полагающимися в этом случае постройками, включая и кирпичную конюшню, в которой от прежних владельцев осталась старинная, когда-то добротно сработанная карета, украшенная таинственными гербами, на которых кое-где сохранилась позолота. Поскольку одного колеса у нее не было, а вместо него был подсунут дубовый чурбак, то, вероятно, это и побудило бывших хозяев не связываться с этим колченогим музейным существом и оставить его в проданном ими имении.
 К этому можно добавить, что эстетические вкусы тестя были не лишены некоторой эклектичности. Они отразились в выборе архитектуры дома, в которую с детской непосредственностью в классические формы были введены пышные элементы мавританского зодчества в виде арок, эркеров, башенок и прочих романтических украшательств, которые игриво проглядывались через тенистую листву платанов, окружающих дом.
Когда по весне деревья начинали пышно цвести, покрывая лужи серой пленкой своей пыльцы, то непременно ее первой жертвой становился, старина Хименес, пораженный цветочной аллергией. Он несколько дней кряду ходил с красными, полными слез глазами и хлюпающим носом. Если в это время ему на улице, не дай Бог, встречался знакомый кюре, то учтивый Хименес испытывал неприятное стеснение, поскольку своим видом невольно побуждал священника придавать своему лицу скорбное выражение, понятное всякому - мол, держись, сын мой, все Там будем, полагая при этом, что в доме Гонсалесов стряслось нечто печальное. Но, встретив извиняющуюся улыбку своего прихожанина, тоже улыбался, догадываясь, что это всего лишь аллергия, а не посещение уважаемого семейства ангелом Смерти.
Когда лейтенант Пабло Алонсо Агиляр и донна Изабель вселились в этот дом, то молодая хозяйка сразу же обнаружила, что прежними владельцами не был учтен ряд элементов современного комфорта и, в том числе, как бы мы сегодня сказали, дизайна.
 Разумеется, что эти знания она извлекла не из своего деревенского быта, который окружал ее с детских лет вплоть до замужества, а из рекламных журналов, преимущественно парижских. Вот за его внедрение и взялась первым делом донна Изабель, избрав полем боя, как она говорила своему мужу, первый этаж дома, который подвергла жестокой перестройке.
Что касается полковника, а тогда только лейтенанта, который по служебным делам довольно часто был в отъезде, то по возвращении домой он с интересом обнаруживал, как через груды битой штукатурки и прочего строительного мусора в ванной комнате начинала проглядываться холодная плоть полированного мрамора, блеск зеркал и никеля.
 На переустройство жилища, затеянного его женой, лейтенант Агиляр смотрел с улыбкой, лишь восхищаясь её созидательной энергией. Вообще-то ему было все равно, чем завершится эта перестроечная канитель, однако, он понимал, что его равнодушие к её замыслу могло бы обидеть милую Изабель, а потому он старался делать вид, что его всё же интересуют проблемы реконструкции этого архитектурного шедевра неизвестного времени.
 А что касается замечаний, которые она хотела бы от него услышать, то за все время этой строительной эпопеи он сделал лишь одно, да и то, скорее в форме вопроса и, если честно, то совсем невпопад и даже грубовато.
 Так, стоя на пороге большой и даже слишком большой ванной комнаты и, нежно прижав жену к своему плечу, задумчиво рассматривая помещение, как бы, между прочим, спросил её:
- Дорогая, а не кажется ли тебе, что избыток белого мрамора и вообще белого цвета, - он хорошо помнит, что на мгновение задумался, подбирая более мягкое сравнение, чем морг, – придает помещению несколько больничный вид?
- Ну, почему же, Пабло! В конечном счете, это ведь ванная комната, а не солдатская помывочная. Не так ли?
 - Но может быть ее чем-нибудь оживить? – спросил он ее.
 Она улыбнулась и, глядя на него своими лучистыми карими глазами, сказала задумчиво, скорее даже для себя:
- Вот появятся дети - они ее и оживят.
Потом дошла очередь и до кухни, которая была увеличена до тех размеров, которые в свое время выкормили донну Изабель, пока она жила у родителей в поместье под Толедо.
 Строительный раж молодой жены завершился глобальным порушением всех перегородок первого этажа.
 Когда в очередной раз лейтенант Агиляр с манёвров заявился домой, пропыленный и просоленный, то был просто сражён, увидев огромных размеров гостиную, из угла которой на второй этаж плавной волной поднималась шикарная деревянная лестница, украшенная изящно точёными балясинами из морёного дуба.
Как это не покажется странным, но в ту пору их семейной жизни, когда он неделями не бывал дома, именно это обстоятельство вносило в их жизнь определенно пикантное очарование. Ибо его неожиданное возвращение из служебных поездок в родное гнездо, так или иначе, но всегда превращалось, если не в праздник в полном смысле этого слова, но все же в некое торжество, в котором важное место отводилось кухне.
 Впрочем, следовало ли этому удивляться, если донна Изабель, воспитанная в простоте здоровой сельской жизни и лишённая предрассудков, именуемых в простонародье высокородным чванством, оказалась хорошей и сноровистой хозяйкой, со знание дела руководившей на кухне прислугой
Всё, что было приготовлено под её руководством, было вкусным. А если к этому добавить ещё и хорошее вино, которым периодически своего зятя снабжал дон Максимилиан, то разве  это не праздник по случаю возвращения мужа?..
 Полковник грустно улыбнулся, невесть с чего пришедшим к нему воспоминаниям и уже совсем угасив свой интерес к прессе, перевернул страницу газеты, потом также лениво другую. Глаза автоматически выхватывали заголовки статей, какие-то абзацы. Он прекрасно понимал, что существует то одна, то другая сила, которая в зависимости от своих возможностей, старается направить ход мыслей человека с помощью газетной стряпни и телевидения туда, куда бы им хотелось, по сути, стравливая и разобщая людей и их страны. И даже в истеричных криках о всеобщем Равенстве, Братстве и Свободе ему слышалось тоже что-то лживое.
Как он и ожидал, ничего полезного для себя в утренних газетах не обнаружил. Все как вчера, позавчера и год назад. Мир качается как лодка на океанских волнах, готовый утонуть в его пучинах. Великие державы, потрясая атомным оружием, готовы, в случае чего, разорвать друг другу чрево опять же во имя всепланетарного Блага и Демократии, сообщая об этом с подобающей дипломатической вежливостью.
Вот опять в роли обиженных персон начинают вещать коммунисты. Читать всю статью полковник, конечно, не стал и ограничился лишь кратким комментарием к речи генерального секретаря компартии Франции Мориса Тореза, в которой прозрачно намекалось на срочную помощь французским коммунистам, ведущим непримиримую борьбу с Империализмом.
 Полковник усмехнулся. Уж кто-кто, а он-то хорошо знает, как жируют коммунистические бонзы, что в богатых, что в нищих странах, борясь за процветание своих народов. Тут нет разницы, ибо у личной власти запах всегда один - запах сытости, денег и беззакония.
- Понятно, откуда им её ждать, – подумал полковник, – оттуда, где во имя этой борьбы денег не считают. А чего их считать?
Вспомнилась одна анекдотичная история, рассказанная ему его старинным другом Кириллом Берналем, в которую ему сначала было трудно поверить. Да и какой нормальный человек это может понять? В одну из стран Южного полушария пригнали самолёт, набитый мешками с долларами, выгрузили их под тропическим ливнем прямо в грязь. Потом пилоты, сидя на них под крылом самолета, еще долго будут ждать того, кто прибудет за американской валютой, наработанной советскими трудягами.
 Берналь, который оказался там совсем не случайно, угостил летчиков гаванскими сигарами, а они его не менее крепким табаком.
 Только к вечеру заявились бородатые мужики в хаки не то революционеры - мечтатели, не то наркодельцы, скорее всего, и те и другие - в обнимку. Перегрузили эти мешки в свои простреленные джипы, пилотам на клочке оберточной бумаги оставили свои каракули, удостоверяющие, что некто Педро или Хулио принял столько-то мешков и, не сказав, «ни здравствуй, ни прощай», исчезли в сумерках тропического леса.
 Берналь тогда узнал только одно: самолет без опознавательных знаков прилетел из Совдепии.
- И почему же ты решил, что оттуда? - спросил он его. - Да по моршанской махорке, которой его угостили пилоты. Такой самосад могут курить только русские.
 И тогда он поверил, что это была не байка много повидавшего на планете человека, а правда. А какой вкус мог быть у этой правды? - подумал полковник, - сладкий, горький или кислый? То рано или поздно должен решить сам народ, чьим потом были заработаны эти доллары, если он захочет или… ему разрешат…
А вот корреспонденция из Италии. Сообщается, что в пух и в прах обнищавший народ страны воспылал любовью к идеям Коммунизма. Да еще как воспылал! Сам лидер компартии Италии Пальмиро Тольятти с трибуны парламента уверяет простодушных сограждан, что в следующие парламентские выборы они (то есть коммунисты!), могут взять в свои руки в стране власть. «Не дай Бог», – подумал полковник и привычным движением руки смахнул страницы газеты в стоящую около ног корзину…
Надо сказать, что с коммунистическими оракулами у него были свои кровные счеты, которые навсегда въелись в его душу вместе с пороховой гарью Гражданской войны в Испании.
 Правда, со временем они утратили яркость ненависти, как бы уже и обесцветились за давностью лет, а потому не особенно его и трогали. Во всяком случае, для себя он уже давно решил, что Коммунизм в обрамлении большевизма это тот же фашизм – примитивная религия обманутых люмпенов и нищих, а когда нищие берутся решать вопросы власти, то, как повествует История, остальных граждан страны ничего хорошего не ждёт. Впоследствии, когда Великая российская Империя превратилась в Советском Союз, так и оказалось.
 Строили в России Новый мир, а на её обломках построили какую-то Совдепию. Точнее очередной древний Египет - государство рабов и нищих. И дело даже не в грандиозности ими задуманного, а в его принципиальной исходной ошибке, основанной на вере, что главное в благополучие страны это уметь отбирать и справедливо делить, разумеется, в пользу жирующей власти. Он всякий раз удивлялся человеческому разуму, который, несмотря на горькие опыты матушки Истории, был готов с упоением дурака вновь и вновь веровать всякой химере, обещающей за пеленою грядущих столетий кущи коммунистического Рая, образ которого был состряпан с помощью интеллекта уровня кухарок и холуёв от власти…
Полковник поднялся с кресла и посмотрел на часы. Было только половина восьмого.
- Рановато, - подумал он и подошел к краю террасы, откуда был виден газон с куртинами белых и нежно-розовых роз, который зеленым ковром протянулся от крыльца дома до ворот. Чуть сбоку через развесистые ветви деревьев просматривалось кирпичное строение бывшей конюшни, позже превращённое им в гараж, в котором уже давно аромат теплой лошадиной плоти заменился на запах бензина и моторного масла. Потом полковник услышал, как в гараже затарахтел мотор. Это Хименес завел двигатель его «Опеля» и ещё до завтрака подгонит его к крыльцу дома. Так происходит каждый день, кроме воскресных и праздничных.
 Полковник подумал о том, что в гараже есть еще один автомобиль - старый «рено», который когда-то подарил ему Максимилиано на день рождения. Как же ему хотелось подарить зятю не бездушную железяку на резиновом ходу, как он именовал автомобиль, а лошадь - красивое и умное создание. Благо и конюшня была, а длина аллей вокруг дома даже допускала небольшую выездку. Но полковник, так уж получилось, первый и единственный раз отказал в этом тестю, убедив его в том, что благородному существу будет в тягость жить по соседству с бензиновой тарахтелкой. После длительных уговоров полковник согласился на небольшой двухместный автомобиль с откидывающимся верхом. Это предложение в некотором роде устраивало и Максимилиано, который полагал, что его будущие внуки, будет время, обучатся на нем шоферскому делу. Так оно и вышло. Правда, внук был только один - Артемио, да и в ту пору он оказался слишком мал для такой игрушки…
 Сейчас, когда часы пробьют восемь утра, он одернет по привычке свой френч, пригладит свои седеющие волосы холёной ладонью, давно отвыкшей от оружейного масла, и спустится вниз в гостиную, в которой за столом, непременно украшенным хрустальной вазой с цветами, будут ожидать его только Изабель и Хименос - вот и все его домочадцы.
 Правда, с ними ещё живет их младшая дочь Эльвирита, но с тех пор, как она стала работать в парижском ведомстве ЮНЕСКО, она  уже редко бывала дома. Вот и сегодня дочка находится с какой-то делегацией в Советском Союзе или, как когда-то говаривал его русский сват Александро Окаёмов, в Совдепии.
 Если он не запамятовал, то она по телефону сообщила, что перед вылетом в Мадрид непременно позвонит из Парижа. Звонка не было - значит только Изабель и Хименос.   
А ведь когда-то в этом доме было так много народа, что приходилось при кухне держать дополнительно прислугу.
 Полковник совсем некстати ощутил непрошеную его душе печаль, от которой, на свое удивление, не пожелал освободиться. Более того, ему вдруг захотелось оживить в своей памяти былые утренние застолья тех уже навек сгинувших и счастливых дней его жизни... 
Вот за столом напротив сидит его Изабель. Она улыбается, глядя на него. На пухлых щечках обозначились пикантные ямочки. Пышные темно каштановые волосы сзади схвачены лишь алой ленточкой. Изабель несомненно красива, а светло-карие глаза, опушенные длинными ресницами устремлены на него. А что в них, в глазах? Он так и не поймет - то ли вопрос, который она не успела задать ему ночью, то ли невысказанное желание? И тогда, глядя в сладостную тьму ее зрачков, он тоже улыбается…
По левую руку от нее сидит старшая дочь Глория рядом со своим мужем, преуспевающим мадридским адвокатом и двумя дочками близнецами, которым на стулья подкладывают подушки, чтобы их головенки возвышались над столом. По правую - от матери – их младшая дочь Эльверита, являющая своим горячим юным обаянием эталоном женщины, которой следует восхищаться, обожать и любить.
Около него по правую руку его старший сын Порфирио, курсант военной академии. Слева - его младший сын Артемио, доктор медицины. Когда он женится, то рядом с ним появится волоокая русская красавица Даша Окаёмова ; Агиляр, а несколько позже их сын Карлос, которому тоже станут подкладывать на стул подушки, освободившиеся от его кузин. И это еще не все…
Частым и всегда неожиданным гостем в их доме будет его тесть дон Максимилиано Гонсалес, который, периодически покинув свое тихое поместье в окрестностях Толедо, чтобы окунуться в веселую кутерьму семьи, при этом, в силу своего дружелюбного характера, попутно прихватив с собою еще и пару своих друзей. Это, конечно, создавало некоторое неудобство для Агиляров, поскольку нарушало обычный распорядок их жизни.
Но что удивительно! Еще не успевало в листве платанов затихнуть эхо хриплого рыка клаксона пропыленного, истертого на проселочных дорогах автомобиля, который въезжал в ворота поместья, как мысль о несвоевременности его появления тот час истаивала, как дым сигары. Первыми навстречу с криками и смехом выбегали дети, а потом уже на крыльце появлялись и взрослые.
 Дон Максимилиан грузно вылезал из автомобиля, из-под сидения извлекал трость из палисандрового дерева, украшенную костяным набалдашником, изображающим голову разъяренной пантеры. Оглядывал свой нарядный, малость помятый от дальней дороги пиджак, элегантно прилаживал на своей седой голове шляпу и только после этого во главе эскорта, прибывших с ним приятелей, если такие оказывались, направлялся навстречу своей родне.
Заложенное в этом человеке поистине детское простодушие для полковника было не только приятным, а вызывающе приятным, отчего в глубине своей души он сожалел, что сам не обладал хотя бы частью такого качества. А потому, как бы чувствуя в этом некоторую свою ущербность, он с удовольствием предоставлял себя в его полное распоряжение, и старый Максимилиан это ценил.
Их взаимная симпатия обозначилась очень давно, а возможно даже с первой встречи, когда Изабель, познакомившись на одной из вечеринок с курсантом военной академии, пригласила его к себе домой, правда, сначала с приятелем. Позже он стал заявляться к Гонсалесам и один.
 И вот однажды совершенно случайно он услышал разговор родителей Изабель. Его будущая тёща Каталина без обиняков изложила свой взгляд на затянувшееся знакомство их дочери с будущим лейтенантом. Естественно, как человек очень эмоциональный, она не жалела при этом мрачных красок, описывая перспективы такой дружбы.
Столь прохладному отношению к его персоне с ее стороны он не был удивлен, а тем более обескуражен, зная упорный характер девушки, за которой он ухаживал, кстати, не подозревая, что ее предки были испанскими грандами.
Конечно, у донны Каталины было право и на иные виды замужества своей единственной дочери - поклонников у нее было хоть отбавляй, но всё же, как полагал он, не следовало переходить известные приличия в оценке его персоны.
Трудно сказать, каков был бы конечный результат случайно подслушанного разговора, если бы не дон Максимилиано, который на главную реплику своей супруги, что у такого зятя и земли то нет, вдруг рассмеялся и сказал:
- Каталина, дорогая! Да зачем она ему? Или у нас, её мало?..
 Чем он приглянулся дону Максимилиано, он не знал и, наверное, так и не узнает. Возможно, сыграла роль настойчивость Изабель, может довеском были и его внешние данные, к тому же и не дурак, хотя и был тогда только лейтенантом.
Нельзя было исключать и того, что у дона Максимилиана была мечта иметь в роду Гонсалесов не только грандов, но и генерала, и он полагал, что для такой роли в будущем вполне мог подойти он – лейтенант Пабло Алонсо Агиляр, выпускник пехотного училища. Поэтому, когда дон Максимилиан Гонсалес, по-крестьянски плотный мужчина, привыкший в делах много времени проводить под открытым небом, шумный и веселый человек объявлялся на пороге дома Агиляров, то полковник, если был в это время дома, бросал все дела и, ощутив прилив какой-то весёлой торжественности, направлялся ему навстречу, широко раскрыв свои объятия, чувствуя своим нутром, что и дон Максимилиано относится к нему, как к родному сыну, которого в его лице на дороге жизни ему ниспослал Господь.
 Темперамент его тестя, хотели того домочадцы или нет, сразу превращал относительно размеренный ритм жизни в бестолково праздничный, сопротивляться которому было просто невозможно.
 Появление деда особенно любили дети и даже не столь за подарки, что не следует сбрасывать со счетов, а более всего за те затеи, в которые он их вовлекал.
Иногда полковнику казалось, что дон Максимилиано приезжает в дом своей дочери только ради внуков, чтобы потискать их в своих сильных руках и досыта наслушавшись их детского смеха, через пару, а то и более недель, заодно притомившись от столичной жизни, так же шумно оглашая окрестности непривычной для столицы диковатой рыкающей гаммой звуков своего клаксона, отбывал в свое тихое поместье, наполненное криками петухов, кряканьем уток, отправляющихся на утреннее купание, мычанием коров. Той монотонностью, которая со временем, с годами прожитой жизни, покажется не такой уж и неинтересной, а вовсе даже приятной и дорогой.
 Разве это так уж удивительно? Ведь только наблюдая, как утром под крик огненно-рыжего петуха восходит Солнце, человек и может ощутить свою земную значимость в Мироздании…
 « А это не так уж и мало», - подумал полковник.
Теперь, перебирая в своей памяти, он в который раз удивлялся неисповедимости путей человеческих. Тогда всё казалось прочным, и не было места для мысли, что где-то есть Сила, которая копится, чтобы почти в одночасье обрушить их живой человеческий мир.
 В то время он жил, как могут жить только бессмертные, считая всех кто рядом с ним такими же. Наверное, это и есть одно из очарований молодости.
«И хорошо, что ему выпала удача ощутить это сладостное прикосновение вечности к своему бытию, - подумал полковник. - Это же какой никакой, а сколок со Счастья!»
А началось все с Глории, точнее с её мужа Эрнандо, который прожужжал своей жене все уши, что они должны жить отдельно. Прикопив денег, он купил довольно вместительную квартиру в центре Мадрида, куда вскорости они и съехали.
Больше всех отъезду семьи Глории огорчилась Изабель, причем настолько, что часто в ту пору он видел её с заплаканными глазами. Правда, Глория в утешение своей матери обещала не забывать родительский дом, часто его навещать, не говоря уже о телефонных звонках. Но мать лучше знала свою дочку и тому была рада, когда семейство господина Эрнандо появлялось у них хотя бы по великим праздникам, конечно, без Эрнандо, который, как всегда, был занят. Очень занят.
 Эта утрата быстро компенсировалась замужеством младшей дочки Эльвириты, которая, как и её мать, выбрала себе в мужья молодого человека, увы, опять не дворянских кровей.
 Если это не имело особого значения для донны Изабель, то для её матери донны Каталины было неприятным известием, и она, поджав губы, не преминула напомнить ему, а заодно ещё раз и Изабель, что её внучка, Эльверита принадлежит к древнему роду Гонсалесов, и об этом следует помнить, оценивая достоинство женихов.
 И если на свадьбе своей любимой внучки дед Максимилиано веселился от всей души вместе со своими друзьями, которых он, естественно, не мог не прихватить на такое радостное мероприятие, то бабушка донна Каталина восседала на почетном месте с торжественно постным лицом и настолько постным, что падре, который сидел рядом с ней, осторожно поинтересовался её самочувствием. В ответ он получил такой оскал белозубой улыбки, что пожалел о своей чрезмерной учтивости.
У тёщи тогда всё же хватило такта не завести с ним разговор на предмет без земельности жениха. Но этого не избежала Изабель, и когда она, задним числом понимая бессмысленность этого разговора, попробовала обсудить с ним этот аспект, полковник воспользовался той же коронной фразой, которую однажды услышал из уст своего тестя дона Максимилиано:
- Дорогая! Да разве в этом дело? Ну, причем тут земля, о которой печется твоя матушка? И потом зачем она летчику ВВС Испании?
 Сказав это, он привлек жену к себе и нежно щелкнул по её очень симпатичному носику, и они рассмеялись.
Так, с некоторых пор за завтраком появился новый член семьи, он же испытатель самолетов, он же чемпион по плаванью, Мартин Сорбедо.
 Зять был мил, ненавязчиво общителен, мог без скабрезности рассказать смешной армейский анекдот, любил чтение, со знанием дела комментировал спортивные новости, не интересовался политикой и ничего не сообщал о своей работе.
Как потом рассказывала Эльвирита, она познакомилась с ним на одном из пляжей Барселоны, когда на каникулы приехала погостить к своей тетке донне Эрнестине.
Однажды скучая в тени зонта, она обратила внимание на довольно симпатичного молодого человека, несколько старше неё, который не без интереса продефилировал несколько раз мимо её стройных ножек. Наконец, поблизости присев и, посыпая на свое загорелое тело струйки горячего пляжного песка, как бы невзначай сообщил, что если она думает, что плавает брасом, то ошибается и, вообще, с таким стилем далеко не уплывешь.
 Эльвирита, выслушав такую нелицеприятную оценку от чужого человека, возмутилась, хотя и не подала вида, а лишь холодно заметила, что, во-первых, её вполне устраивает этот стиль, а во-вторых, ей незачем далеко плавать – для этого существуют корабли, на худой конец, лодки. На это он с милой улыбкой ответил, что корабли тоже тонут. Он смотрел на неё, чуть улыбаясь и ожидая, что она на это скажет.
- Верно! Тонут, но очень редко, а потом на них есть спасательные средства. Разве вы не знаете? - назидательно добавила она.
 Предполагаемый дальнейший диалог на тему морского кораблекрушения и спасательных средств явно приобретал глуповато-философский смысл. Поняв это, они рассмеялись. И тогда, глядя в её большие карие глаза, немного стесняясь, спросил, а не хочет ли она посмотреть, как правильно плавают брасом?
 Эльвирите было скучно, который день сидеть в одиночестве на пляже, а потому предложение незнакомца она восприняла, как развлечение.
 - Пожалуй! 
- Тогда подойдите ближе к воде, - сказал он и протянул руку, чтобы помочь ей подняться с песка.
Пока она по пояс заходила в воду, он быстро отплыл в сторону и, помахав ей рукой, поплыл мимо неё. Она видела, как его загорелое тело без лишних движений и всплесков, чуть колебля воду, плавно ведя перед собой маленькую волну, неторопливо проплыло мимо неё и, удалившись на некоторое расстояние, неожиданно сделав кульбит, исчезло под водою.
 Она попыталась против солнца рассмотреть, где он может вынырнуть, но так и не угадала. А он, между тем, рыбой проскользнул до её ног и с фонтаном брызг восстал перед ней во весь рост, обдав её водою.
- Ну, как? - спросил он её, тяжело дыша.
 И тогда впервые она очень внимательно посмотрела на него. Но посмотрела так, что сразу увидела и цвет устремленных на неё внимательных глаз, и тонкий чуть с горбинкой нос, и густые темно-русых волосы, в которых поблескивали застрявшие брызги воды. И она, чуть приподняв голову – он был выше её, сказала:
- Красиво!
 И, чтобы сделать ему приятное, добавила:
- Даже очень!
- А хотите, я вас этому научу? - спросил он, не отпуская от себя, её взгляда
Если бы Эльверита не была столь шоколадно загорелой, то он непременно бы заметил, как она от смущения покраснела. Но краску спрятал её мавританский загар, а смущение она замаскировала тем, что, прикусив уголок губы, сделала задумчивый вид.
 «Почему бы и нет! - подумала она. - Сидеть на пляже в одиночестве тоска зеленая. Разве не так?»
Последующие дни уже не были для неё скучными. Ей нравилось, что он взялся с большим интересом за её обучение, которое скорее походило на весёлую игру, в которой, как это ни странно, была и своя тайна, исходящая от его сильных рук, ненахально касающихся её обнаженного тела, его белозубой улыбки и бриллиантового блеска капель воды в его густой шевелюре.
 Поначалу, ей показалось, что перед ней этакий симпатичный жиголо, который способен развлекать стареющих пляжных дам. Но если это и так, думала она, ей что до этого?
Как правило, Эльвирита появлялась на пляже ранней пташкой около восьми утра. Она любила это время - с ночи прохладный песок пляжа, приятный морской бриз и первые жаркие лучи утреннего солнца.
 Мартин, как он ей представился, оказывался на пляже позже, когда она уже возлежала на коврике в тени большого полотняного зонта с книгой в руках. Конечно, книгу на пляж она брала скорее для форса, потому что шум морских волн, суета пляжной жизни с её полуспортивными забавами, наполненными хохотом и победными выкриками играющих в мяч, галантно навязчивыми кавалерами, желающими с нею познакомиться, отвлекали Эльвериту от чтения. Поэтому, немного помаявшись, она с удовольствием её захлопывала, как только видела идущего к ней её добровольного инструктора.
Обычно они занимались плаваньем в море около часа, затем лежали на песке, согревая остывшее тело. Мартин, подложив ладони под голову, лежал молча и глядел в синеву неба
«Интересно - о чем он думает? Спросить - не спросить?» - думала она.
 И не спрашивала, а поворачивалась на бок и смотрела в сторону, как бы говоря всем своим видом, - а мне то, что за дело!
 Итак, через неделю она сделала для себя два открытия.
Во-первых, он слишком молчалив, что исключало словесный флирт, против которого Эльверита, впрочем, не возражала бы, разумеется, в рамках приличия.
 Во-вторых, её всё же задело отсутствие с его стороны к ней интереса как к женщине, поскольку их разговоры строго касались лишь отработки техники её плаванья, погоды и не более того. Если честно, то это не столько её обескураживало, сколько по-детски обижало. Ей казалось, что, вкладывая столько желания в её обучение можно было бы попросить у неё что-нибудь и взамен. А вот чего? Она и сама не знала. Правда, одну его просьбу она выполнила.
В первый день их знакомства, он попросил у неё разрешения именовать её не Эльвиритой, а проще Элей. Она улыбнулась на эту прихоть и согласилась.
 Итак, проведя с нею пару часов на пляже, он покидал её так же стремительно, как и появлялся, а она забиралась под тень зонта и лениво дочитывала «Ночь нежна» Скотта Фицджеральда, отчасти перенося судьбу книжного героя на своего нового знакомого, скажем так - для интереса.
Однажды изрядно остыв в воде, в тот день дул сильный ветер, а Солнце часто закрывалось облаками, он предложил ей заняться бегом благо, что по прохладной погоде на пляже, кроме редких энтузиастов покачаться в волнах, никого не было.
 Его предложение ей показалось интересным, однако она решила с ним пококетничать, а потому спросила:
- И вы, Мартин, считаете, что меня обгоните?
- А почему бы и нет? - ответил он. - Очень возможно!
- Тогда это неинтересно, потому что у вас ноги длиннее моих, - заявила она с улыбкой.
- Они у вас не такие уж и короткие. Прибедняться не надо. Зато вы можете ими перебирать чаще, чем я. Верно?
Она кокетливо поджала губы, как бы ни соглашаясь на эту игру.
 - Хорошо, - сказал он, - дам вам несколько метров фору. - Согласны?
 - Вы хитрый, Мартин! Откуда вы знаете, сколько мне его надо?
- А это очень просто высчитать, - не моргнув глазом, ответил он, - по формуле.
- Это что, правда?
 Она вскинула свои брови, при этом на её лбу не обозначилось ни одной морщинки.
- Вы, что меня считаете дурочкой?
- Ну, почему же? Это вполне надежная формула, которую вывели ещё в древности первые греческие олимпийцы, в которую только нужно подставить длину вашей ноги, потом ступни. Важна ширина шага, его частота, которая математически связана с вашим пульсом. Кстати, каков он у вас? - спросил Мартин с интонацией врача и с той же серьезностью.
- Не знаю, как-то об этом не думала!
- Тогда прошу вашу руку.
 Она протянула, и он, аккуратно положив на свою ладонь её ладошку, опустил свои пальцы на светлую полоску кожи, оставшейся от её часов и начал вслух считать удары её сердца.
 Досчитав до тридцати, сказал:
- У вас, Эля, хороший устойчивый пульс, не каждый спортсмен этим может похвастаться.
Потом нежно, как бы невзначай провел ладонью по руке и отпустил её. Это ласковое касание её смутило и, чтобы его скрыть, тотчас спросила:
- Так как насчет формулы?
- Ах, формула! - задумчиво произнёс он. - Так мы её сейчас и напишем!
Ребром ладони он разровнял песок около её ног, оглядевшись, нашёл брошенную палочку от эскимо, и начал ею чертить какие-то знаки.
- Итак, Эля, - обратился он к ней, - какова длина вашей ноги от пятки до бедра в дюймах?
- Вы это серьёзно?
Он рассмеялся:
- Да нет, конечно, но сидеть в таком виде всё же холодно. Может, пробежимся, а формулу я составлю потом! Вы, не против?
- С удовольствием! - ответила она, поняв, что действительно прохладно, да и манерность тоже должна имеет свои пределы, которые не следует переходить.
 Они дважды обежали пляж по морской кромке. Расстояние было не таким уж большим, но Мартин бежал быстро, а Эльвирита не собиралась от него отставать, отчего и запыхалась. Наконец, он остановился.
- Для начала хватит, - сказал он. – Да и мне пора уходить
 Его губ коснулась странная улыбка, смысл которой она так и не поняла. Может быть, ему хотелось, чтобы она его спросила:
 «А куда вам уходить и зачем?»
 Но она промолчала, на том они и расстались.
Пожалуй, минуло недели две её упорных тренировок, прежде чем она почувствовала, как её мышцы овладели этим стилем, и если раньше у неё сбивалось дыхание, и она хлебала морскую воду сверх меры, а руки и ноги двигались, как  получалось, то теперь её тело обрело какую-то дополнительную упругость, которую она уже ощущала не только в воде.
- Вот теперь, Эля, вам кораблекрушение не страшно, - улыбаясь, сказал Мартин, - а если, не дай Бог, попадете в него, то главное подальше отплывайте от тонущего корабля, а иначе может втянуть в воронку, а это что в холодной, что в теплой воде - один конец. Представляю, скольких несчастных напоследок утянула огромная туша «Титаника» на дно океана.
 Ей вдруг показалось, что высказанная Мартином реминисценция есть не что иное, как завершение их отношений и, согласно обычной человеческой порядочности, наверное, ей следовало хотя бы спросить о причине столь долгого внимания к ней, а возможно, как-то и отблагодарить. Даже если он и жигало.
Конечно, думая так, она несколько лукавила сама с собою, потому что какой молодой женщине не хочется лишний раз выслушать в свой адрес комплимент? А то, что она привлекательна ей было известно. Теперь она искала момента, чтобы задать этот сакраментальный вопрос, и он подвернулся.
Мартин сидел под её зонтом и смотрел, как она выходила из пенно-шипящей зеленоватой морской волны. Облипший её тело светлый купальник, представлял его почти нагим и это живое действо, воплощенное в антураже моря, синевы небес, пены и Солнца, было столь восхитительным, что Эльверите показалось, что он рассматривает её не как женщину, а как некое произведение Природы единственное и неповторимое.
Она шла, по пляжу, стряхивая по дороге с волос воду, и подойдя к нему, и стоя над ним, набравшись храбрости, наконец, спросила его:
- Мартин! Я хочу вам задать один вопрос, но боюсь им вас обидеть.
- Сомневаюсь, что у вас есть такой, - ответил он с улыбкой, по-прежнему не отводя от неё своих сияющих глаз. - Но даже, если он и будет, я не обижусь, заранее вам обещаю!
- Тогда скажите, почему на этом пляже, среди очень симпатичных, а то и просто красивых девушек, которые, как я теперь понимаю, и плавают-то плохо, а то и вовсе не умеют вы, как говорит наш дворецкий Хименес, положили глаз именно на меня?
- Потому что вы мне нравитесь! – бесхитростно и с улыбкой ответил он. - И очень!
- И чем же?
- Вот так всё и расскажи! – засмеялся он. – Тогда будет не интересно!
- А что не интересно? - стала допытываться  Эльвирита.
- Давайте отложим этот разговор на следующую встречу, - предложил он ей. - Согласны?
 - Нет! Так не интересно и даже не совсем честно. Уж если начали, то договаривайте до конца! - ответила она с интонацией жеманной девицы.
 По выражению её лица Мартин понял, что она обиделась.
- Ну, это уже, Эля, напрасно! - сказал он. - Если честно, то это очень интересный разговор, во всяком случае, для меня. Потерпите. Я не хочу в спешке его комкать, а у меня сейчас нет времени. Я обязан, Эля, обязан торопиться. Так что, пожалуйста, не обижайтесь! Хорошо?
Он ещё что-то хотел сказать, по крайней мере, ей так показалось, но он только добавил:
 - Пожалуйста.
На этот раз она уже не могла сдержать своего любопытства.
- И куда же вы, Мартин, так спешите? - спросила она его не без ревности, чему сама удивилась.
- У меня есть дело. Вот мы здесь встретимся, и я вам о нём расскажу. Договорились?
Мартин поднялся с песка и, взяв её руку, спросил:
- Вы ведь придете сюда послезавтра?
- Приду, если погода будет хорошей, - смутившись, ответила Эльвирита.
 Он улыбнулся.
 - Можете мне поверить, но именно в эти два дня будет безветренно и солнечно, и я вас буду ждать.
 На этом они и расстались. И всё же такой прагматичный аспект их отношений несколько задевал её самолюбие, хотя предложи он ей перекусить с ним в прибрежном кафе, не говоря уже о ресторане, то вряд ли она на это согласилась.
 Почему? На это у неё ответа не было. Тем не менее, долго себя обманывать она не могла и должна была себе признаться, что этот молодой мужчина по имени Мартин ей определённо нравился. А вот чем? Этого она уяснить не могла. Может быть, и не хотела. Более того, ведь о нём она ровным счетом ничего не знала. Даже не ведала, как он одевается, потому что на пляже Мартин появлялся уже в плавках, с полосато-оранжевым махровым полотенцем, перекинутом через плечо, и уходил всегда раньше неё. Встреть она его в одежде на улице города, - могла бы и не узнать! А может быть, он вовсе и не жигало, а какой-нибудь маньяк этакий ласково обходительный убийца? От этой мысли ей стало даже нехорошо. Действительно, а вдруг это так? Необычность его поведения, столь не очень несвойственного для молодых мужчин, определённо её настораживала…
Мартин оказался прав. Погода установилась отменная и когда она пришла через день на пляж, так и не уяснив себе, то ли на свидание с ним, то ли ради скуки. Но к своему удивлению Мартина там не встретила. Не появился он ни в девять, ни в десять часов утра. Пробыв для приличия до полудня и лишь искупавшись без удовольствия пару раз, она уже собралась уходить с пляжа, как увидела, что по нему, перешагивая через ребячьи песчаные куличи и замки, идут двое военных.
 Обмахнув с кожи полотенцем прилипшие песчинки и, прихватив пляжную сумочку, она, было, направилась в кабинку, чтобы переодеться, но краем глаза заметила, что они, пожалуй, направляются именно к ней. Она с удивлением смотрела на этих офицеров, в одном из которых мелькнуло ей что-то знакомое. И когда они подошли, именно этот офицер и сказал первым:
- Позвольте, сеньорита, представиться  – лейтенант Мартин Сорбедо - это я, и капитан Камило Села, мой друг…
Уже, после того как они поженились, Мартин в компании будет рассказывать, какое выражение лица было в это мгновение у Эли.
 - Ну, какое, какое?! - смеясь, спрашивала она и требовала его показать.
 Мартин тоже смеялся и говорил, что изобразить такое у него не хватит таланта. Его можно подсмотреть у человека, который первый раз в жизни скатывается в море с пляжной горки. И тогда уже смеялась вся компания…
Тогда там, на берегу, он попросил у неё извинение за опоздание и сказал, что сегодня они получили приказ, срочно отбыть из Барселоны и ещё добавил:
- Я очень боялся тебя не застать. Я ведь даже не знаю твоего адреса и кто ты.
 И оттого, что он впервые обратился не на вы, а на «ты», и от его какой-то стеснительной улыбки у неё вдруг радостно забилось сердце, а потому ничего более не скрывая от себя, она сказала:
А я...  думала, что мы… больше никогда не встретимся!
 И потому, как у неё чуть вздрогнули от волнения губы он, наверное, понял всё.
 Он счастливо улыбнулся и Эльверите показалось, что он хотел  сказать что-то важное для них, но рядом стоял Камило и пялил на них глаза.
 - Эля, - сказал Мартин, - если ты пожелаешь, мы можем с вами встретиться в Мадриде.
- Хорошо, - ответила она и почувствовала, как опять забилось её сердце.
 Мартин достал из нагрудного кармана френча записную книжечку и вписал номер её мадридского телефона и адрес. Потом, поколебавшись, она сообщила номер телефона тётушки Эрнестины.
- Буду рада вас видеть обоих у себя дома в Мадриде.
 На этом и расстались...
 - И он, конечно, тебя поцеловал? - поинтересовалась матушка Изабель, когда она рассказала родителям о своей встречи с Мартином.
- А как же?! Конечно, поцеловал! Руку! - ответила Эльвирита.
-  Надо же какой галантный офицер! 

После отъезда Мартина из Барселоны она с удивлением заметила очевидное замедление времени. Иными словами, день стал для неё неожиданно скучно длинным.
Возможно, на его ускорение могло бы оказать её участие в жизни пляжа, но без Мартина это было бы совсем не то, да и погода неожиданно испортилась настолько, что берег опустел, если не считать редких любителей прохладных моционов. За три дня до её отъезда в Мадрид, вечером зазвонил телефон.
- Вам кого? - спросила она, взяв трубку.
- Тебя! - ответил знакомый голос.
- Мартин, это ты?! - удивилась Эльвирита. - Какими судьбами?!
 И чтобы скрыть радостное волнение тотчас добавила:
- Ты приехал по делам?
- Только  отчасти, - ответил он. - Так может быть, завтра встретимся? ;Ты не против?! 
- Нет, конечно! - ответила она и почувствовала, как от радости у неё забухало в груди сердце.
- Только вот где?
 Конечно, он мог бы принять её приглашение и придти к ней домой, но по возникшей паузе он почувствовал, что для неё это не просто, по крайней мере, сейчас, потому и сказал:
- Хочешь в кафе «Золотая макрель». Потом погуляем по берегу моря.
- Замечательно! – ответила Эля, и он услышал, как она засмеялась. - Если завтра, в десять утра? Ты можешь?
 В ответ Мартин рассмеялся
- Ты что смеёшься? - настороженно спросила она его.
- Да ты очень смешная, - ответил он. - Я же для этого и приехал в Барселону!..
В минуты жизни, когда её душу охватывало смятение, она всегда воспринимала эти три счастливых дня как бесценный дар Судьбы. Тогда, прогуливаясь по безлюдному берегу моря, можно было ни о чём не говорить, а только смотреть друг другу в глаза, беспричинно улыбаться и чувствовать тепло его рук. И впервые весь этот Мир такой таинственный и прекрасный, полный неожиданных чудес и тревожных ожиданий стал для неё осязаемой явью. Вот тогда она поняла, что Жизнь пригласила её на свой Праздник!
 Взявшись за руки, как дети, они бродили вдоль моря, увязая ногами в песке, как тогда сказал Мартин - по залам музея имени «Забытых кораблей».
Они с интересом рассматривали отплававшие свой век шхуны и металлические катера, настолько истертые волнами и проржавевшие, что уже утратили, данные им при рождении имена, ошмётки изорванных белёсых рыбацких сетей, с досыхающими на них останками морских жителей. Многое другое, что когда-то служило или принадлежало морю и теперь дотлевало на суше.
 Если они уставали, то отдыхали на просолённых и выбеленных солнцем брёвнах плавника, возможно прибитых штормами от берегов Африки, и напоминающих собою кости доисторических гигантов. Прижавшись для тепла, друг к другу они глядели на далекий горизонт моря, испещрённый белыми барашками высокой волны, слушали суматошные крики вечно голодных чаек и рокот наваливающихся на берег штормовых волн. А когда ветер, срывая пену с гребешков волн, доносил солёные брызги до их губ, то тогда казалось, что и воздух тоже соленый.
 В эти три дня она возвращалась домой необычно поздно, чем очень огорчала заботливую тётю Эрнестину, которая полагала, что обед с семьёю, как, впрочем, и ужин дело святое…
Видя огорчительное лицо своей любимой тётушки, она чмокала её в пухлую щёчку, говоря, что она не только отобедала, но даже и отужинала. Тётя Эрнестина примирительно улыбалась и этим как бы её извиняла. Но тут же вопрошала:
- И кто же это счастливец, дорогая?
 Тогда Эльвирита смеялась и говорила:
- Придёт время и ты, тётя, узнаешь первая, даю тебе слово!
Вот тогда на берегу моря, в те прохладные дни, для согревания Мартин и предложил себя в роли инструктора ни много, ни мало - по рукопашному бою. От неожиданности она даже озорно присвистнула.
 - Ничего себе, - сказала она, - ты, что же замыслил меня зачислить в свою воинскую часть?
- Совсем нет, - ответил он. - Во-первых, это интереснее чем для согревания бегать по песку, а во-вторых, женщина должна уметь защищаться.
- И от кого же, от пьяных что ли?  - поинтересовалась она.
- Не только от них. Мало ли что в жизни может случиться.
- А это не очень болезненная наука? - спросила она уже с видимым интересом.
- Это уж как придётся. Во всяком случае, терпимо!
- Ну, если так, я согласна!
 Он показал ей несколько незамысловатых для профессионала финтов, с помощью которых ей удалось, к собственному удовольствию, повергнуть Мартина несколько раз на мокрый песок, догадываясь, что без поддавка не обошлось.
 - А ты способная ученица, - сказал ей Мартин, глядя на её счастливое, раскрасневшееся от борьбы лицо, поднимаясь с земли и улыбкой, маскируя гримасу боли от не очень пластично выполненного ею броска.
 Напоследок он ей показал неразрешенные в спортивной борьбе приёмы, но допустимые в экстремальных ситуациях.
- Это запомни на всякий случай, дай Бог, чтобы он не представился! А если что, - не трусь и бей первой! За ошибку Бог простит!..
 Почему-то от того дня особенно запомнился его взгляд. Ей показалось, что он на неё смотрел, как на нечто единственное, что даруется человеку раз в его жизни и только раз!..
Перед тем, как покинуть берег моря он вдруг притянул её к себе и, нежно приблизив её лицо своими тёплыми ладонями к своему, сначала молча поцеловал её сияющие глаза и только потом уже губы….
 Вечером этого дня он отбыл из Барселоны. Она хотела его проводить на вокзал, но он сказал:
 - Не надо. До встречи в Мадриде!
 Потом, взяв её ладонь и приблизив к своим губам, сказал:
 - Я тебя люблю, Эля! Очень, очень! И буду всегда любить, что на Земле, что на Небесах!
Когда она возвращалась домой счастливая, как всякая женщина, которой признались в любви, она ещё размышляла о том, какие небеса имел в виду Мартин…
Так в их доме появился новый член семьи лейтенант военно-воздушных сил Испании Мартин Сорбедо...
Полковник помнит, что прошло, наверное, полгода, как Мартин поселился у них дома. И вот однажды, вернувшись из командировки, он стоял на этой же террасе и, обняв за плечи своего старшего сына Порфирио и молодого зятя Мартина, сказал им: коли вы надели военные мундиры, значит, избрали, считай, судьбу моряков, а это значит, - сегодня здесь, а завтра там. Не знаю, как это аукнется нам мужчинам, а женщинам нашим всё равно будет плохо, а потому коли уж вы дома, то любите их - большего с нас не возьмёшь, к тому же и жизнь до слёз короткая. Это только ваша молодость закрывает глаза на этот прискорбный факт.
 Он ещё что-то говорил, но теперь это уже исчезло из его памяти. Зато хорошо помнит, как они стояли рядом совсем молодые и улыбались таинственно, как будто знали про себя нечто неведомое ему.
 Был не то конец мая, а может начало июня. Перед ними разгорался пожар вечерней зори, и было так вычурно красиво, что казалось и большего не надо вот только бы ещё добавить тихой музыки, но, возможно, и она была только вот призабылась…
И полковник, любитель собирать и хранить редкостные картины Природы, увиденные и лёгшие ему на душу, посчитал её достойной альбома своей памяти…

А через полтора год с небольшим от этого дня, то была поздняя осень, им сообщат, что мессершмитт-104, где пилотом был Мартин Сорбедо, при отработке фигур высшего пилотажа потерял управление и, не выходя из штопора, врезался в апельсиновую рощу, где и сгорел вместе с экипажем.
 Это было первое потрясение семейства Гонсалес-Агиляр. И Эльверита или Эля, как любил её называть Мартин, так и не успев забеременеть, поедет на место его гибели. Свидетели крестьяне расскажут ей, как всё было, и она среди изуродованных деревьев и выжженной травы положит в его память букет полевых цветов. Потом на прокопченной земле она подберёт какую-то медную детальку от самолёта, и будет хранить её всю свою жизнь вместе с вазочкой изящной индийской работы по латуни, подаренной им в день свадьбы. Они будут немногими материальными предметами, оставшиеся от тех удивительно солнечных и счастливых дней их жизни, которые подарила им Судьба...
 Потом дом покинет и семья младшего сына Артемио. Они отбудут в Бильбао, где как он скажет, у него объявится хорошая работа в городской клинике. Но полковник уже тогда знал, что дело вовсе не в этом…
 Он проводит их до поезда и на перроне вокзала, торопливо поцеловав сына и невестку, поднимет на руки маленького Карлоса, своего внука и, прижав его детское тельце к своему сердцу, будет смотреть в его большие серые глаза, в которых застряли изумрудные искорки. Карлос будет смеяться и говорить:
- Деда! У тебя такие щекотливые и смешливые усы!
 Полковник тоже будет смеяться, в то время как его душа будет копить слёзы, которых потом не хватит до конца его дней.
Конечно, тогда он не знал, что это прощание и ему больше не суждено увидеть ни сына Артемио, ни его жену, волоокую славянку Дашу, ни их сына - Карлоса. Но даже если бы и знал, то разве мог он сказать об этом своей Изабель? Нет, конечно. И это ещё не всё.
 Не пройдет и полугода, как генерал Франко призовет его к себе и старшего сына Порфирио. И никто не спросит на этот счёт их желания, потому что по законам существования государств человеческие судьбы никогда не принимаются в расчёт!
 Вот такой и оказалась Гражданская война, на которую и отправились мужчины семьи Гонсалес-Агиляр. Только в разные стороны. Он и Порфирио в армию генерала, а Артемио защищать демократические ценности Республиканского правительства. И у каждого была своя Правда, а человеку приходится платить и за правду, и за ложь, и нет различия в их цене!..
 Уже шёл второй год гражданской войны, когда во время боя его срочно позвал к полевому телефону начальник штаба бригады. Через шум и трескотню в телефонной трубке он с удивлением услышал хрипловатый голос генерала. Его неприятно насторожило, что он нашел время разыскивать полковника Агиляра в той кутерьме, которая тогда возникла от прорыва фронта фалангистов.
- Это ты, Пабло! Ты меня слышишь?! - спросил он его сквозь треск в наушниках.
- Слышу!
И то, что он назвал его просто по имени, как когда-то давно, когда они сидели, как птенцы в гнезде, тесно прижавшись в окопе под марокканской шрапнелью в Африке, как бы в знак их давней и верной дружбы, отозвалось в нём страхом.
- Слышу, Франциско! – повторил он сразу одеревеневшими губами.
 Потом в трубке была тишина, так ему, по крайней мере, показалось.
- Пабло! Так уж случилось.
 И опять тишина.
- Где это произошло? - спросил полковник пустоту.
И она голосом генерала ответила:
- Под Теруэльем, - помолчал, и добавила, - я приказал расстрелять командира батальона, который пропустил республиканцев в тыл дивизиона капитана Порфирио Агиляра!
- А кто-нибудь остался в живых? - спросил он ради того, чтобы только не остаться наедине с трескучей тишиной.
- Нет! - только и сказал генерал…
 Стояла жара, и бой был жестокий. Ему вдруг до озноба в костях стало холодно, и только от голоса генерала шла тонкая струйка тепла, от его участия в судьбе Порфирио, но об этом он вспомнит чуть позже, а тогда он хотел что-то ответить генералу, но тот опередил его:
- Только ничего мне не говори, Пабло, я знаю, что это такое! Береги себя, друг!
 Полковник помнит, что в его ушах возникла звенящая оглушающая тишина, от которой он бессильно опустился на снарядный ящик и ещё долго так сидел в окружении своих офицеров...
 Уже после окончания гражданской войны по осени, он придет на то место, где артиллеристы капитана Порфирио Агиляра полегли, отстреливаясь от прорвавшихся в их тыл республиканцев. Он тоже положит букет осенних цветов на оплывший от дождей край капонира, и будет бездумно смотреть на далекие холмы, переходящие где-то у горизонта в горы, покрытые пожухлой осенней травой, на пасущиеся стада овец и слушать тишину осени. Будет смотреть на этот живой мир, что раскинулся под этим голубым и тёплым небом его Испании, глазами своего сына, который был ему более всех близок по своим устремлениям. И, находясь здесь на месте его смерти, он как бы душою припадал к его памяти, и от этого ему становилось теплее. Будто весь этот поднебесный мир, с летящими по ветру серебристыми нитями паутины, парящими в безмолвной небесной сфере птицами, и стрекотанием в траве кузнечиков, продолжал хранить его образ...
Со временем, возвращение к памяти Порфирио утратит в нём щемящую печаль, зато их духовное братство с годами стала обретать незыблемость и строгость обелиска…
 И только судьба его младшего сына Артемио так непохожего на своего старшего брата, будет тревожить его какой-то горькой и неизбывной печалью.
Полковника всегда мучила одна и та же мысль: ему чудилось, что он не успел с ним договориться о чём-то по-человечески очень важном, прежде чем Артемио со своею семьею сгинул где-то в снегах России. Им не хватило времени жизни только и всего. Так он думал, по крайней мере, ему хотелось в этом убедить себя. Но и здесь была заноза, которая больно покалывала его душу, когда он возвращался к нему в своих мыслях.
А всё потому, что он так и не уяснил для себя, - а хотелось ли этого сыну? Потому что каждый раз, когда он начинал с ним мысленный диалог на эту извечную и проклятую Богом тему о Добре и Зле, между ними возникала невидимая глазу Сила, постоянно разрушающая их человеческую связь.
Порою во снах, в том или ином виде, ему мерещилось, что они протягивают друг другу руки, то через решетку, то через какую-то серую пелену. Он даже ощущал, как ему казалось, тепло ладоней сына, видел, как он ему улыбается, и эти мгновения были так удивительно хороши, что он даже просыпался, не желая досматривать сон до конца, когда Артемио исчезнет в сумеречной мгле.
 После таких ночных видений он весь день чувствовал себя не в своей тарелке, и если Изабель спрашивала его в чём дело, то он не в силах ей объяснить ссылался, когда на тяжелую голову, а со временем на пониженное кровяное давление.
Догадывалась ли она о действительных мотивах его смурного утреннего состояния? Он не знал, однако полагал, что и её могут посещать не менее фантастичные видения. Ведь она так и не получила никакого уведомления о своём младшем сыне и, возможно, ещё верит, что он где-то ещё есть на Земле…
 Последним и единственным свидетелем прощания с семьёю Артемио будет неуёмная Эльвирита. Потом она расскажет отцу со всеми подробностями, полагая, что у него нервы покрепче, чем у матери, как она рванулась к своему брату в Бильбао, поняв, что разгром республиканской армии неизбежен. Чудом, минуя кордоны фалангистов и республиканцев, она еле успеет добраться до города и их проводить.
 Потом Эльвирита спросит его, а стоило ли им это делать? Он не знал, что ответить дочери тогда, не знает и сейчас, и только опыт солдата говорил ему, что вряд ли человек способен принять единственное и правильное решение, когда на него падают бомбы и рвутся снаряды.
Если речь заходила об Артемио, то полковник по каким-то только ему известным интонациям чувствовал, что его бедная Изабель в глубине своей души всё ещё верила в его возвращение, старательно из года в год, вымаливая его жизнь у Господа. Это она, его Изабель в полумраке храма, вглядываясь в умирающий лик распятого на кресте Христа, видела в нём своего сына…
 Сначала они ждали его из Франции, где сразу после войны было много интернированных солдат Республиканской армии. А когда через год после окончания войны генерал объявил всеобщую амнистию, то Изабель надеялась, что Артемио, возможно, подаст голос из России, но и этого не произошло. Она ещё долго грезила тем, что может, её мальчик всё же застрял, где-то на дорогах Второй мировой войны. Но и она уже как несколько лет окончилась, а известий от него как не было, так и нет.
 Это безнадёжное ожидание не прошло для неё бесследно, как и для него. И только своеобразным зеркальцем, которое бросало им теплые солнечные зайчики утешения, была младшая дочь Элвирита.
 Её несколько скуластенькое лицо, украшенное удивительно лучистыми светло карими глазами, над которыми свисала аккуратно подстриженная чёлка тёмно - каштановых волос прикрывала красивый чистый лоб, было бесспорно привлекательным. Вся её фигурка, по-спортивному очень ладная, неизбывно должна была требовать спортивных занятий, из которых в силу своего характера она выбрала быстрое и стремительное, так чтобы её грудь наполняло ветром, а тело чувствовало упругость мышц. И, конечно, это был легкий гоночный велосипед, который ей подарили, когда исполнилось шестнадцать лет. На нём она и потерпела, свою первую в жизни катастрофу, спускаясь по крутому спуску на шоссе. Ссадины на коленках и локтях быстро зажили, но на память о ней на её лице остался маленький, но опять же очень пикантный шрамчик, который потом так умилял Мартина.
Именно её неугомонность, избыточность энергии по непонятным законам флюидов психики переходили и на её родителей, заставляя их радоваться и удивляться своей дочерью…
Эльвирита после гибели Мартина не вышла больше замуж, по крайней мере, пока, а потому свободу от семейных обязанностей употребила на приобретение знаний из области филологии и истории, окончив не без успеха университет Мадрида, и, проучившись дополнительно четыре семестра в Сорбонне, защитила докторскую диссертацию.
Как женщина, обладающая внешним и интеллектуальным шармом, она со временем стала желанной участницей не только литературных салонов, но и дипломатических раутов. Там-то и приметил её один из сотрудников Европейского отдела ЮНЕСКО и предложил ей работу в одном из его парижских бюро. Она согласилась.
 Для родителей это было огорчительно, но они и виду не показали. Ну, что делать? Такова жизнь! А они не желали для дочери создавать даже малых помех в её жизни...

Полковник через распахнутую дверь террасы услышал, как в кабинете настенные часы отбили восемь ударов.
- А вот теперь пора, - подумал он и вышел из кабинета, по дороге одёргивая свой френч.
Спускаясь в гостиную по лестнице, он с удивлением заметил, что за сервированным к завтраку столом, кроме Изабель женщину, которая сидела к нему спиною. Она разговаривала с Изабель в то время как Хименос разливал в чашки горячий кофе.
«Надо же. Никак к нам пожаловали ранние гости?» - подумал полковник.
 На звук его шагов женщина повернула голову.
 «Да это же Эльвирита нежданно-негаданно!» – удивился полковник.
 Она, увидев отца, шустро вышла из-за стола и пошла ему навстречу и, подойдя к нему, пристав на цыпочки, поцеловала пахнущую одеколоном щёку. Вторым удивлением в это утро для полковника было лицо дочери, озарённое каким-то странным сиянием, чем-то схожим с ликом богомолок, молящихся за свою благостную и вечную загробную жизнь. Однако он знал, что его дочь, хотя и не принадлежала к той части человечества, которое твёрдостью своей Веры надеется извлечь нечто полезное лично для себя, тем не менее, жила в согласии с Богом, чётко отделяя его от Вселенского клира.
Ещё не услышав от неё ни одного слова, он почувствовал, как её распирает какая-то новость, которую она уже не может удерживать в себе. Полковник посмотрел на жену и тоже уловил счастливую улыбку, от которой, как ему казалось, она уже давно отвыкла. Наконец, Эльвирита, подведя отца к столу, сказала, как бы обращаясь сразу ко всем:
 – Па! А у меня новость! Угадай? - и счастливо заглянула в его глаза.
 Первое, что пришло ему в голову и, что могло соответствовать реальности, это то, что она вышла замуж или дело уже на мази.
- Ну что же! - сказал он, усаживаясь за стол и приспосабливая крахмальную салфетку за воротник своего френча, в то время как Хименос с таинственной ухмылкой начал наливать в его чашку из раскаленной джезве кофе, - поздравляю тебя, моя дорогая. Я очень рад за тебя!
И он посмотрел на Изабель и Хименоса.
- Так кто же твой избранник?
- Па?! Ты не угадал!
- Да…! - несколько растерянно отозвался полковник.
- Вот тебе и да! Думай! Думай! - счастливо улыбаясь, тормошила она отца.
 - Ну, тогда ты в интересном положении и мы, наконец, дождёмся внука или внучки! Что угадал? Это меня тоже очень радует!
 И он, отложив в сторону вилку, ласково притянул к себе рядом сидящую дочь.
 - Опять не угадал! - сказала Эльвирита, не отрывая от него своих сияющих глаз.
- Ну, дамы, тогда выкладывайте, что там у вас есть, у меня нет больше никаких идей! - сказал полковник, и было приступил к завтраку.
 - Ну, хорошо! - ответила, смеясь Эльвирита. -Я сейчас скажу только ты, Па, крепче держись за стул, чтобы не упасть!
И в тот момент, когда полковник, подцепив вилкой, кусок ветчины поднес его ко рту, она и сказала:
- Па! Ты знаешь, в Москве я встретила твоего внука Карлоса Агиляра!
 Можно сказать так, что после того как горячий кусок ветчины сорвался с вилки и, ударившись о тарелку, окропил масляными брызгами его крахмальную салфетку, которая прикрывала френч полковника, воцарилась гробовая тишина.
 Полковник за свою жизнь немало видевший всяческой нелепицы и чепухи, теперь смотрел на Эльвириту не с удивлением, которое было бы естественным при таком известии, а скорее с огорчением. Всё-таки он полагал, что его младшая дочь вовсе не дурочка, хотя и мог допускать с её стороны в силу её темперамента, унаследованного от предков Гонсалесов, определённые промашки. Во всяком случае, её сообщение, как говорится, не лезло ни в какие ворота.
 То о чём подумал её отец, Эльвирита тотчас поняла. Сияние её глаз тотчас померкло, и она расстроено спросила отца:
 - Па! Ты… что в это не веришь?!
 - А как ты думаешь? - ответил полковник. - Как ты могла узнать, что тот человек, о котором ты говоришь, есть не кто иной, как Карлос? Насколько я помню, ты в последний раз его видела в Бильбао? Не так ли? А сколько ему тогда было лет? Шесть или пять? А сейчас ему должно быть двадцать два или около этого. Он уже взрослый человек. И потом, Эльвирита, ты никогда не пробовала сравнить свои детские фотографии с теми, где ты сфотографирована хотя бы студенткой?
 - Нет, - совсем увядшим голосом ответила она.
- Жаль. Насколько я понимаю, если у человека при рождении не было каких-либо физических аномалий вроде больших ушей, заячьей губы, родимого пятна на лбу или других видимых глазом дефектов, то считай, человек потерялся навсегда. А я хорошо помню Карлоса - красивый мальчик без всяких физических изъянов. Даже если и допустить мысль, что он где-то и действительно есть, то представляет собою симпатичного юношу, а их не только в Москве, а и в любой стране не мало.
- Па! Мы с ним сфотографировались, он полная копия дяди Артемио, только глаза серые и волосы темно русые, как у Даши! - сказала Эльвирита, как бы сбрасывая свои последние козыри.
- Ты только взгляни на фотографии. Я их сейчас принесу, и ты сам убедишься, как он похож на него.
 Она отодвинула стул, чтобы немедленно кинуться за ними, но полковник придержал её рукою:
- Не торопись, дочка! Давайте сначала закончим завтрак, а вечером поговорим на эту тему. Хорошо? Как я догадываюсь, ты летела ночным рейсом? - спросил  полковник, решивший сменить тему разговора.
- Ночным. Сначала из Москвы до Парижа, а там оказался рейс на Лиссабон с посадкой в Мадриде. Поэтому я и не успела позвонить домой.
По её тону и выражению лица, полковник понял, что она на него обиделась
«Ну, что делать, - подумал он, тяжело вздохнув, - такова жизнь, а это стихия и против неё не попрёшь!».
 Закончив завтрак, полковник встал, вытер салфеткой губы, и, по старой милой привычке, молодцевато щёлкнув каблуками, глядя на Изабель, произнёс:
- Честь имею!
 И, поцеловав её в щёку, наклонился над Эльвиритой.
- Не обижайся, дочка, и прости меня. Я давно разучился верить в чудеса. А тебя я очень люблю, - сказал он и ласково коснулся ладонью её волос, потом прощально поприветствовал Хименоса и исчез за дверью, за стеклами которой был виден готовый к отбытию «Опель» полковника. Они слышали, как заурчал мотор, потом был гудок отправления, и шорох шин растворился в тишине сада.

 Нельзя сказать, что фантастическое сообщение Эльвириты его вовсе не задело. Наоборот, оно помимо его воли внесло в его душу пусть не большое, но определённо неприятное смятение отчасти связанное с его утренними воспоминаниями. Но чем больше он размышлял на эту тему, автоматически наблюдая за идущим перед ним мерседесом, который довольно опасно лавировал, стараясь обогнать идущий впереди фургон, тем яснее ему становилось, что дело идёт просто о нелепом сходстве внешних образов, на которое и купилась Эльверита. Это было допустимо при её несколько экзальтированном характере.
Полковник мог допустить такую игру Природы, а почему бы и нет? Во-первых, Эльвирита появилась в Москве, в которой, возможно, жила когда-то семья Артемио. А потом во время Гражданской войны разве мало было вывезено из Испании детей однолеток Карлоса? Достаточно, чтобы среди них нашлись и те, кто на него могли бы быть похожи. Он улыбнулся, подумав, что как раз у красивых людей больше всего сходства между собою. Возможно, в Эльвирите жила вера в то, что Судьба всё же пощадит в семье её брата хотя бы ребенка, и теперь ей показалось, что так и случилось.
 Хорошо зная неуёмный характер дочки и, предвидя непростой вечерний разговор, в котором на стороне Эльвириты будет ещё и жена, полковник тяжело вздохнул. Свернув с автострады на боковую улицу, ведущую к центру Мадрида, вошёл в густой поток машин, и теперь ему было уже не до размышлений, а вскорости он вообще забыл об утреннем разговоре...

Когда за полковником закрылась дверь, Эльвирита сказала, обращаясь к матери:
- Отец так и не поверил, что я встретила Карлоса. Не поверил.
- Не огорчайся, милая, все мужчины такие! - ответила Изабель. - Они измеряют  жизнь материальными вещами. А потом, - похож, не похож, разве в этом дело? Возможно, ты угадала в том молодом человеке Карлоса каким-то своим чутьём. Кто знает, как это происходит, если на это есть воля божья!
 Но скажу откровенно, хотя твоя весть и подарила мне сегодня искорку счастья, всё же я должна  указать тебе на один горестный момент, до которого твой отец ещё не додумался. Боюсь, и ты его в расчёт не взяла. Представь, - прошло много лет, да ещё каких! Даже если он и остался жив после того ужаса, что произошло в Совдепии, он воспитался в совершенно особой стране, а ты помнишь, что о ней говорил наш сват Александро Окаёмов? Не приведи Господи, там оказаться. Допустим, что это Карлос, а дальше что? Будешь писать ему письма в эту чёртову Совдепию мол так и так, у тебя здесь в Испании родни пруд пруди - две тётки, две кузины твои ровесницы, не говоря уже о бабушке и дедушке полковнике испанской армии, для которого идеи Коммунизма, что красная тряпка для быка?
 Теперь представь совсем фантастический финал: Карлоса возвращают в Испанию неважно как, но возвращают. И вот вопрос: а пожелает ли он быть той морковкой, которую выдернули из одной грядки, чтобы воткнуть в другую? Может и приспособлен человек для таких передряг, но я этого не знаю, - подытожила Изабель...
Эльвирита была более чем огорчена замечанием матери, не пожелавшей приблизить её весть к своему сердцу. Изабель это уловила и чтобы её утешить сказала:
- А потом ты и сама знаешь, что с Совдепией у нас нет никаких дел, даже дипломатических отношений.
- Я бы могла что-то предпринять через Францию, - не сдавалась Эльвирита.
- Чего, милая, не знаю, того не знаю, - ответила она. -  Это надо обсудить с отцом..
 

12

 С того момента, как Эльвирита сообщила, что в России обнаружился его внук Карлос, в душу полковника вселилась какая-то смута, причину которой он не мог объяснить, поскольку здравый смысл категорически отвергал такую возможность. Да и как мог уцелеть шестилетний мальчишка в стране, в которой за какие-то шесть десятилетий были истреблёны не миллионы, а десятки миллионов её граждан? Только в одной Войне, которые русские именуют Великой Отечественной, по их же данным погибло более сорока миллионов граждан. Считай население целой станы. Детей, разумеется, не считали. А потом ещё не считано погибло в концлагерях ГУЛАГа, которые запятнали великую страну от моря Баренцова до океана Тихого, тоже счёт вёлся на миллионы. Это же непотребная для разума жуть!
Миллионов шестьдесят, а может, и больше граждан России большевики положили на плаху во имя своих бредовых «благородных» мечтаний о Мировом господстве Коммунизма с их пониманием Равенства, Братства и главное, как насмешка, Свободы, но только под их руководством, малограмотных и беспощадных диктаторов! А ведь сладкие сны человечества - это лишь миражи, которые невозможно превратить в реальность!…
И прав мудрый римский император Марк Аврелий, сказав, что стремление к невозможному, – это безумие, которое и возникло в утлых мозгах, жадных до власти большевистских вождей!..
Если его старшая дочь Глория отнеслась к известию сестрицы достаточно скептически и не более того, то с Изабель всё было наоборот. И хотя она не встревала в дискуссию между Эльвиритой и отцом, но в нужный момент приходила ей на помощь. Ему же хотелось только одного - утихомирить их логикой своих доводов и, следовательно, выкинуть из своей головы эту мучительную для всех проблему. Наверное, со временем так бы оно и получилось, не скажи ему Эльвирита:
 – Па, ты не веришь?! А вдруг!
 И это бестелесное «а вдруг», как острая колючка застряла в его душе и при неловком движении стала напоминать о себе болью. А потом, там в её неясной глубине стал то разгораться, то затухать уголёк и его несильный ожог, стал медленно разрушать относительную гармонию существования полковника с окружающим миром.
Полковник понимал, что постоянное возвращение к давно минувшей трагедии к хорошему не приведёт. Это он стал замечать по заплаканным глазам дорогой Изабель да и Эльвирита тоже чувствовала себя не в своей тарелке, так ему казалось.
Как-то вечером, когда после ужина они сидели на верхней веранде, наслаждаясь сошедшей с небес прохладой, а Эльвирита вновь завела разговор на эту тему, тут-то он и решил окончательно растолковать своей неугомонной дочке, а в основном жене, что нет смысла тревожить и мучить себя напрасными надеждами.
- Насколько я помню, - начал он издалека, - командиры подводных лодок Вермахта, которые безопасно для себя шныряли по Бискайскому заливу и Северному морю не обладали щепетильностью при встрече с торговыми судами республиканцев, под какими бы флагами те не плавали. Если мне не изменяет память, только в Средиземном море ими были потоплены советские сухогрузы «Комсомолец», «Тимирязев», были и другие корабли. Мы тогда счёт им не вели и немцев не расспрашивали. Это было их личным делом.
- Что ты хочешь этим сказать? - тревожно спросила его Изабель.
 Он ничего не ответил, подбирая дополнительные аргументы, потом посмотрел на ещё светлеющее небо, в котором стремительные птицы завершали свой вечерний моцион, прежде чем отойти им на свой ночлег и добавил, как положил могильную плиту:
- Кто знает, что могло произойти? Мы же ничего не знаем о судьбе экипажей этих кораблей! И потом…
Он замолчал, мысленно пробегая ещё раз по тексту, который должен был сейчас озвучить. Ему было документально известно, что в Советской России, только во Второй мировой войне погибло более 40 миллионы граждан. А если учесть, что большевиками только до начала Второй мировой войны было уничтожено за просто так более двадцати миллионов сограждан и того Россия за ХХ век. потеряла 60 миллионов деятельного грамотного населения. Это не шестёрка с семью нулями! Цифра непотребная для человеческого уразумения! Это величина уже космических размеров. Ещё бы! Если на каждого погибшего выделить в могильном рве один метр, то его длина опояшет планету по экватору полтора раза, потому что он равен только 40000 километрам. А потому какое ему дело до далёкой России, которая пожелала жить по своим самоедским законам? Он не возражал бы, если она и вовсе сгинула. А может так оно и будет со временем? А что? Разве в Истории человечества за минувшие тысячелетия постепенно не исчезали с лика Планеты не только народы, но и целые цивилизации, оставляя после себя память на каменных скрижалях да папирусной трухе? Ведь были когда-то ассирийцы со своими царями? Были! А где они сейчас? Исчезли или рассеялись по Земле? Теперь это уже неважно. Та же цивилизации Май или Инков? А куда исчезла Римская цивилизация со своим Ренессансом? И что такое последующее за ним Средневековье со своею святой Инквизицией, которая освещала будущее народам не разумом, а пламенем костров аутодафе?
Неужели эти чудовищные человеческие утраты не вмещались в утлые мозги большевистских благодетелей или они даже не догадывались, что ни много, ни мало, коммунистическая диктатура уничтожила целое государство?
И в этой скорбной очереди к Райским кущам есть метры, на которых уместились души его младшего сына Артемио, его жены Даши и не могло быть исключения и для их сына - Карлоса.
Эти мысли посетили полковника Пабло Антонио Агиляра, пока Изабель терпеливо дожидалась того, что скажет муж. Но эта арифметика остались неизвестной его женщинам. Он понимал, что с помощью её можно достичь и прямо противоположного эффекта, а потому полковник, в несколько суховатой форме, которая указывала, что повторно к этому вопросу он возвращаться более не намерен, изложил ряд иных положений.
 - Дело в том, милые мои дамы, что вы не принимаете в расчёт работу спецслужб Советов. Мне известно, что она не только профессиональна, но для достижения своих целей у неё все средства хороши. Подчёркиваю – все средства! Ей ничего не стоит заслать в нашу страну своего агента под видом Карлоса, которую они считают почему-то фашистской, – сказал он с усмешкой.
Полковник улыбнулся, а потом добавил:
 - Для меня до сих пор остаётся загадкой: почему в своё время коммунистические вожди России не только ладили с Гитлером, но вопреки Международной договорённости, к примеру, тайно организовали обучение у себя немецких лётчиков, инструкторов альпинизма на Кавказе, танкистов и других военных специалистов, причём, как оказалось чуть позже, на свою же голову. Они что не совсем в своём уме? Потом эти ассы фюрера через пару лет начали в хвост и в гриву крушить Красную армию! А немецкие альпинисты водружать нацистский флаг на Эльбрусе. Как это понять? Конечно, этому преступлению власти против своего же народа нет прощения. Но это лишь пример того, что нелепые поступки этой публики непредсказуемы, а часто вообще лишены даже здравого смысла. Главное другое - агент от Советов может быть заслан к нам с очень достоверной «легендой», которая может быть списана с биографии Карлоса.
Если это так, то по законам контрразведки, а её правила я хорошо знаю, оригинал должен быть либо мёртв, либо непременно уничтожен. Других вариантов нет. А потому если мы хотим помочь Советам внедрить с нашей же помощью в Испанию очень милого и симпатичного молодого сотрудника КГБ, то лучшего способа и не сыскать! А раз так, мои дорогие, прошу подумать о последствиях, которые могут пасть на нашу семью…
То ли его спокойный тон, которым полковник изложил свои мысли, то ли доводы показались им убедительными, но и они ощутили реальную опасность этой затеи, что сильно охладило  энтузиазм не только его жены, но и настырной дочки...
 Чуть позже Элвирита всё же решила предпринять ещё одну попытку и, как он понял, последнюю.
В одно из воскресений, когда в гости к ним пришла Глория с дочками и мужем, который на этот раз не был занят. Эльвирита достала старые фотоальбомы. Добавив к ним фотографии, привезённые из Москвы, попыталась со свойственным ей темпераментом найти близкое тождество между шестилетним мальчуганом и великовозрастным юношей, который с чуть заметной ухмылкой взирал на свою родню со студийного, хорошо исполненного портрета.
Полковник, оценив комичность ситуации, даже слегка посмеялся над дочкой. В ответ на это Эльвирита, вконец, разозлившись, собрала в кучу фотографии, разложенные на столе и, не признав своего окончательного поражения, удалилась в гневе к себе.
- Ну, зачем ты так? - сказала Изабель, обращаясь к мужу. - Она добрая душа, нечета нам! А вдруг и впрямь это наш Карлос? Что тогда?
 Полковник ничего на это не ответил и молча, тоже в расстроенных чувствах удалился к себе в кабинет, где долго сидел в кресле, делая вид, что занят делом, а сам прислушивался к тихой боли от разгорающегося в глубине его души горячего уголька...
 
Пожалуй, с этих пор его начала мучить бессонница немыслимая для него - солдата. Крепкий и выносливый он мог спать, где угодно и как угодно: в сыром окопе, когда за шиворот сыплется мокрая глина, на камнях, в марокканской духоте и даже на снегу. Как говориться, и в холоде, и в голоде, и бог весть при каких обстоятельствах. Этот открытый в себе новый неприятный феномен он отнёс за счёт раздумий о внуке, на которые нет-нет, да и наводила его родня.
 Теперь же он просыпался среди ночи, но чаще на рассвете и, лёжа рядом с Изабель, размышлял на эту тему, которая вдруг превращалась в нечто завлекательно таинственное совсем нереальное, а потому и не такое болезненное, поскольку не касалось технологии извлечения некого молодого человека из некой страны.
Он понимал, что вероятность того, что где-то существует Карлос, равнялась нахождению кожаного кошелька, наполненного золотыми монетами, потерянного Колумбом. И всё же его разум не мог осилить веление души. И когда его донимала бессонница, он осторожно, чтобы не разбудить Изабель, запускал ноги в тёплые тапочки и, накинув на плечи халат, отправлялся в свой кабинет. Там, отодвинув штору, смотрел во тьму минувшего времени, которая раскрашивалась то звёздным небом, а порою туманом, за которым своею ночною жизнью жил Мадрид. Настоявшись у окна, он возвращался в постель, твёрдо полагая, что его Изабель спит.
 Но однажды такой же бессонной ночью, он пришёл в свой кабинет и извлёк фотоальбомы, в которых хранились его давние увлечения фотографией. В ту пору у него был блестевший никелем и аспидной кожаной гармошкой, модный по тем временам, фотоаппарат фирмы «Цейс-Икон». Но потом, после возвращения из Германии, где он проходил стажировку в германских войсках, у него появилась узкоплёночный шедевр века – немецкий фотоаппарат «лейка».
 Для начала, обозвав себя старым дураком, ибо вопреки разуму всё же подался сомнительной идее, которую пыталась ему внушить Эльвирита, и стал выискивать фотографии с Карлосом.
 К своему сожалению, только теперь он заметил, что в то время увлекался скорее числом снятых объектов, нежели проработкой их деталей. Рассматривая их в ярком свете настольной лампы, он понял, что вряд ли они будут ему полезны. А потому идея его дочки о какой-то схожести, привезённых ею из России фотографий молодого человека под условным именем «Антонио Окаёмов» с тем, что он сейчас видел, не могло быть и речи.
Но получилось так, - переворачивая страницы фотоальбома, он уже и не очень интересовался ликом маленького Карлоса, а впервые обратил свой взгляд в своё прошлое. Неожиданно возникшее в нём странное горестно-сладостное ощущение печали, поразило его. Может быть, поэтому ему захотелось более подробно всмотреться в каждую фотографию. Для этого он достал из письменного стола большую лупу, оправленную в тяжёлую латунную оправу, которой в свою бытность пользовался для изучения тактических карт...
Вот он вернулся из Мюнхена и в первый же день снял всех своих домочадцев на лужайке перед домом. Все стоят. Только его тесть дон Максимилиан Гонсалес, как породистый лев, сидит на стуле, опершись на трость с костяным набалдашником...
Полковник улыбнулся, вспомнив, что он был сделана из слоновой кости в виде головы пантеры. Вот справа стоит Артемио и держит на руках маленького Карлоса. Рядом - старшая дочь Глория, у ног которой, как две фарфоровые куколки, стоят её дочки близнецы. Дальше, в форме офицера испанской армии, чуть улыбаясь, - его старший сын Порфирио, который в детстве мечтал стать непременно генералом. А вот Эльвирита стоит рядом с дедом, положив свою руку на его плечо...
 Полковник подумал, что дон Гонсалес, наверное, ощутив тепло ласкового прикосновения своей внучки, благодарно прикрыв её ладошку свою жилистой дланью.
 По другую сторону стоит его Изабель. Фотография получилась сочная, солнечная.
- А как же иначе, - подумал он, - ведь он хорошо помнит тот июньский день с короткими тенями от деревьев, синим небом и запахом только что скошенной газонной травы.
 Конечно, по случаю его возвращения из командировки был хороший обед с умеренной выпивкой, которую непременно поддерживал его тесть дон Максимилиан Гонсалес. Что ещё было? А было то, что уставший от дороги, чуть опьяненный хорошим вином он уютно задремал в кресле в тени деревьев и в этом сладостном небытие чувствовал и жаркие лучи Солнца, которые пробивались через листву и касались его лица, и слышал пение птиц, и шелест листьев от лёгких порывов ветра. Он запомнил на всю жизнь это сладостное ощущение своего бытия, которое пронзило не только его плоть, но и разум. И от этого неизъяснимого чувства радости, некого ощущения Вечности Мира он улыбался в этом полусне, понимая, что эти мгновения и есть истинное Счастье.
- А сколько таких чудесных мгновений было в его жизни? - подумал он. - А чего их считать? Он-то хорошо знал, что было их мало. Может четыре или пять, которые сохранила его память. И это за всю жизнь?! Он впервые подивился их ничтожному количеству, но решил, что при случае, когда будет его одолевать очередная бессонница, он, возможно, вспомнит и ещё что-то. Только вряд ли!..
Появились фотографии с морскими пейзажами. Он приблизил лупу к одной из них.
 - Ну, конечно, - подумал он, - это же Барселона! В то лето, последнее перед Гражданской войною он получил отпуск, и они всем семейством отправились на море. Даже дон Максимилиана решил им составить компанию, доверив ведение хозяйства своему управляющему.
Славно они тогда погуляли. Особенно рады морю были дети, которые с утра до вечера дрызгались в тёплых волнах, строя песчаные замки и собирая по берегу ракушки и обкатанные стекляшки от бутылок.
 Жили они тогда в маленькой гостинице на самом берегу моря и, отягощенные загаром и впечатлениями дня, сладостно засыпали под глуховатые удары прибоя, ощущая лёгкий озноб от солнечного загара...
 А вот на этой фотографии они у ресторанчика на площади «Ворота мира». Он помнит, - они сдвинули столики и теперь сидят рядком и улыбаются ему в объектив на фоне бутылок с вином и снеди, а за их спинами в небо возносится стела памятника Христофору Колумбу...
- Да, - подумал полковник, - те дни, проведенные на пляжах Барселоны, были восхитительны, но может, это только казалось так, потому, что они в последний раз были все вместе? Судьба как будто на прощание одарила их тихими вечерами, наполненными звуками цикад и смехом детей, которые каждый вечер никак не желали отправляться спать, несмотря на увещевание своих родителей. Когда же, наконец, всё утихомиривалось, а чёрный бархат южного неба расцвечивался созвездиями, он и Изабель отправлялись прогуляться на берег моря, по дороге распугивая влюблённые парочки. Так они доходили до мола. Потом уже на его конце, о который плескались морские волны, они останавливались и зачарованно рассматривали созвездия, наслаждаясь прохладой бриза. И пока они так стояли, он нежно прижимал к себе Изабель, чувствуя через тонкую ткань платья её горячее молодое тело.
- Пабло? - спрашивала она его тогда, - почему на звёзды можно смотреть бесконечно?
- Наверное, потому, - отвечал он ей, - что когда люди обращают свои глаза к Вселенной, они как бы прикасается к её Вечности и это их бессознательно волнует. Ведь проникая через их глаза свет Вселенной, очищает их души. И кто знает, смотри они на них чаще, - человечество жило бы на Земле счастливее и дольше. А может, однажды, и вечно…
 Она улыбалась ему, а он, приблизив лицо Изабель к себе, нежно её целовал...
На глаза попалась фотография, где он стоит по пояс в морской воде, держа на руках худенькое тельце Карлоса, а тот, наверное, вырывается то ли от страха, что его дедушка сейчас вот-вот окунёт в воду, то ли от щекотки. Полковник приблизил лупу поближе и как будто впервые увидел на снимке за своею спиною белый гребень высокой волны, Он грустно улыбнулся схожести этой натуральной композиции с тем, что произойдёт потом.
 А будет то, что у него не хватит сил удержать на Земле ни внука, ни двух своих сыновей, которых и смахнёт с её лика тоже волна, но только она будет страшнее цунами - Гражданская война в Испании, пропахшая порохом и трупами.
Перед тем как закрыть альбом он захотел увидеть портрет своей снохи Даши. Но как он его не листал, обнаружил, только одну фотографию, на которой она и Артемио были в своих свадебных нарядах - сын в строгом чёрном костюме, а Даша в белом подвенечном платье очень пышном и украшенным, как он помнит, белой розой...
Полковник дотошно рассматривал их лица, пытаясь мысленно синтезировать из их черт лицо молодого человека, который теперь взирал на него с фотографии привезённой Эльвиритой из Москвы.
Его чуть заметная улыбка показалась полковнику снисходительной и потому обидной. Вот тогда он и решил для себя, что у красивых людей есть один существенный недостаток, - они все одинаковы. Он тяжело вздохнул и отправился в спальню досыпать остаток ночи.
В одну из таких ночей, когда за окном лил холодный осенний дождь, полковник осторожно, чтобы не разбудить Изабель, тихо поднялся с постели и ещё не успел всунуть ноги тёплые шлёпанцы, как Изабель, открыв глаза, голосом вовсе не спящего человека спросила:
- Пабло, а почему тебе не хочется поверить в то, что у нас где-то  есть внук? Разве не бывает чудес на Свете?
Полковник даже вздрогнул от неожиданности, потом, подумав, ответил:
- Нет, милая, и ты это тоже хорошо знаешь сама. На Свете нет чудес. А если они когда и были или бывают, то за них либо уже заплачено великой ценой, либо это предстоит сделать.
- Согласна, - ответила Изабель, - но разве мы мало заплатили, отдав двух сыновей, Дашу и её отца, Александро?
 - Много или мало, милая, не нам судить, - ответил полковник, - то ведомо только Господу, а не нам смертным. Для нас это много, но кто-то платил и больше. Не так ли?
 - Пабло? - не унималась Изабель. - А вдруг это дар Судьбы, от которого мы отказываемся? Разве потом это простим себе?
- Если это сообщение так и останется вестью, то о чем будет жалеть, милая? - ответил он и острая колючка, что была в его душе, больно его царапнула.
 Если бы не серые предутренние сумерки, то Изабель непременно бы заметила это по его лицу.
- И потом, разве на одном только пароходе увозили детей в Россию? Кто-то должен был остаться и в живых? Во всяком случае, есть шанс!
Она шмыгнула носом и полковник, который сидел, уткнувшись взглядом в пол, посмотрел на жену.
 В тусклом свете он вдруг увидел, как из её глаз по щекам тихо катились слёзы. И в это мгновение что-то в нём дрогнуло. Он привлёк её к себе и стал целовать её лицо, ощущая солоноватость её слёз, а может уже и своих.
 И дело было уже и не во внуке, который то ли был, то ли и не был, а во всей их жизни, в той молчаливой и скорбной ноше, которая легла на их плечи после гибели их сыновей, и если он, полковник, занятый своими армейскими делами ещё сумел худо - бедно выстроить хоть и призрачную, но всё же защиту против её власти, то она, его Изабель, не могла этого сделать.
 И от этого открытия ему стало её жалко до боли, до горького понимания драгоценности родной тебе души, после которого собственная душа очищается от всякого мусора и светлеет. Приникнув к её голове, он говорил какие-то очень успокоительные и простые слова, в которые и сам то ли верил, то ли нет, а она слушала его голос совсем негромкий, давно отвыкший отдавать зычные команды, который смешивался с шорохом дождя за окнами спальни...
Изабель перестала плакать, вытерла слёзы, накапала в стакан валериановых капель несколько больше обычного и выпила. Потом посмотрела на мужа и, грустно улыбнувшись, сказала:
- Ну, что же? Ничего не поделаешь, может, ты и прав, Пабло!
 Полковник не очень понял интонацию этой фразы, тоже успокоившись, быстро заснул. А Изабель ещё долго лежала, устремив свой взгляд в сумерки раннего утра. Думала о том, что он прав, - зачем им нужен в семье чужой человек в образе Карлоса? А потому и плакала, как бы ещё раз, и уже навсегда прощаясь с тем маленьким, и очень ею любимым мальчиком по имени Карлос, который однажды ушел со своими родителями от крыльца этого дома, чтобы никогда не вернуться.
«Конечно, - рассуждала она про себя, -  можно было напористо настоять», - это в характере семейства Гонсалесов. Но на этот раз она не хотела по своей воле ввязывать его в это дело, которое неизвестно, как ещё аукнется на его карьере. Подытожив так образом свои размышления, она ещё приняла немного снотворного и тоже крепко уснула...
К утру того дня дождь кончился, небо просветлело и моментами казалось, что вот-вот проглянет солнце. Сквозь сон они слышали гудок автомобиля, - это привезли почту. Полковник поднялся с постели и в нарушение своих правил не стал заниматься утренней гимнастикой, а принял горячий душ и, приведя себя в порядок, стал дожидаться, когда это сделает и Изабель…
К завтраку они вышли вместе. Он как-то по-особенному ласково, и на виду у всех, взял в свою ладонь её руку, умощённую душистым кремом. Она благодарно улыбнулась, а он тоже улыбнулся и сказал:
- Донна Изабель из рода Гонсалес, как видите, завтрак подан и нас ожидают!
 После чего они стали торжественно спускаться по лестнице в гостиную, где уже за накрытым столом с нетерпением восседала ранняя птичка Эльвирита и их дворецкий рассудительный и мудрый Хименос.
 Они с интересом воззрились на столь необычно торжественное сошествие к утренней трапезе четы Агиляров. Наблюдательная Эльвирита не преминула отметить этот факт, подумав, что между родителями произошло что-то необычное.
- Наверное, показалось, - подумала она и приступила к завтраку.
 Они уже допивали кофе, который превосходно готовил Хименос, когда полковник, вдруг спросил, обратившись к Эльвирите:
- Какие у тебя сегодня дела, дочка?
- Как всегда, - ответила она, - с утра поеду в министерство, потом, если прибудет корреспонденция из Парижа, займусь ею, но это всё до обеда, а потом не знаю, как сложится.
- Если после обеда будешь свободной, то у меня будет к тебе просьба.
Он посмотрел ей в лицо очень доброжелательно, но в тоже время жёстко. Так он смотрел на солдат и офицеров, которым отдавал приказы на войне, которые нельзя было не выполнить. Эльвирита знала этот взгляд - терпкая смесь веры в человека в его силу и находчивость, а также и жалость к нему за возможные смертельные муки.
 Почувствовав это, она напряглась, как спринтер в ожидании выстрела стартового пистолета. Он сделал паузу, как бы ещё не решаясь что-то сказать. Эльвирита заметила, что отец волнуется.
-Так вот, - продолжил он, - прошу тебя зайти в министерство Иностранных дел и выяснить каков порядок получения гражданства для испанских детей, вывезенных из страны в Россию в период 1936-1939 годов.
 Эльвирита ожидала от него чего угодно, но только не этого. Она ошарашено глядела на отца, не понимая, что происходит. Потом машинальным движением руки отбросила назад копну своих красивых волос, в которых уже появились первые серебряные ниточки седины, и только сказала:
- Па! Можно я тебя расцелую?
Полковник улыбнулся.
- Ну, почему же нет!
 А донна Изабель из рода Гонсалес достала платок, чтобы утереть ненароком набежавшие слёзы, но уже не от печали, а от веры в счастье, что может всё обойдётся и, что она не ошиблась в этом простом и мужественном офицере вооруженных сил Испании, которому доверила и свою любовь и судьбу...

13

Вся последующая неделя прошла в волнительном ожидании положительной информации из министерства Иностранных дел, поскольку необходимые документы и нужные сведения Эльвирита передала в соответствующий департамент.
 Однако недели проходили за неделями, а дело не сдвигалось с места. Эльвирита, вплотную занявшись этой проблемой, обнаружила, что кроме благостных улыбок от чиновников ничего не следует. На её прямой вопрос:
 - В чём задержка?
Отвечали кратко и благожелательно: департамент прилагает необходимые усилия. Дальнейших пояснений не следовало.
 Наступил июнь, а это не лучшее время года для решения проблем, с помощью государственных учреждений. В эту пору чиновничий организм начинает одолевать не только летняя духота столицы, но более всего отпускной зуд.
Это означало, что никаких реальных действий, вплоть до, осени чиновник не предпримет, а значит, по конкретному делу он будет требовать и требовать нужных и ненужных документов, с помощью которых он будет втягивать просителя в безнадёжную тягомотину.
Эльвира заходила ещё несколько раз в департамент, чтобы узнать, как продвигается дело, связанное с возвращением её племянника Карлоса Антонио Агиляра по матери Окаёмова, проживающего в настоящее время в Советском Союзе в городе Москве. Понятно, что миловидная женщина, к тому же одетая элегантно с искоркой некоторой пикантности встречала к себе самое доброжелательное и внимательное  отношение. Очередной чиновник, сидя за своим столом и не очень целомудренно зыркая по ней глазами, бесстыдно уверял, что этот вопрос под контролем. Говорил, что проблема трудна, но они делают всё возможное и даже более того. Когда же она попросила объяснить, что он подразумевает под выражением «более того» он отвечал:
- Это значит, что можно надеяться на успех, хотя по ходу дела могут встретиться и непредвиденные обстоятельства, например, как сейчас.
 А какие препоны возникли, не сказал, заменив ответ галантным выпроваживанием её из своего кабинета.
 Отчасти, поверив этим обещаниями, Эльвирита отбыла в длительную командировку сначала в Париж, а оттуда в Мексику.
Что же касается полковника, то, дав, дочери в этом вопросе полную свободу, он как бы освободил себя от этой проблемы, а если и спрашивал у неё о делах, то скорее из желания морально поддержать дочку в этом хлопотном деле.
Эльвирита вернулась домой только к началу осени и первым делом отправилась в министерство узнать новости. К её огорчению всё осталось на своём месте.
 Однако клерки с прежним пылом её уверяли, что была проделана большая работа, изысканы необходимые контакты с компетентными Органами, от которых теперь следует ждать ответа.
- И когда же они последует? - спрашивала она раздражённо.
 Чиновники смотрел на неё своими нагловатыми глазами, разводили рукам, как бы показывая этим, что надо ждать, полагая, что перед ними безобидная дурочка, в симпатичную головку которой можно вложить любую ахинею, лишь бы она не мозолила им глаза.
Но настал момент, когда у неё лопнуло терпение и она, предварительно заполучив в свои руки отписки клерков, из которых и дураку было ясно, что её запрос, как прибыл в какой-то кабинет этого государственного учреждения, так его ни разу и не покинул, отправилась к начальнику департамента.
Кончилось тем, что Эльвирита в присутствии его смазливой секретарши, посчитав себя оскорблённой его беспардонным нежеланием исполнять свои прямые обязанности, за которые ему платят хорошие деньги, устроила скандал и в гневе назвала его резиновой соплёю.
 Что она при этом имела в виду, навешивая на этого господина такой неприятный ярлык, для неё осталось тайной.
 Это сравнение так его поразило, что он оторопело вылупил на неё глаза, не зная то ли ему тотчас оскорбиться, то ли рассмеяться. Умный мужчина, видя перед собою обиженную им женщину, мог бы, и улыбнуться на такую дерзость. Но то, умный. Этот же  встал из-за стола и, злобно глядя на Эльвириту, у которой от волнения дрожали губы, коротко рявкнул:
- Вон... отсюда!!!
 Она услышала, как за её спиною хлопнула дверь. Это с испугом метнулась из кабинета секретарша, которой не положено слышать подобное.
- Это вы мне предложили или вашей секретарше? - поинтересовалась Эльвирита, почувствовав, как этот толстый господин, вытирающий носовым платком разом вспотевшую лысину, становится смешным.
- Вам и только вам!!! – прохрипел он.
-Ах, вон оно что?! – ответила она задиристо.
Потом сделала паузу и вдруг сказала совсем по-детски:
- Тогда так! Из этого кабинета я выйду первой, а вы несколько позже… - вторым!
Сказала и покинула поле боя, вежливо прикрыв за собою тяжёлую дверь...
Как показали дальнейшие события, она в этом не ошиблась, но это будет потом. А в тот день вечером за ужином, не в силах примириться со своим поражением, в несколько нервных тонах, рассказала о своих похождениях по коридорам министерства Иностранных дел.
Отец не счёл нужным за обеденным столом комментировать повествование своей дочери, а пригласил её в свой кабинет и попросил по порядку рассказать о своих перипетиях.
Из услышанного следовало, что чиновничий аппарат не хочет заниматься этим делом, но может и Москва им оказалась не по зубам. Чтобы не показывать своё бессилие, они решили это дело утопить в своей  чиновничьей тягомотине, благо у них было для этого уйма времени, а ещё больше возможностей.
Эльвирита в своём рассказе, к слову, помянула и «резиновую соплю» на что он рассмеялся.
- Ты действительно так и обозвала этого клерка? - спросил с улыбкой её отец.
- Так и сказала, а чего тут церемониться, ведь всему есть предел. Не так ли? Тем более, время не терпит.
- Это как понять? Время не терпит!
- А так,  Антонио он же Карлос наверняка для КГБ мог «засветиться». Теперь они знают, что он по рождению испанец, что у него есть здесь родственники. Более того, - им ничего не стоит вычислить, что ты, его дед, и не какой-то там астурийский горняк, а сподвижник генерала и его фаланги.
 Могу тебя заверить, что в глазах хозяев Советов полковник Пабло Антонио Агиляр обычный фашист. Это первое, но есть ещё и второе, о чём я уже рассказывала. Это то, что нашу Дашу Окаёмову осудили по какой-то 58 статье Уголовного кодекса. Как мне рассказал Карлос, её определяют за антисоветскую деятельность и хуже того за шпионаж. Он каким-то способом скрыл этот факт своей биографии. А потому не только не попал ребёнком в спец колонию НКВД, куда отправлялись дети врагов советского народа, чтобы там по возможности околеть, но даже ухитрился кончить Институт иностранных языков. Это два.
 Как рассказали мне мои коллеги, знакомые с политическими нравами советской России, граждане с такою биографией в лучшем случае живут на поселении в холодной Сибири, а в худшем - вообще исчезают. Мне кажется, что в отношении Антонио должна быть громогласная огласка на совершенно ином уровне. Только это может спасти ему хотя бы жизнь.
 Эльвирита, закончив своё повествование, с тайной надеждой взирала на отца, ожидая, что тот скажет, но он молчал.
- Па! - сказала Эльвирита. – Поверь, я очень старалась. Очень! Всё исполнила, что было в моих силах, разве что не легла в постель, как мне предложил один из сукиных клерков. Но я знала, что он всё равно бы меня обманул.
- И кто же этот подлец? – хмуро поинтересовался полковник.
- Неважно! Дело вовсе не в нём, среди чиновников подонки всегда найдутся.
 Она замолчала, а потом добавила:
- Я, как ни пыталась, так и не смогла понять логику их действий.
 - У них она простая, дочка, - ответил полковник. - Ты, как обычная гражданка Испании, первый раз вплотную столкнулась с миром чиновников, а я его знаю изнутри. Чиновничий мир, с некоторыми отличиями, одинаков во всём Мире и живёт по своим законам. Если ты полагаешь, что его усилия направлены на благо сограждан, то ты глубоко заблуждаешься. Когда ты его не касаешься, то тебе кажется, что государственная машина работает даже хорошо. Но если тебе приспичит обратиться к чиновникам с делом твоей жизни, то сразу понимаешь, что ты для них, как песок в глазу. При всей внешней помпезности их деятельность до убогости примитивна, ибо вся их мощь направлена только на одно - на саморазмножение.
 Если над ними утрачивается контроль, они тотчас превращаются в паразитов, но без них нет государства. Вот возьмём для примера наш случай. Департамент, к которому ты обратилась, наверное, подобным делом не занимался, хотя это его обязанность. Если нажать на его начальника, то тот будет непременно требовать для решения подобных задач создания нового комитета или подкомитета, которым он тоже будет руководить и не за малую мзду. А это значит, что потребуются новые сотрудники, зарплата, кабинеты и прочее, прочее элементы роста чиновничьего паразитизма. Зачем долго ходить за примером! Вот Кирилл Берналь - ты не раз видела его у нас в гостях. Милый человек, приятный во всех отношениях, находчив, в карман за словом не лезет. Милейшая душа в любой компании. Но попробуй, попроси его о какой-нибудь ерунде, которая должна пройти по его ведомству? Он тут же найдет массу причин, почему это нельзя сделать сейчас, а вот там к Рождеству, а ещё лучше через пару месяцев, если доживём, пожалуйста. Эту систему может заставить работать на благо общества только в двух случаях – либо за хорошие взятки или за Страх. Наш генерал на своём уровне бережёт государственные деньги, а потому пользуется только последним, – он считает его самым надёжным, ; потом улыбнулся и добавил, ; без рецидивов.
 Помолчали. Полковник долго прохаживался по кабинету и даже в раздумье сумел на подоконнике полить из кувшина свой любимую белую герань, потом вновь уселся за стол, и сказал, как бы уже размышляя вслух:
- В таком случае времени у нас действительно мало, а может быть, и вовсе нет. А если принять во внимание, что ты сказала, то если кто и поможет, так это только Генерал Франко. Но и здесь особых иллюзий питать не стоит, может и ему это мероприятие окажется не под силу. А уж если мы взялись за это дело, то попытаться всё же стоит. Позвоню Эмилиано Вентуре и попрошу устроить мне встречу с генералом
- Па! Может, для этого нужны какие-то документы? - спросила его Эльвирита.
- А они у тебя есть?
- Еще бы! Целая папка благожелательных отписок и разных рекомендаций.
- Давай на всякий случай, хотя если генерал пожелает что-то сделать, то обойдётся и без них... 
На следующее утро полковник позвонил Эмилиано домой. К телефону подошла его жена Лаура.
- Рад тебя слышать, пропащая душа! - сказала она, узнав по голосу полковника. - Молчи и никаких оправданий, что, мол, по уши занят! Как не стыдно. Неужели надо и для вас специальное приглашение, чтобы придти к нам в гости? Я понимаю, что ты или мой благоверный всё время на людях. А каково нам с Изабель? Так и сидеть что ли по своим углам? Или мы уже для вас стали старыми тётками? А ну признавайся пока я в хорошем настроении?
 Выдав эту тираду на одном дыхании, она засмеялась, а полковник сказал:
- Дорогая, Лаура, ты во всём права кроме одного, что мы считаем вас старыми тётками!
- Ну, и за это спасибо! - ответила она, и он услышал, как она засмеялась и тут же спросила: - Ты ведь по делу звонишь?
- Хотелось переговорить с Эмилиано по одному вопросу Он сейчас дома?
- Нет, сегодня рано уехал, так что звони ему в министерство.
- Что-то случилось?
 Уловив в голосе Лауры тревогу, ответил:
- И да, и нет. Это с какой стороны посмотреть. Моя неугомонная дочка, ты уже догадываешься, о ком я говорю, вдруг решила, что в Москве обнаружила нашего внука Карлоса. Не могу представить, как спустя столько лет ей могло придти в голову, вроде и не дурочка.
- Напрасно ты такого мнения об Эльвирите, - ответила Лаура. – Вам, мужчинам, всегда кажется, что вы умнее всех, но это на первый взгляд, и не более того. А потом ведь не на пустом же месте появилась у неё уверенность? Кто знает, а вдруг так и есть. Тогда что?
-Так думает и моя Изабель, - ответил полковник. - Только что из этого? Эльвирита не один месяц обивает пороги министерства Иностранных дел в надежде узнать способ возвращения бывших граждан Испании из Советской России, но пока всё глухо.
- Пабло, Всё равно руки нельзя опускать. - С Артемио, может, Судьба уже распорядилась, хотя Изабель ещё надеяться, но это крест любой матери, а здесь другой случай.
- Возможно, ты и права, но этим делом в Министерстве иностранных дел не желают заниматься, а потому без помощи генерала мне его не осилить. Вот я и хочу попросить Эмилиано, чтобы он устроил мне с ним встречу.
- Успехов тебе, Пабло. Не опускай руки и привет Изабель. И вас ждём в гости.
- Спасибо, Лаура. Ты истинный друг, - с улыбкой завершил свой разговор полковник.
Это известие так взволновало Лауру, что она незамедлительно поделилась по телефону этой новостью с мужем, потому что не успел полковник войти в свой рабочий кабинет, как его дежурный адъютант сообщил, что звонили от дивизионного генерала Эмилиано Вентура, который желает связаться с господином полковником. Он снял трубку и, продолжая, держать её навесу, ещё раз мысленно оценил все за и против своей затеи и лишь после этого набрал номер. Мужской голос кратко по-военному спросил:
- Вам кого?
- Генерала Эмилиано Вентуру!
- Кто спрашивает?
- Полковник Агиляр.
- Сейчас, господин полковник, я вас соединю.
- Пабло! - услышал полковник, - мне только что Лаура сообщила потрясающую новость! Согласен с тобою, что это на грани чуда. Чем могу, всем помогу. Ждём тебя вечером домой.
К вечеру по дороге он заехал к ним. Поужинали, немного выпили малаги, поговорили о всякой всячине. Потом перешли в кабинет.
 - А теперь поговорим о деле, - сказал Эмилиано, пододвигая ему коробку с сигарами.
Полковник вкратце и с изрядной долей скептицизма обрисовал историю обнаружения своего внука в России и добавил, что без помощи Франко вряд ли что получится, поэтому он бы хотел с ним встреться.
- Одна просьба, Эмилиано, - когда ты будешь договариваться с ним о моей аудиенции, лучше не  вводи его в суть дела, оставь это мне. Во-первых, я слишком давно не поддерживал с ним личных отношений, а это как ты понимаешь, немаловажно. Во-вторых, я действительно не знаю уровень сложности моей просьбы, а потому не хотел бы в случае отказа ставить генерала в неловкое положение. Я понимаю, что когда-то он был для меня Франциско, а сейчас он Премьер министр страны и с этим следует считаться.
Эмилиано оценил его осмотрительность, хотя и высказал сомнения в чрезмерной щепетильности своего друга.
- Завтра вторник, - сказал Эмилиано, - на заседании Правительства непременно будет и Генерал. Надеюсь, мне удастся с ним переговорить, вечером тебе позвоню.
Так оно и получилось.
Через три дня к полковнику на дом прибыл личный адъютант Генерала с конвертом, который тот вручил ему под расписку. То было послание из канцелярии Премьер министра, которое уведомляло полковника Пабло Антонио Агиляра, что его ждут на следующей неделе в пятницу в шестнадцать часов в загородной резиденции Генерала. Полковник, прочитав приглашение, улыбнулся и решил от домашних держать эту весть пока в тайне…
 
Утром следующего дня, это был вторник, когда семейство Агиляров уже допивало кофе, он решил уже сообщить, что назначена встреча с Генералом, как зазвонил телефон.
Полковник не любил, когда в это время ему звонили без особый нужды, а уж в данный момент это было совсем некстати. Он подошёл к телефону и, изобразив на лице неприятное удивление, поднял трубку.
-Слушаю вас! - сказал полковник, стараясь интонацией не выдать своего неудовольствия, как тотчас на другом конце провода услышал всхлипывания и голос Лауры.
- Пабло! - произнесла она, волнуясь и с трудом сдерживая слёзы, - сегодня на рассвете от сердечного приступа умер Эмилиано!
Полковник, не перебивая, слушал её взволнованный рассказ о последнем дне жизни дорого ей человека, бессознательно пытаясь отыскать какие-то зацепки, которыми, если бы она их во время учла, могли бы удержать его на земле. Теперь оставшись одна, она рассказывала о последних часах жизни Эмилиано, стараясь приблизить друга её мужа к той боли, которую испытывала сейчас сама. Полковник слушал внимательно, лишь иногда говоря: - Да!..   Да!
И тем как бы удостоверял, что её горе не обращено в глухую пустоты.
По тому, как напряжённо вслушивался полковник в телефонный разговор, все поняли, что произошло что-то необычное. Только в самом конце её повествования он сказал:
- Лаура! Ты ведь знаешь – ближе, чем Эмилиано у меня друга нет, может быть ещё Франциско, но это в давние времена. Он и останется с нами.
Полковник медленно опустил трубку и ещё какое-то время молча стоял около телефонного столика, и только потом, подняв глаза на своё притихшее семейство, тихо сказал: - Эмилиано умер!
Воцарилась тишина, и только тесть Максимилиан, который по своим делам прибыл в Мадрид, чтобы разбить эту гнетущую тишину неожиданно спросил:
- Пабло? Это ты с ним как-то приезжал погостить к нам в поместье?
- С ним, - как бы очнувшись, ответил он тестю.
- Красивый юноша, – задумчиво ответил Максимилиан.
- Красивый, - механически подтвердил полковник, вставая из-за стола.
 И прежде чем покинуть гостиную сказал, обращаясь к сидящим женщинам:
- Вам следует сейчас заехать к Лауре. Машина мне понадобится только после двух часов. Хименос вас отвезёт.
Сказал и отправился к себе в кабинет...
Первым делом он закурил сигару и подошел к стене, где в резной эбеновой рамке, купленной в давние времена на базаре в Касабланке, была помещена фотография из времён окончания училища в Толедо. Три молодых лейтенанта, прижавшись, друг к другу как птенцы в гнезде, белозубо смотрели в объектив фотоаппарата. Вот слева невысокий - это будущий Генерал. В центре - красавец Эмилиано, а рядом с ним он.
- Вот одного уже нет, - сказал он вслух и коснулся кончиком пальца лица Эмилиано.
Потом он уселся в кресло и стал вслушиваться в свою память, пытаясь извлечь из её глубин глуховатый голос своего друга, который слышал в последний раз и, который, он это знал уже по своему опыту, с годами будет тихонько истаивать и, однажды, он его уже не вспомнит. И только по-прежнему с фотографии на него будут смотреть молодые лейтенанты. Ему вдруг стало тоскливо и душно. Он встал, вышел на террасу и, облокотившись на влажные от дождя перила, стал бездумно рассматривать верхушки деревьев, над которыми по-весеннему колготились птицы. Потом увидел, как от крыльца отъехал автомобиль, увозя Изабель и Эльвириту в скорбный дом генерала Эмилиано Вентуры...
Известие о смерти Эмелиано выбило его из душевной колеи настолько, что он только через день вспомнил о встрече, которую ему назначил Генерал, и теперь вспомнив, очень пожалел, что рядом с ним не будет друга, на поддержку которого можно было рассчитывать. Эмелиано Вентура был у Генерала, что называется на слуху, а это многое значит…,
 Спустя два дня, это была пятница, он  получил личное приглашение от Франциско Франко прибыть к нему в его загородную резиденцию…
Вам придётся немного подождать, господин полковник, ; сказал дежурный офицер, обращаясь к Агиляру, который прибыл в назначенный час.
;Я не тороплюсь, ; ответил он, погружаясь в потёртое как кавалерийское седло кожаное кресло, которое оказалось вполне уютным. За высокими стрельчатыми окнами, ветер раскачивал ветви деревьев. Через разрывы в серых клокастых облаках иногда прорывались лучи солнца. Полковник огляделся по сторонам, и ему показалось, что он однажды уже бывал здесь. Правда, давно ; эдак лет тридцать пять назад. Тогда он не заметил этих изящных в мавританском стиле колон, отороченных великолепным фризом, подпирающим потолок. Не запомнились блёклые, старинные гобелены со сценами ни то охоты, ни то обильного пиршества на пленере, ни мрачноватые картины в тяжёлых золочёных рамах. Если он не ошибается, тогда была осень 1936 года, и здесь располагался штаб одной из бригад фалангистов, куда он и явился с надеждой встретить Генерала. Он не помнит, кто ему передал вырванную из блокнота страничку, на которой коряво, видимо, в спешке сообщалось ; «Пабло! Ты мне нужен!», а чуть ниже «Очень!» и подпись «твой Франциско». И это «очень» и «твой» всё решило. Он бросился искать Генерала.
 В той изначальной неразберихи, с которой начинается всякий мятеж, выполнить это было трудно. Рискуя попасть в объятия республиканцев, наконец, прибыл сюда, полагая, что уж здесь-то он его и встретит. Но в тот момент республиканская армия прорвала фронт, и фалангисты начали отступать. Это было понятно по той сумятице, которая вершилась на его глазах. Полковник понял, что Генералу здесь нечего было делать, и он плюхнулся, возможно, в это же кресло, чтобы передохнуть.
Ещё не воспринимая разумом, а тем более душою изначальный смысл разгорающейся Гражданской войны, он наблюдал окружающее с отрешённостью очень уставшего человека.
 Хлопали двери комнат, сновали связные, кто-то пытался через разбитое окно забросить телефонный провод. Почему-то запомнился какой-то капитан с раненой рукой, подвешенной на замызганном бинте, срывая голос орал в трубку, называя кого-то ослом, потом её бросил и кинулся прочь из зала.
Через выбитые окна врывался кислый запах гари, и были слышны удары близкой артиллерийской канонады. Потом солдаты начали с улицы втаскивать ящики с патронами и складывать в углу зала...
Теперь, перебирая в своей памяти отрывки этих события, он отметил, что со временем всё это как-то с корректировалось. Изначальная бестолковщина и хаос Гражданской войны, как рассыпанная мозаика, неожиданно сложилась в некую осмысленную картину, в которой остался навсегда один незавершенный фрагмент ; его отношение с младшим сыном Артемио, бойцом республиканской Интернациональной бригады.
Если устремления республиканцев, как его сограждан, по-человечески были ему ещё понятны, то понаехавшие со всего мира ландскнехты честные и нечестные поборники свободы и демократии были ему жалки, ибо те же советские лётчики и танкисты героически и насмерть бившиеся за свободу и демократию в Испании, даже не представляли, что это такое. Да и как они это могли понять, воспитанные кровавой диктатурой ВЧК, ОГПУ и НКВД, дети бесправного, разорённого российского крестьянства?
 Полковник вспомнил случай, когда уже в конце Гражданской войны в плен попал русский корреспондент. Как говорится, не туда заехал. В перестрелке шофёр и его спутник были убиты. Рядом с разбитой взрывом машиной, они увидели легко раненного безоружного человека с фотоаппаратом. Судя по всему, это был корреспондент. Когда тот пришёл в себя, он сказал ему на очень плохом русском языке:
; Тебе, солдат, повезло! Ты жив, а войне вот-вот конец!
С первым пунктом тот согласился, только уточнив – пока. А на счёт второго позволил себе храбро ответить:
– Вы, полковник, ошибаетесь, ; война будет до полной победы демократии в Испании. И мы, непременно, победим ваш фашизм!
; Интересно, кто это мы и что значит наш фашизм? – поинтересовался он тогда.
– Антифашисты всего Мира! – нервно ответил тот, и полковник заметил, как у пленного экзальтированно блеснули глаза, словно он произнёс клятву или в облаках узрел божественный лик девы Марии.
 Услышав это, полковник рассмеялся, а потом поинтересовался, знает ли пленный испанский язык. Тот невесело улыбнулся и в знак согласия покачал головою, а потом спросил:
 ; А вы, полковник, смотрю, никак изучали русский?
 – Да нет! У моего сына, который воюет на вашей стороне, родня русская!
 ; Богато живёте! – ответил пленный и полковник по интонации так и не понял, то ли он осудил своих соплеменников за близость с фалангистами или просто ему поддакнул.
.; Поэтому о вашем житье-бытье, ; продолжил полковник, ; мне известно, как говорится из первых рук! ;И меня удивляет ваша вера в победу, так называемых антифашистов. Вы же не политкомиссар или военный инструктор, чтобы нести подобную чепуху, а полагаю, грамотный человек! Если вы утверждаете, что демократия это ваши бесправные и обобранные до нищеты беспаспортные колхозники, нищий люмпенизированный рабочий класс, посмертно живущий в бараках с сортиром на морозе, то я могу утверждать, что такую демократию народ Испании не потерпит, как бы не пытались втемяшить ему в голову наши Пасионарии или ваши Политкомиссары. И, представьте себе, даже наша фаланга! Может народ России это и стерпит – наш нет! И знаете почему?
; Нет!
; Отвечу! У моего народа не простая История, но его никогда не сгибали в три погибели. А значит, в нём живёт гордость и достоинство. Он давно уже не ребёнок, которому можно втемяшить в голову любую ахинею, в том числе вашу марксисткою. А, потому у него нет другого выбора, как только победить свою бедность и унижение, которые проистекают из вашей идеологии, да и вашей идиотской экономики. И вы это знаете не хуже меня.
 А что касается Фашизма, то мы не фашисты ; мы диктаторы. И этот ярлык на Фалангу навесили вы – коммунисты, которые тоже такая же хунта диктаторов. Но между нами есть разница. Ваши диктаторы борются за сохранением власть над народом во имя бредовой идеи Коммунизма, а наша диктатура худо-бедно старается не допустить в Испании вашей системы коммунистического насилия над народом и, как следствие, его будущей нищеты. Это в главном.
 Мы не делаем тайны, что не отказываемся от помощи Вермахта Германии. Но это не значит, что фаланга легла под Гитлера. Каждый ему сопротивляется, как может. Мы по своему, Великобритания тоже по своему.
– Но вы ведёте войну против своего народа жестоко, ; ответил пленный. ; Гибель Герники, убийство вашего поэта Испании Гарсии Лорки. А это лишь песчинки среди ваших злодеяний. Разве не одно роднит вас  с фашистами?
 И тогда он пленному сказал следующее и, наверное, очень горькое. Полковнику даже показалось, что этим он выбил из под пленного какую-то нравственную опору, которая давала тому энергию сопротивляться иной идеологии, против которой он и прибыл воевать.
– Хочу вам напомнить, что и у ваших вождей, учинивших в России истребительную Гражданскую войну, тоже рыльце в пушку, если вопреки Международным обязательствам, они по просьбе Гитлера для Германии тайно готовили в своих лётных школах будущих ассов Люфтваффе и снабжали стратегическим сырьём его будущую армию. Так что в трагической гибели Герники есть и ваш коммунистический вклад вашей беспринципной власти!..
Такая забота о его стране, тот стоицизм, с которым бесфамильный солдат Советской демократии перед лицом смерти отстаивал свою веру, вызвали у полковника смешенное чувство уважения к этому русскому и сожаление.
; А по вопросу о том, как надо вести Гражданскую войну, я вам уже сказал, что у меня были надёжные информаторы, которых Советское правительство под страхом смерти вышвырнуло из России в 1922 году. Они многое рассказал о вашей Гражданской войне, уничтожение крестьян Коллективизацией и её последствий  страшных голодоморов, от которых погибли миллионы граждан, дети которых сейчас воюют против нас, фалагистов. Надеюсь, трагедии граждан России, под лозунгом Всемирного счастья для вас журналиста не секрет? А раз так, вам не следует обвинять фалангу в чрезмерной жестокости, а полезнее освежить в памяти эпизоды вашей Гражданской войны и последующих придуманных репрессий в мирное время для вашего народа.
 Согласен ; гибель поэта Гарсия Лорки это бессмысленная садистская выходка малограмотного, может даже опившегося сержанта раздолбая. Но мне говорили, что в вашей стране расстреливали поэтов и писателей, когда гражданской войны уже не было в помине, зато бесправие ваших граждан перед вашими же законами оставалось просто чудовищным!
– Это грязная, буржуазная пропаганда! – хмуро ответил пленный.
– Ну, почему же пропаганда? Я ни сколько не оправдываю того раздолбая, который направил пулю в нашего поэта, но всё же это были полевые условия войны. Там не было ни судей, ни адвокатов, как, как к примеру, в случае с вашими известным поэтом Гумилёвым или тем же Клюевым и многими другими поэтами и писателями! Вы их судили в мирное время, но очевидно по-военному образцу ; трибуналом? Или я ошибаюсь?
 Пленный промолчал.
; У меня есть все основания верить своему русскому свату, который утверждал, что в вашей Гражданской войне, и после неё, подчёркиваю после неё, было бессмысленно уничтожена или изгнано из страны чудовищное количество интеллигенции. А ведь это, ни много, ни мало интеллект нации! Видимо, ваши малограмотные большевистские вожди, оседлав страну, считали его опасным для своей власти над народом.
; Это всё ложь!
Он помнит, что настырность пленного его разозлила, но, понимая, что они находятся не в равном положении, решил закончить дискуссию, сказав:
 ; Поэтому, как однажды сказал Хемингуэй, – он улыбнулся застрявшей в его голове шутке-прибаутке, – «чья бы корова мычал, а ваша бы молчала!». Конечно, я имею в виду не лично вас, а вашу лживую коммунистическую пропаганду. Хотя должен признаться, что и мы не безгрешны, но всё дело в масштабах государственной лжи! 
 – Вы меня расстреляете как наёмника? – поинтересовался пленный.
– Нет, ; ответил полковник, ; но при одном условии, ; если вы мне честно назовёте ваше настоящее имя и фамилию. В этом случае вы для меня будете только пленным солдатом, а я их не расстреливаю. Проверить я не могу, но я полагаю, что откровенность стоит человеческой жизни.
И тот себя назвал.
К вечеру следующего дня, когда сумерки, смешанные с туманом, покрыли землю, и обескровленные атаки республиканцев прекратились, он приказал отвёзти пленного в штаб бригадного генерала Эмилиано Вентуры, который находился во втором эшелоне обороны, чтобы тот передал пленного корреспондента в ведение международного Красного Креста.
Перед тем как с ним расстаться полковник сказал ему:
; Вы отчаянно смелый и искренний человек. Но этого мало, чтобы быть честным перед собою. Боюсь, такие как вы, вашему коммунистическому режиму непотребны. Когда война кончится, а другой, дай Бог, не будет, приезжайте в Мадрид и мы с вами завершим спор на тему – что такое демократия, когда её желает Народ, а не политическая хунта, вроде ваших большевиков. Если я останусь в живых, ; найдёте меня через администрацию Министерства обороны – я полковник Пабло Алонсо Агиляр. Я вас непременно встречу. Он помнит, что по лицу пленного скользнула улыбка.
– Вы всё же уверены в победе фалангистов? – спросил он.
 – Конечно! Сознание, что Испания для испанцев, а не для победы Всемирного Пролетариата, как вещают наши Пассионарии, по хлеще любого оружия!
И он протянул ему руку. Пленный, поколебавшись, протянул свою. Полковник это заметил и сказал улыбнувшись:
; Сейчас всё пропахло кровью и порохом, и даже трудно поверить, что однажды к солнечным берегам Испании в гости будут прибывать из России пусть не ваши дети, но хотя бы ваши внуки!
 Пленный грустно улыбнулся:
; Не знаю, что бы сказал на эту тему Эрнест Хемингуэй, ; ответил пленник, и тоже с улыбкой, ; а у русских на этот счёт есть тоже поговорка, – «вашими бы устами да мёд пить!»
 И они расстались…
Когда Гражданская война закончилась, полковник надеялся, что этот русский корреспондент приедет в Испанию, чтобы завершить их спор. Ведь как тогда выяснилось, они были готовы умереть за одни и те же идеалы – Свободы, Равенства и Братства. Но так и не дождался. Решил, что тот погиб в охвостье Гражданской войны, но ошибся.
 Много позже ему в руки попадёт мартиролог жертв так называемой Советской демократии, 1986 страниц пропитанных кровью и смертельными муками людей. И были в нём имена и создателей Советского государства, и командиров Красной армии, и учёных, и обычных служащих – учителей, врачей, инженеров, писателей, артистов, экономистов, профессоров и даже сантехников и продавцов магазинов. Не миновала горькая судьба поэтов и журналистов, и даже неистовых в своей преданности антифашистов. Не было только миллионов имён, сгинувших без суда и следствия крестьян и делового рабочего люда, на которых, видимо, уже не хватило бы бумаги.
Среди этого, непотребного для человеческого уразумения списка смертей, он и встретит фамилию того корреспондента, служившего верой и правдой Коммунистической диктатуре, который был обвинён органами НКВД в пособничестве фашизму, предательстве и расстрелян, а спустя годы реабилитирован …
 Так что трагедии России, если его и интересовали, то лишь по одной причине ; к ней имели отношение сын Артемио и его семья, точнее жена Даша Окаёмова и их сын Антонио, которые бесследно исчезли в её снегах. И мартиролог, изданный на доброхотские средства совсем небогатых эмигрантов из России, мог касаться и интернационалиста Артемио Агиляра.
 Пролистав его страницы, он не нашёл фамилии своего сына. Зато встретил имена тех, против которых воевал в Гражданской войне или о них слышал, и которые нашли свою смерть не в окопах под небом Испании, а в следственных подвалах НКВД с его концлагерями разбросанных от моря Белого до океана Тихого, которым не было числа объединённых в постыдное для человечество понятие ГУЛАГ.
 
Он уже решил прекратить поиски Генерала и убраться из этого особняка восвояси, как только настанут сумерки, и притихнет артиллерийский обстрел. Но тут он услышал снаружи хриплый рык автомобильного клаксона, потом донеслись голоса людей, которые, громко переговариваясь, начали подниматься по лестнице застланной замызганной ковровой дорожкой. Когда эта шумная ватага, цокая по паркету армейскими сапогами, ввалилась в этот зал, он и увидел Генерала. Среди вошедших военных, он сразу обращал на себя внимание. Невысокий, в хорошо подогнанной к его фигуре военной форме, туго перетянутый портупеей, он остановился, молча наблюдая происходящее. Так он и стоял, пока к нему не подошли два офицера и не проводили в кабинет командира бригады. И вот тут подполковнику Пабло Алонсо Агиляру и пришла мысль: а что взять да выйти из игры. Всё бросить и уехать туда, где на рассвете начинают петь петухи. Вспомнить запах полыни, на прокалённый солнцем земле и ни о чём другом не думать. Вечером всей семьёю собираться за одним столом и при свете керосиновой лампы, вокруг которой будут порхать мотыльки, ужинать. А разве много для этого надо? Овечий сыр, немного вина, хлеб, молоко да счастливые глаза твоих детей и внуков, а над головою звёздное небо Вселенной! Ведь он маленький человек и ничего не может изменить в этом мире, где идёт яростное истребление друг друга и самое страшное, что каждый себя считает правым.
 И тут ему припомнилась ворона, которую он только что  видел на краю тротуара. Крошечный осколок снаряда разорвал ей грудь и она, чуть осев назад, смотрела на него умными, расширенными от смертельной боли глазами. А потом, не закрывая окровавленного клюва, опала на свои окрашенные кровью серые пёрышки.
Ему стало до нестерпимости жалко птицу, безвинно погибшую от рук человека, а вот людей сотворивших эту смерть – почему-то нет!
 Этот рукотворный образ ёщё долго будет мучить ему душу, а спустя много лет он поймёт, почему так случилось. А потому, что был у него сын, на которого бог весть, откуда снизошла Истина, что на Земле у каждого живого существа есть равные с человеком права на Жизнь. Тогда, сидя в мягком кресле, он всё ярче разжигал в своём воображении фантастическую мечту собрать всё свою семью и уплыть на белом пароходе по лазурной воде океана в дальние страны. Вот только где эти страны? Он понимал, что эта чушь, и что он никуда не уплывёт и не уедет, а будет дожидаться своего Генерала. Так оно и получилось. И когда тот вышел из кабинета подполковник Агиляр поднялся с кресла и подошел к нему.
; Франциско! ; сказал он. ; Я прибыл!
В это время, совсем рядом рванул снаряд. Из окон посыпались остатки стёкол. Все бросились в дальний угол зала, кроме Генерала, который, не обращая внимание, на возникшую суету, распахнув руки, направился к нему со словами:
 ; Пабло, чёрт возьми! Никак это ты?! Где пропадал?! Ты получил моё распоряжение?
 ; Конечно! Поэтому я здесь!
 Генерал, отведя его в сторону и, строго глядя ему в глаза, сообщил:
; По моему приказу прибывают марокканские батальоны. Гитлер помог нам их переправить из Африки! На этот счёт у него имеются какие-то свои соображения, но это его дело. Но там не место немецким инструкторам. Батальоны должны быть только под нашей командой, а для этого нужны свои надёжные командиры. Ты один из них. Разыщи остальных и за дело! Время не ждёт!
Он подозвал одного из офицеров и продиктовал приказ уже полковнику Пабло Алонсо Агиляру. На прощание, дружески хлопнув его по плечу, сказал с улыбкой:
; Полковник Агиляр? Я на вас надеюсь! Как всегда!
И он отбыл со своею свитой...

Теперь сидя в этом мягком кресле, он купался в своих воспоминания и пытался, насколько возможно, вспомнить тот день, который решил не только его жизнь, но и будущую судьбу народа Испании.
 Минувшие годы притупили их остроту и во многом абстрагировали, а потому и были им терпимы.
 «Когда же я последний раз встречался с Генералом? ; вспоминал полковник. – Пожалуй, лет пять прошло, а может и больше! Как время бежит»...
 Кажется, тогда они отмечали юбилей Военной академии генерального штаба. Организаторы торжества отправили приглашение и Генералу. Ради приличия. Полагали, что по своей занятости Премьера, кем стал Генерал Франко, его не будет, а знать, что старые товарищи его чтят, ему будет приятно.
На торжество немного явилось выпускников, а потому в ресторане «Савой» обошлись одним залом. Вечер уже подходил к концу, когда в зале ресторана появились шустрые агенты спец службы, а затем в штатской одежде перед ними предстал и сам Генерал. Это так всех удивило, что хотя вечер уже потихоньку увядал, от выпитого в некотором избытке вина и хорошего ужина, компания тотчас приобрела второе дыхание.
 Снова засновали официанты, захлопали пробки шампанского. Генерал был со всеми приветлив и даже весел. Выпил пару бокалов шампанского, стал расспрашивать про своих сверстников по академии, выделяя тех, с которыми ему пришлось участвовать в африканской компании. Но тут получилась досадная заминка потому, что те, кого он назвал либо не явились на торжество, либо уже покинули земную юдоль. Генерал не ожидал этого и тогда, несколько смутившись, спросил:
; Но может полковник Пабло Алонсо Агиляр здесь?
 ; Он тут! ;ответил кто-то.
 ; А я не вижу?
 Все расступились, и как много лет назад Генерал направился к нему и, протянув руки, крепко обнял.
 В тот вечер он был единственным, кто удостоился, можно сказать, душевной близости Генерала, но не потому, что он полковник Агиляр имел особые заслуги перед ним, просто свет памяти многих товарищей и друзей уже ушедших из этого Мира достался ему одному.
 ; Пабло?! А ты всё такой же! И до сих пор ещё не генерал?! А ты давно заслужил этот чин! Не так ли? ; обратился он к окружившим его высшим офицерам.
; Кто за то, чтобы полковник Пабло Алонсо Агиляр сейчас был бы произведён в бригадного генерала,; поднимите руку?
Все вскинули, а кто и две. Да и кто в этом мог отказать Генералу?
; А ты, Пабло, единственный, кто её не поднял, ; обратился он к нему. ; Ты что против этого? Решай всё зависит от тебя. Как скажешь, так и будет!
По губам генерала скользнула усмешка, та особая, когда с ним не соглашаются. Он ждал, когда полковник скажет, ; согласен. Но полковник Агиляр сказал другое, сказал при тех, кто был бы рад его повышению и тех, кто тайно завидовал свалившейся на него ни весть, откуда такой удаче, подарку, который мог сподобить Генерал.
 ; Франциско! ; сказал он, и тем как бы приблизил его к давним временам их юности и дружбы, ; хорошо быть генералом особенно, когда ты молод. Тогда притягателен горький вкус власти, но мы с тобою уже достаточно пожили на этой земле и давно знаем, что почём. Хочется верить, что я был тебе сподручен и лейтенантом, и капитаном, надеюсь, и полковником. И то, что я сейчас стану генералом, не увеличит и не уменьшит к тебе моего уважения и, если хочешь знать, и любви к твоим помышлениям! Но если ты уже заговорил о подарке, а звание генерала это действительно великолепный подарок ; я благодарю тебя за него. Но разреши, мой генерал, оставить твоё желание одарить меня подарком в другой раз. Кто знает, как повернётся судьба? Может так случиться, что от тебя и что-то и понадобится. Вот тогда позволь мне воспользоваться твоим даром!
 Генерал рассмеялся, ; два бокала шампанского сделали его добродушным.
; Пабло! ; ответил он. ; Одно другому не мешает. Разве не так? Если будет во мне нужда ; пусть ко мне придёт генерал Агиляр! Или я чего не понимаю?
 Генерал от удивления вскинул свои брови, как бы призывая, в свидетели окружающих.
; Франциско! – ответил он ему. ; Я ведь здесь не один полковник. А потому это будет не очень справедливо по отношению к ним. Они тоже из твоей когорты и будут тебе верны до конца своих дней. А потом ты же знаешь не хуже меня ; армия, в которой много генералов, это очень плохая армия. Хороша та, где много бравых сержантов, а не генералов!
; Может ты и прав, Пабло! А потому пусть будет по-твоему.
Генерал напоследок ещё выпил шампанского и отбыл в окружении своей охраны…
Сейчас размышлял о том давнем разговоре, который получился скорее в шутку, чем всерьёз, да и к тому же под кураж вина, подумал, что вряд ли генерал это запомнил. Уже минуло несколько лет, и каким он стал теперь ему неизвестно. В газетах и журналах Генерал тот же нестареющий, чуть полноватый господин с лицом симпатичным и с несколько суровым взглядом. Но время и особенно власть меняет человека чаще, увы, не в лучшую сторону...

14

Полковник очнулся от своих воспоминаний, услышав мелодичный сигнал на столе дежурного офицера, который тотчас, как по команде встал, и несколько торжественно объявил:
; Господин полковник, вас приглашают пройти!
И пока Пабло Алонсо Агиляр поднимался, распрямляя затёкшее тело, потом одёргивал френч и шёл к двери, дежурный офицер цепким взглядом ещё раз его ощупал с ног до головы. Полковник это заметил и усмехнулся. Майор тоже, но доверительно, мол, такая служба, господин полковник, и распахнул перед ним тяжёлую дверь в кабинет генерала...
Он услышал, как за его спиною она почти бесшумно закрылась, и тут же увидел как из-за большого письменного стола, украшенного старомодным письменным прибором, поднялся генерал и, отодвинув кресло, не спеша, направился к нему, шагая по зелёному ковру как по лужайке, на которой проникшие через окно лучи солнца разбросали солнечные блики.
; Пабло! – улыбаясь, сказал Генерал, протягивая ему для пожатия руку. ; Рад тебя видеть!
; Мне тоже, Франциско! Но, к сожалению, мой визит к тебе не бескорыстен. Дело есть.
 ; Ладно! О делах мы ещё поговорим, ; сказал он и, чуть отстранившись, стал пристально осматривать полковника.
; А ты Пабло определённо не меняешься. Всё так же статен фигурой, не мне чета! Седины прибавилось ; это не беда!
; Да нет, Франциско, думаю не совсем так. Но спасибо на добром слове. Уж коли, от порога меня узнал, значит, что-то и осталось! А вот ты, если и меняешься, то совсем мало!
; Ещё бы, ; усмехнулся Генерал, ; за этим внимательно следят цензоры. ; Время идёт, а я должен оставаться достаточно моложавым, иметь приятное и в меру строгое выражение лица… диктатора!
 Он улыбнулся и добавил:
 ; Так что мои портреты не в счёт!
 Генерал взял его под локоть, и они прошествовали вглубь кабинета, под сень тропической листвы. Видимо, Генерал долго работал за столом, потому что с удовольствием опустился в мягкое кресло, расслабленно раскинув руки.
; К большому сожалению, ты прав, ; продолжил генерал, ; фаланга стареет, а она стержень власти, а значит и государства. Ей положено быть незыблемой пока ей на смену не придёт достойный Испании монарх, которому мы и передадим страну. Чем не будущий король молодой принц Хуан Карлос де Бурбон? Умён, и характером покладист. Общая культура не нам с тобою чета, но король, помимо прочего, должен знать и военное искусство, чтобы не оказаться однажды в руках раздолбаев в погонах. А потому он обязан получить офицерские звания лейтенанта не только пехоты, но и авиации, и флота. Не мешает окончить и академию Генерального штаба!
Генерал задумался, потом его лицо осветилось улыбкой, когда он сказал:
; А потом, Пабло, согласись, народ любит королей, к тому же королевство мало пригодно для коммунистических репродукций. Не так ли?
Перегнувшись через спинку кресла, он пододвинул из-под зарослей маленький столик, на котором лежала коробка гаванских сигар «Partagas».
; Угощайся! Остальное ; потом!
 Какое-то время они молча курили, рассматривая друг друга. Полковник давно не видел так близко Генерала и теперь обнаружил, что перед ним сидел стареющий человек с чуть одутловатым лицом, и только глаза у него были необыкновенны, и полковник это хорошо знал. Очень выразительные, способные источать веру и надежду на успех дела, а то и могильный страх. Такой взгляд не мог принадлежать ни простолюдину, ни богатому гранту, а только человеку рождённого для Власти, способному королям возвращать их королевства...
Генерал положил дымящуюся сигару на пепельницу, а потом сообщил:
; Знаешь, Пабло, иногда мне кажется, что я подобен гонщику, за спиною которого сидят советники, указывающие куда рулить. Но за результат этого рулёжа в ответе всегда только я. А их советы, чаще всего, исходят из достижения личного благополучия. Ожидания жирного куска в виде очередной привилегии, а по сути узаконенного воровства. А если этого нет, то могут и украсть. Всё это хитрожопое ворьё, маскирующееся под народных благодетелей, к сожалению, другому не обучалось.
 Генерал замолчал и начал раскуривать угасшую сигару.
 ; Франциско! Может, ты к ним слишком категоричен и даже строг? В конечном счёте, человек слаб. Если они могут создавать законы, по которым им удобно воровать, то почему бы ими и не воспользоваться? Разве при реставрации Эскуриала было мало наворовано?
; Много! ; ответил Генерал. ; Но ты же знаешь, чем для них это кончилось? Убеждён, что самый мерзостный вариант, когда воровской разгул идёт сверху вниз. Чтобы это обуздать, закона мало, нужна сила для его исполнения и страх наказания, в виде пожизненной отсидки в тюрьме, а то и больше того. Закон, защищаясь, обязан иметь тигриный оскал! Только тогда в стране будет порядок!
; Позволь Франциско тебе задать вопрос – разве ты не волен заменять своих советников? Или тебе кто-то мешает?
; Мешают и очень хитро. Сразу и не разберёшься. Ты думаешь, закон об амнистии участникам Гражданской войны было просто принять? К примеру, в Советском Союзе, где погиб твой младший сын, этим пока и не пахнет, а ведь минуло почти тридцать лет! Комиссарам, как и моим генералам, она не нужна, а они все при мне ; мои советники! Даже такое ; просто установить скорбный обелиск в память о всех погибших в Гражданской войне, что фалангисту, что республиканцу была проблема. Но я заставил, а взамен получил от своих бывших сослуживцев, и так называемых друзей, затаённую злобу до конца моих дней.!
; Франциско, ; улыбнулся полковник, ; да ты прямо демократ, а тебя в Мире всё ещё числят в диктаторах, а то и хлещи, – в фашистах!
; Мне всё равно, кто я для них. Важно другое ; судьба меня хранила для дела, которое я должен завершить: вывести Испанию из состояния экономического и политического бардака, и тогда диктатор с его диктатурой будет не нужен.
Генерал замолчал, а полковник подумал, что тот собирается продолжить эту тему, но ошибся. 
; Мне уже сообщили, что не стало Эмилиано Вентуры.
; Я знаю.
; В понедельник похороны.
;Ты будешь на панихиде? ; спросил он Генерала
;Обязательно. Я уже отдал нужные распоряжения.
; Мы ведь были в одной бригаде, когда воевали в Африке, ; продолжил полковник. – Особенно сдружились в Марокко, куда ты нас отправили инспектировать мавританские батальоны, одуревшие от безделья и жары.
 Генерал медленной струёю выпустил сигарный дым, который голубым туманом растворился в нависшей над ними тропической листве.
; Тогда, Пабло, вы сделали, пожалуй, самое важное дело в своей жизни. Если бы не подготовленные для боёв мавританские батальоны, такими офицерами как Эмилиано и ты, фаланга не победила бы Республиканскую армию. Я это знал. А значит Ларго Кабальеро или тот же Прието провозгласили бы в стране коммуно - большевистскую республику. Свершись это, ; и они, не дрогнув, бросили бы Испанию в костёр Второй мировой войны. Впрочем, и союз с Гитлером неизбежно привёл бы к этому же результату: к полной разрухе и уничтожению страны, а о человеческих жертвах и речи нет!
 Полковник с удивлением слушал генерала, не понимая, почему сейчас его интересуют события минувших лет. Ему даже показалось, что тот пытается задним числом оправдать необходимость Гражданской войны, этот тяжкий крест, который взяли на себя фалангисты ; ценою в миллион жизней испанцев. Много это или мало? Безмерно много – если бы не было Мюнхена, не было Ларго Кабальеро, не было лапотного Призрака коммунизма с маузером или парабеллумом на тощей заднице, который уже бродил по Европе. Но это всё было! А потому миллион жизней испанцев это были только цветочки, которые, благодаря Генералу и его сподвижникам, не превратились во Второй мировой войне для Испании в ягодки – в новые миллионы человеческих жизней с разрухой страны, и всё это не известно во имя чего.
; Ты же знаешь, Франциско, я никогда не занимался политикой, ; после некоторого молчания сказал полковник, ; и когда я примкнул к «Хунте национальной обороны» у меня были большие опасения, что не ровен час, может случиться Гражданская война. Она и полыхнула. Мы не боги и много накуролесили ошибок, но теперь я уверен, что мы поступили всё же правильно. Или я ошибаюсь? ; Кинул полковник для размышления кость.
 ; Нет! Ты же помнишь Испанию 1936 года, когда на выборах одержал победу Народный фронт? Он трусливо тот час приказал мне оставить пост начальника Генерального штаба и отправиться на Канарские острова, с глаз долой. Из Мадрида выпроводили бывших командующих генералов Годед, Мола и других высших офицеров. Фактически нам предложили дожидаться, когда из тела Троянского коня, которым и был Народный фронт, вывалятся коммунисты, чтобы в нужный момент сожрать это мёртворождённое демократическое Правительство и захватить власть в стране. Так что История выбора нам не оставила. Слава Богу, что Советский Союз успел к этому времени продемонстрировать в своей стране всему Миру результат деятельности коммуно – большевистской власти. Спасибо покойному Льву Троцкому за его труды, в которых он показал сатанинскую суть Сталина и его, так называемой, Пролетарской диктатуры, то есть и себя! Не учти этого, и Испания могла пойти с молотка на аукционе Всемирного коммунизма! Но Бог нас хранил!
 А технология о коммунстичивания страны ими хорошо отработана на российской Империи.
Она примитивна и преступна. Сначала диктаторы от марксизма убеждают свой народ, что только они знают, где молочные реки с кисельными берегами.
Потом под лозунгами научного атеизма разрушают даже не церковь, плевали они на неё, а бери выше, Веру и тем освобождают Народ от моральных норм, завещанных человечеству Господом.
Затем узаконенный грабёж, под знаком всеобщего равенства нищих, который завершается национализацией и люмпенизацией ещё недавно одной из богатейших стран мира России!
 Дальше остаётся совсем немногое ; найти способ спустить из Народа часть крови, чтобы он был испуганным и послушным быдлом. Для этого они организуют войны во имя опять же Всемирной революции или жуткие голодовки.
После чего такой Народ, превращённый физически и психологически в послушное быдло, на примере «Буриданового осла» которое коммунисты ведут якобы в светлое Будущее, которое не просматривается даже через века, оставляя по дороге миллионы могил.
А тех, кто не хочет быть ни быдлом, ни люмпеном или просто не разделяют их идеологию уничтожают как врагов, как помеху своей власти.
; Но ведь коммунисты не с неба падают, а возникают изнутри народа? Разве не так? ; бросил полковник очередную кость  Генералу.
 ; Они, Пабло, возникают всякий раз, когда в стране происходят неурядицы или когда История предлагает их решать проблемы не эволюцией, а испепеляющей революцией. Как это подробно изложил в своей брошюре «Государство и революция» господин Ленин со своими единомышленниками. Вот тогда и появляются на свет эти мародёры Истории с фолиантами трудов Маркса, Ленина, Сталина и их приспешников о Диктатуре пролетариата.
И потом эволюция, Пабло, требует интеллекта, а для революции и шпана подойдёт, только дай ей «парабеллум», а ещё лучше автомат. А потом у мародёров, как известно, с «мозгами» хуже некуда.
 Генерал встал с кресла, подошёл к письменному столу, взял в руки нетолстую книгу с закладками и раскрыл  в нужном месте.
; Вот слушай ; «У вождей массовых движений типа Ленина ; скорее фанатиков чем гениальных провидцев, нет чувства исторической перспективы и какой-либо морали за содеянное...», ; этим всё сказано. Как говорится, каков священник, таков и приход!
; Кто автор книги? ; поинтересовался полковник.
 ; Некто Мальгунов. Видимо, русский иммигрант.
; Франциско! А если я тебя спрошу, только ты не обижайся. А у нас как с моралью за содеянное в Гражданской войне? Мне всегда хотелось это знать из первых рук.
 ; Если честно ; я не хотел этой войны, потому что мы с тобою знаем что это такое. И знали, во что она может обойтись! Но История предложила Испании тухлый пирог. Слава Всевышнему, что мы на него не польстились. Зато который год в Организации Объединенных Наций талдычат, что больно суров был наш режим хунты. Теперь им подавай демократию, но только такую, какая у них. А какая она у них?! Вспомни Мюнхен, вспомни пакт о дружбе между Гитлером и Сталиным. Не при их ли попустительстве началась европейская война, на которой погибли десятки миллионов их же граждан, не говоря уж о глобальной разрухе в Европе? Зачем франкистам каждый раз с трибуны тыкать Герникой? Или те же Советы ; «Голубой дивизией», которую мы как откупное предоставили Гитлеру для его восточного фронта? Это ведь не тайное обучение летчиков и офицеров Вермахта, не тысячи тон зерна, металла и прочих полезных для войны материалов, которые эшелонами тайно отправлял в Советский Союз в Германию для развития её милитаризирующей экономики, а в это время немецкие подводные лодки топили в морях и международных портах советские торговые корабли?! Был ли в этом какой-то смысл, коли вооружение Советского Союза если в чём-то и уступало Вермахту, то не на столько, чтобы его танки за три летних месяца докатились до Москвы?
Как профессионал считаю, что это была непростительная преступная бездарность Советской власти.   
Ты знаешь моё отношение к режиму Советского Союза, но как солдат могу даже перед Престолом удостоверить, что когда союзники Советов затягивали открытие Второго фронта, это было в тысячи и тысячи раз по хлеще нашей «Голубой дивизии», которую русские батальоны под Псковом измолотили в две недели!
 Сказав это, Генерал с силой вмял в пепельницу остаток сигары.
 ; Или что у нас в тюрьмах четверть миллиона политзаключённых? Эта цифра для дураков что ли?! Они есть, но только в десятки раз меньше! А из них больше половины уголовники. Лучше бы помянули Советский Союз! Оказывается, там нет политзаключённых! Видите ли, только одна шпана, измеряемая миллионами граждан. А куда делись сотни тысяч граждан, просто оболганных чекистами? Ответа нет! Каково?
Ни этот ли кликуша, господин Вышинский, представитель Совдепии в ООН, брызгая слюною, не единожды обвинял нас в фашизме? А вот Советы, мол, это скопище высшей демократии! Он думает, что все забыли, как этот сталинский холуй утверждал сотни тысяч смертных приговоров, начиная от любимых соратников Ленина с его маршалами и генералами и кончая дворниками! Вот только против Советов у ООН пока кишка тонка! Кажется, ещё Хемингуэй сказал о такой публике ; «Чья бы корова мычала, а их бы молчала»!
Полковник подумал, что Генерала волновала критика режима фаланги. Но он ошибся. Его мысли были совсем о другом.
; Когда в сентябре 1939 года мы возвестили о нашей победе, я был счастлив! И только позже понял, что победа в Гражданской войне имеет совсем другую цену и не только в её жертвах и беспощадности, но и в том, что, осилив своего собрата, ты ещё не можешь понять, ; ты победил или проиграл? И может пройти много лет, прежде чем обнаружится, что это было не победой, а поражением и наоборот. А в будущее, Пабло, не заглянешь, оно потом сложится из наших мнимых побед и реальных ошибок, а последних всегда больше. Это меня и тревожит. Говорю об этом только тебе, ; с другими помалкиваю.
 Генерал замолчал, и даже задумался, как бы подыскивая подходящий пример.
 Вот смотри ; большевики в 1917 или 18 году взяли власть в свои руки, потом, стравив сограждан в Гражданской войне, полностью разрушили богатейшую Империю Мира 1913 года. И тот час нищая страна под руководством большевиков, занялась не ликвидацией разрухи, а военным Коммунизмом, а вскорости, вообще, начали проигрышную войну с Польшей, затем началась Коллективизация, точнее уничтожение крестьянства как класса, с последующими голодовками уже всего народа России! В 1937 году Партия «победителей» в своей стране вдруг обнаруживает сотни тысяч шпионов и диверсантов, которых под свист и улюлюканье затюканного страхом насилия народа, уничтожаются или сажаются в Сибири за колючую проволоку! А среди них кто? Да все ; от самих создателей Советской власти до рабочих и крестьян! Ни это ли безумство победителей? А война с Финляндией, от которой Совдепия получила кровавую затрещину по носу, плюс триста тысяч убитых? Про калек уже и не говорю! Миллион? Или больше? Потом Вторая мировая война уничтожила пол страны. И опять эти горе «победители» начинают свою жизнь с нуля. А это всё и есть результат их «победы» в Гражданской войне, которая им ещё не раз аукнется!
Когда фалангу обвиняют в государственном эгоизме, мол «Испания только для испанцев», я отвечаю так ; да, мы не ввязались в Войну, которую вы же и устроили. Но разве не понятно, что создавай Россия свой Коммунизм только в своей стране, то никакой бы Второй мировой войны и не было? Но большевики не пожелали, чтобы Россия была для россиян! Им было мало своей не обихоженной страны, над которой не заходит Солнце, им подавай всю планету! А за это безумство, извините, господа, мы платить не собирались и не собираемся! Странам Европы нужно быть очень бдительными, чтобы со временем перелицованная большевистская зараза в угаре своего безумия не уничтожила человечество?
Полковник понял, что Франциско потянуло к воспоминаниям времён восхождения его к власти.
 Генерал встал с кресла, одёрнул френч и отправился к стенному шкафу. Распахнул дверцу и извлёк чёрную пузатую бутылку, на которой червонно блеснула этикетка и, прихватив две хрустальных рюмки, вернулся к столику и наполнил их золотою жидкостью.
; Пробуй!
 Полковник только поднёс рюмку к губам, как сразу уловил аромат древности, точнее очень редкого коньяка. Чуть пригубив, он поставил рюмку на стол.
; Ну, как? ; спросил его Генерал.
; Прелесть!
; Может, угадаешь откуда?
; Нет, такое не приходилось пробовать.
; И мне тоже. Это подарок, а от кого не скажу. Не могу. А потом ты всё равно не поверишь.
; Понимаю, ; ответил с улыбкой полковник. ; мой Генерал должен же иметь свои маленькие тайны?
; Вот именно. Большие от вас всё равно не скроешь. Да, кстати, а чем ты сейчас занимаешься?
;Ты имеешь в виду в свободное время?
; Хотя бы!
; Интересуюсь историей Гражданских войн.
; Ну, и каков основной вывод?
; Неутешительный, Франциско! Главный: их очень легко начинать, для этого есть множество рецептов, а вот как их оканчивать, ; увы, кто как умеет. А умеют все плохо. Она может тлеть в народе годами, переходя от одного поколения к другому, потихоньку сжигая души людей в своей топке.
; Надеюсь, ты не имеешь в виду Испанию?
; Нет, конечно. Твоя когорта её начала, а ты её похоронил, думаю, навсегда.
; А вот здесь, не зарекайся, Пабло! Призрак Вселенского Равенства, Братства и Свободы ещё ой, как долго, а может и всегда, будет мутить души простофиль, а ты знаешь, что их миллионы…
; А когда мы с тобою виделись в последний раз? ; поинтересовался Генерал, желая сменить тему.
; Давно, Франциско. Когда на банкете в ресторане «Савои» ты хотел меня произвести в бригадные генералы – с улыбкой напомнил Генералу полковник.
; Помню, помню! Я тогда был малость в подпитии. На следующий день, хотел тебя поблагодарить, за то, что ты так дипломатично обыграл мою нелепую выходку да тебя не нашли. Надеюсь, что ты на меня не обиделся?
; Да, конечно, нет!
; Так давай выпьем за нашу встречу. Уж если удалось нам в коей век встретиться, то пусть будет не последней!
Генерал вновь наполнил рюмки и предложил сначала выпить за память генерала Эмилиано Вентуры, что они и сделали в молчании и тишине, которая нарушалась лишь тихим тиканьем часов, как будто через невидимую щель по капелькам в бездну Вселенной истекало время жизни его и Генерала.
Коньяк определённо его расслабил, знать и впрямь был хорош, коли его согревающее действие обозначило не только пути прохождения по нутру, но и ласково коснулось его головы, пригасив всё то, что тревожило, что жило в ней рядом со светлым и добрым, почти детским.
 Генерал, видимо, тоже ощутил нечто подобное, потому что ни с того, ни с сего сказал:
; А ты знаешь, Пабло, дело конечно прошлое, но я несколько раз предлагал взять тебя в свою администрацию. И что ты думаешь? Каждый раз находился кто-то, который сначала превозносил твои способности как военного профессионала, а потом убеждал, что в гражданских делах ты будешь слабоват, и что на это место есть более подходящая кандидатура.
; Ну, чему тут удивляться, Франциско, плохо ли погреться около власти, да ещё под твоим надёжным крылом, если, конечно, служить тебе верой и правдой и не ожидать индульгенций. А потому не забивай себе этим голову. Если я был в твоих делах хорошим помощником, то и, слава Богу!
; К сожалению, мир Власти так устроен, что при всех режимах отсеивает не лучших, ; продолжил Генерал. ; Лучших теперь изыскиваю сам и не слушаю никаких советов. Обычная братия работает не на мою власть, а на себя. Вот покойный Эмилиано, который не только «не брал», но и не поддакивая мне, работал на неё! Ты думаешь, мне это было всегда в угоду? Ничего, терпел! Знал ; если он и ошибался, то не ради своей мошны! 
Я ведь вижу, какая камарилья топчется вокруг меня, точнее фаланги? Вижу. Она готова сожрать любого, кто ей будет, что называется не в масть? А таких, как Вентура, у меня на перечёт. Так что извини, Пабло, не знаю какие у тебя планы на будущее, но ты мне будешь нужен. Вакантное место дивизионного генерала теперь по праву принадлежит тебе!
 Генерал посмотрел на полковника так, как в тот далёкий осенний день в этом особняке под грохот артиллерийской канонады, когда ему сказал:
; Полковник Агиляр, я на тебя надеюсь!
 И в этот раз знал, что полковник не откажет Генералу. После некоторого молчания он сказал:
; Я верю, что придёт время, и в нашу страну люди будут приезжать как на праздник, а иначе, зачем нам была нужна Гражданская война? Верно? Только вот все её трагедии народ зачтёт нам, нашей Фаланге и в первую очередь мне!
– Но это будет несправедливо Франциско, ; ответил он генералу. – Ведь и побеждённый противник не имеет прав на индульгенцию за свои преступления! А проигравшая республиканская армия со своими наёмниками была тоже свирепа, чтобы это можно было забыть. Я не говорю о сведении каких-то счётов, но память это должна хранить.
; Что делать, Пабло, у народа очень специфическая память, а тем более осмысление своего прошлого. Оно его почти ничему не учит. Да чего далеко ходить за примером, твой младший сын Артемио. Много он тебя слушал? Они по новой начинают мерить своею жизнью той или иной глупость, в которую её втягивает власть.
 Когда утверждают, что народ мудр и всегда прав, то это очередная марксистская заморочка. Если бы это было так, то народы бы не исчезали. Почему так происходит? Не знаю. Может слишком короткая жизнь человеческого поколения? Одно ; не успевает понять, что к чему, а другое ; бывает слишком молодо для того осмысления. А потому я уверен, ; он нам зачтёт всё. О нашем режиме и после нас будут говорить ; ах! какое это было ужасное время, ; никакой демократии, повальная цензура, закрыты газеты, запрещены партии! Всё ли у нас как надо? Нет, конечно! Но в одном я был непреклонен и жёстко требовал от хунты, ; мы существуете не ради власти, а ради Испании, а значит и её народа. И наша фаланга в ответе не за весь Мир, как того хотели бы коммунистические Пасионарии, а только за Испанию!
 А что касается людей, Пабло, не будь к ним строг. Им надо кормить свою семью, воспитывать детей. Они должны выжить при любых диктатурах, коммунистических режимах, войнах, эпидемиях и ещё Бог знает при чём. Да и наша диктатура Фаланги была не сахар и за дела её нам еще предстоит отчитаться перед Богом.
Конечно, была и другая правда, когда за Пиренеями во Второй мировой войне сгорала Европа, когда истреблялись миллион людей, над нашей страною было действительно чистое небо. В нём не летали юнкерсы и мессерсшмитты. По нашим равнинам не грохотали танки и неизвестно чья солдатня не сжигала наши города и селения.
Есть и ещё одна правда ; наш Народ полагает, что по-другому и быть не могло. Эта детская мыслишка возникает оттого, что в то время, когда он жил нелёгкой, но своею жизнью, зарабатывал хлеб в поте лица своего. По вечерам садился со своею не убитой семьёю за свой необильный ужин, и даже пил вино, а не захлёбывался кровью, защищая свою страну от врага, свой дом, как это было в воющей коммунистической России с нацисткой Германией!
 Так что, Пабло, какие бы мы ошибки не совершили или ещё совершим мы в ответе не перед Испанией, а только перед Богом! Может, он в нас и ошибся, но что могли, то мы и исполнили. Во всяком случае, я могу, не лукавя сказать даже перед Престолом:
; Пусть простят меня все, как я сам от всего сердца прощаю всех, называвших себя моими врагами, хотя я в них таковых не видел!..
 Генерал замолчал, и полковник по его лицу понял, что сказанное его взволновало и, чтобы спрятать своё стеснение, потянулся за сигарой, которую стал раскуривать.
 Неожиданно зазвонил телефон. Генерал поднялся и пошёл к письменному столу и, взяв трубку, слушал. Полковник видел, как на его лице временами появлялась улыбка.
Положив трубку, вернулся к креслу и, вальяжно развалившись, сообщил:
; Звонили из Главного разведывательного управления: завтра у меня будет полный перевод доклада секретаря КПСС Хрущёва на ХХ Партийном съезде. Сейчас сообщили число человеческих потерь во Второй мировой войне Россией – около двадцати пяти миллионов! Но, зная повадки Советов престиж зарабатывать на вранье, уверен ; это не последняя цифра! Думаю как профессионал, который досконально следил за войной между нацисткой Германией и большевистской России, она, как минимум, в полтора - два раза больше
 Генерал усмехнулся.
; Теперь Россия опять начнёт с чистого листа искать свой особый путь, и дай Бог, чтобы с её-то атомными бомбами да не во Тьму!
 Генерал замолчал и наполнил рюмки коньяком и, улыбнувшись, сказал:
; Ты знаешь, Пабло, как ни крути, а Небесные Силы всё же есть. Правда, в них я поверил не сегодня, а знаёшь когда?
; Знаю! – с улыбкой ответил полковник, ; когда в испанском Марокко мы попали под прицельный артиллерийский обстрел и снаряд, предназначенный для нас с тобою, не долетел пару метров до бруствера окопа, в котором мы укрывались.
 ; Удар был мощный, ; с улыбкой заметил Генерал.
; А потом, когда очухались, отметили наше второе рождение довольно скверным алжирским вином, от избытка которого на радостях тоже получили лёгкую контузию, ; с улыбкой уточнил полковник. ; Думаю, что тогда Господом была устроена проверка на нашу прочность!
; И не только тогда, ; уточнил Генерал. ; Когда меня сильно ранило при Биутце, ты опять оказался рядом. Это тоже следует учесть. А с некоторых пор мы стали как заговорённые. Ладно, я как главнокомандующий, не особенно имел право высовываться, но ты-то был полевым командиром, а в каких был переделках мне известно.
; Это и мне удивительно, Франциско! ; рассмеялся полковник. ; Представь, за всю Гражданскую войну один раз только ногу подвернул и то, когда поскользнулся в сортире на банановой кожуре в Касабланке!
Он замолчал, потом, взглянув в глаза генерала, добавил с лёгкой усмешкой:
; Но один раз дело чуть не кончилось трибуналом. Всё хотел об этом тебя спросить, да случая не было. 
; Это когда мне сообщили, что ты выпускаешь на все четыре стороны пленных наёмников?
 ; То самое! ; ответил Генерал, ; Подобная вспышка  гнева помнится всю жизнь…

Полковник хорошо запомнил тот день, а вот число забыл. В памяти осталась жара, жажда и скрип песка на зубах. Через знойное марево и космы чада от догорающей нефти, излившейся из продырявленных осколками снарядов цистерны, как через закопчённое сажей стекло просвечивал оранжевый диск солнца.
 Он шёл по платформе, направляясь к вокзалу, точнее, тому, что осталось от одноэтажного здания, где размещался пункт связи его бригады. Ещё утром эта железнодорожная станция с маленьким посёлком, название которого он уже забыл, были в руках республиканцев. Но те, то ли не учли слабости своего фланга или не хватило им сноровки, а потому после короткого, но яростного боя фалангисты захватили станцию и посёлок.
 Республиканцы энергично отступили, оставляя фалангистам своих убитых и раненых. Полковник не рассчитывал на такой успех и потому сразу понял, что он будет случаен, если не получит поддержки. Поэтому он и направился в пункт связи, чтобы попросить какое ни какое подкрепление. Через немыслимую трескотню и шум в наушниках он пытался кому-то в штабе дивизии доказать её необходимость. Но потом связь вообще прервалась, ; тишина съела всё и треск, и шум, и надежду. Полковник в гневе отбросил наушники и вышел на перрон, откуда был виден пассажирский состав, иссечённый пулями, отчего казалось, что зелёные вагоны были густо окроплены белой краской. Впереди вагонов без трубы с разорванным снарядом подбрюшьем, испуская остатки пара, фантастическим животным умирал паровоз. Вот тогда за своею спиною он и услышал хрипловатый бас капитана Хуано Мадеро.
; Что с ними делать? ; спросил он полковника.
; С кем? ; не понял он.
 ; С наёмниками из интербригады?
 Полковник знал, что делают республиканцы с пленными фалангистами, считающимися фашистами. Помолчав, он вдруг сказал:
; Хочу на них взглянуть!
; Зачем? ; удивился Мадеро.
Полковник, пропустив мимо ушей вопрос капитана, спросил:
; Сколько их?
; Точно не знаю, но человек семь или восемь будет.
; Где они?
; Под охраной в блокгаузе.
; А раненые где?
; Чьи? ; спросил Хуан Мадеро.
; Ясно чьи! Надеюсь, о наших уже позаботились?
; Так точно, господин полковник!
Он всё же хотел выяснить насчёт «тех раненых», но передумал.
; Всё равно ничего уже не изменишь, а тогда зачем понапрасну мотать душу? ; подумал он.
 Пока они шли к блокгаузу капитан, из шатающихся по перрону одуревших от минувшего боя солдат, на всякий случай собрал расстрельную команду, которая устало, плелась за ними.
Блокгауз оказался большим кирпичным сараем с узкими как бойницы окнами. Охранники распахнули ворота, и они вошли внутрь. В глубине, куда падал свет через дыру в черепичной крыше, полковник увидел кучку людей, сидевших на остатках сломы. Капитан приказал им встать в шеренгу, а сам остался за его спиною полковника. Пленные обречёно, глядя друг на друга, поднялись, по-детски отряхивая солому с брюк.
 Он помнит, что достал из грудного кармана сигару и закурил. Он и сейчас не может понять, зачем это сделал ; во рту и так было погано. Стал молча рассматривать их молодые лица, перепачканные копотью и грязью. У некоторых на лице была кровь, ; значит, били. Медленно прошёл мимо них, потом ещё раз и вдруг с его глаз спала какая-то пелена. Он освободился от грохота боя, от людских беспомощных криков, от засохших на земле сгустков крови, от этого гарнира по имени ; смерть. Как бы помимо своего желания, увидел в глазах, стоящих перед ними парней, которые могли ещё не бриться, смертельную тоску даже не за себя, а за тех, которые останутся без них и ещё нелепую детскую надежду на чудо. И это напряжение их душ колыхнулось в нём далёким и горестным эхом, какой-то смутой, от которого ему стало не по себе.
; Хреновый я солдат, ; подумал полковник. ; Нет во мне твёрдости легионера. Нет и всё тут! То ли дело Хуан Мадеро, который стоит за спиною, совсем другой человек. А может быть уйти сейчас отсюда, а потом навсегда забыть эти глаза? Капитан доведёт всё до конца и не посчитает это грехом, ; есть приказ расстреливать наёмников, а капитан Мадеро хороший солдат. И чёрт меня надоумил сюда явиться? Разве нет у меня дел важнее?
; Ну почему же? ; ответил ему чей-то Голос. ; Ты ведь приплёлся сюда не ради смотрин, а ради своего сына Артемио. Разве не так? Или он не может попасть в плен к фалангистам?
; Артемио солдат Испании, ; ответил он Голосу. ; А эти наёмники!
; Да полно, полковник? Ты же хорошо знаешь, что это выдумано для удобства, чтобы потом, когда всё кончится не мучить свою совесть содеянным. Только и всего! А потом кто тебе сказал, что они наёмники?! Капитан Мадеро? Так у него все пленные наёмники! И потом ты ведь знаешь этого служаку ; ему что проще, то и легче. Или ты считаешь, что смерть решает всегда в пользу истины?
; Нет, ; ответил полковник, ; нерешённая проблема и с гибелью оппонента остаётся.
; Вот видишь, какой ты умный, а раз так, то почему не сохранить им жизнь, чтобы потом было с кем завершить свой спор.
; Ты хочешь сказать с врагами? Не так ли?
; Ну почему же с врагами? Ты же подобрал для своего сына Артемио более мягкое слово ; противник, хотя сейчас в его руках может быть винтовка, а то и пулемёт. Не обманывай себя, полковник, ; ответил Голос...
 Расстрельная команда, стоящая сзади полковника, уже начала томиться от этих смотрин. Руки устали держать винтовки наперевес, и они без команды опустили их прикладом к земле. Если бы командовал капитан, они быстро завершили бы это неприятное  дело.
Полковник, сделав ещё несколько затяжек сигары, вдруг сказал:
; Ваши истерички пассионарии, с пеной у рта, глаголят, что лучше умереть стоя, чем жить на коленях! Так, кажется, вам вещают ваши комиссары? Или я ошибаюсь?
Он усмехнулся, увидев, как ожили их лица.
; Кто считает, что лучше умереть стоя, чем жить на коленях ; шаг вперёд!
Никто не пошевелился
; Я ясно спросил? ; повторил он. ; Хорошо! Тогда испанцы шаг вперёд!
 Пятеро поколебавшись, нестройно вышли из строя, а трое остались на месте.
; Так, ; сказал он, обращаясь к этим трём, ; на каком языке с вами говорить? На русском, английском или немецком? Я жду?
 Один из ни них, с трудом подбирая испанские слова, пояснил, что они немцы.
; Значит антифашисты! Стало быть, господа ; соседи, прибыли помогать испанским коммунистам?!
 Он смотрел на этих великовозрастных мальчишек в чумазой, изодранной прошедшим боем одежде, и теперь прижатых к земле свинцом близкой смерти. Раздавшееся за спиною полковника кляцанье затворов винтовок солдат, погасило в их глазах надежду на чудо, и теперь в них остался только безмолвный ужас, который вспыхивает в глазах овцы, которая по звуку натачиваемого ножа вдруг понимает, что ещё немного и заботливый хозяин перережет ей горло.
 И тогда он сказал, скорее даже не для них, а для себя.
; Я хорошо знаю ваших вождей ; пассионарий, и если сказать, что они мне противны, ; это ничего не сказать!
Он замолчал, как бы давая им, перепуганным, понять смысл сказанного. Потом продолжил:
; Если ваши агитаторы ещё не успели превратить вас в стадо баранов, то можете мне поверить, что они ради своей жизни готовы жить не только на коленях, но даже на брюхе! Лишь бы жить! А стоя умирать, за их будущую Власть, они посылают вас… дураков!
В опущенной руке сигара дотлела до пальцев, но он не чувствовал как она жгла ему кожу. Он ещё что-то хотел добавить, но подумал о нелепости поучений обречённых на смерть людей.
 Полковник уже хорошо изучил законы Гражданской войны, их лютую беспощадность. В ней не было даже намёка на милосердие, потому что по обе стороны фронта всегда находился свой исполнительный Хуан Мадеро.
; Ну, так как? ; спросил его Голос.
; Они виноваты! ; ответил он Ему
; Верно! Виноваты, но их вина лишь в том, что им втолковали другое видение своей жизни! Но это не их вина, а их беда. Если они ошиблись, то и платят теперь сполна! Разве это не относится к тебе полковник? Или ты забыл о своём сыне Артемио Агиляре? Так что решай! Времени больше нет!
 Полковник слышал за спиною посапывание капитана Хуана Мадеро, покашливание солдат расстрельной команды и только теперь почувствовал, ожёг пальцев и как они дрожали.
; Не трусь полковник! ; посоветовал ему Голос. ; Чему быть тому не миновать. Разве не так?
; Верно, ; ответил он Ему.
; Ну, вот что, ; обратился он к пленным, ; я не знаю, доберётесь ли вы до своих домов или вас расстреляют ваши политкомиссары как предателей и дезертиров за то, что вы попали к фалангистам в плен. Даю вам пятнадцать минут, чтобы вы убрались с моих глаз! Понятно!
Он повторил, может не очень правильно и по-немецки. По их глазам понял, что они ему не поверили, ; слишком деловито ждала команда приказа, которая весь этот разговор восприняла как словесный мусор, некую садистскую прелюдию, перед тем как они увидят своих врагов через винтовочный прицел и мягко спустят курок.
 И всё же один из них, он запомнил его на всю жизнь ; высокий парень с наскоро забинтованной головою, не выдержав молчания, спросил по-испански:
; Господин полковник, вы нас отпускаете?
; Да! Но с условием, когда вы явитесь домой, чтобы ваша родня крепко надрала вам задницу, и вы потеряли бы охоту бегать на войну. ; Марш отсюда, пока не передумал!..
И они пошли из пакгауза гуськом, не оборачиваясь, и по их согбенным спинам полковник понял, что они ожидали выстрелы в спину. Расстрельная команда, было, взяла винтовки наизготовку, но он приказал:
; Отставить и разойтись!
 Пленные ещё не дошли до конца платформы как один из них, парень с перевязанной бинтом головою, вдруг повернул назад и торопливо направился к нему. Полковник, положив руку на рукоятку пистолета, с интересом наблюдал за его приближением. Тот, подойдя и смущённо улыбнувшись, вдруг сказал:
; Спасибо, господин полковник!
 И, не оборачиваясь, побежал догонять уходящих, выбросив по дороге из кармана винтовочные патроны, которые золотыми искорками рассыпались по асфальту перрона.
Потом они сошли на железнодорожные пути и зашагали по шпалам.
; Интересно ; подумал он, ; куда он пойдут. ; Если сейчас повернут налево, то, скорее всего, по домам, а если направо, то к республиканцам, а те чикаться с ними не будут!
 Он так и не выяснил, куда они свернули, потому что его отвлёк Хуан Мадеро.
; Господин полковник, ; несколько официально обратился он к нему. ; Разве мы не нарушаем приказа командования?
Он сказал «мы», как бы принимая и на себя часть ответственности за содеянное полковником.
; Брось, Хуан! ; ответил он ему. ; Не велика честь расстрелять этих сопляков!
; Но они...
 Наверное, он хотел сказать, что они наёмники, но он не стал его слушать и, повернувшись, пошёл прочь...

15

 На следующий день республиканцы, при поддержке артиллерии, вновь овладели станцией. Не желая понапрасну терять людей, его бригада без особого сопротивления отошли на старые, хорошо оборудованные позиции...
 За последующими фронтовыми передрягами, выпавшими на долю бригады, он забыл об истории с пленными. Но спустя пару недель был срочно вызван в ставку генерала. Он подумал, что причиной была намечающаяся передислокация частей. Когда он вошёл в помещение, где Генерал прохаживал вокруг карты, разложенной на столе, делал какие-то пометки и своими движениями скорее напоминал бильярдиста, играющего сам с собою. Но в следующие мгновения он обратил внимание, что Генерал как бы не считает нужным повернуть в его сторону даже голову. Это неприятно его поразило, – всё же он был командиром бригады, пусть и не в чине генерала. Он не помнит, сколько прошло времени, прежде чем Генерал, так и не повернув в его сторону лица, вдруг глухо спросил:
; Так это полковник Агиляр выпускает на все четыре стороны пленных наёмников?
Только теперь он вспомнил эту историю и понял, кто на него донёс.
; Чему быть тому не миновать, ; вспомнил он библейскую истину. ; Дело сделано!
; Да, Генерал, это я! ; ответил он.
 И только теперь тот повернулся к нему лицом, и он увидел его глаза, в которых плескался такой гнев, что лучше бы в них и не заглядывать. И только инстинкт подсказывал ему, ; опусти глаза, и он погиб. Был ли у него страх за содеянное? Наверное, был, потому что он даже не помнит, о чём ещё тот его спрашивал и, что он ему отвечал. Запомнилось лишь облегчение, после того как генерал, наконец, опустил свои глаза долу и сказал:
; Ладно, оставим это! Расскажи как у тебя дела?
 И Генерал пригласил его к штабной карте...
Позже, когда капитан Хуан Мадеро будет произведён в майоры и более того награждён «Военной медалью», минуя его представление, поймёт, кто был его «доброжелатель». По большому счёту, он не осудил своего подчинённого, ибо тот трепетно исполнял свои обязанности, а потому и был отмечен Генералом. Он понял, что таким способом командующий предупредил своего комбрига от глупостей. Награда была обмыта, исходя из условий боевой обстановки. Он при этом не присутствовал, найдя какой-то повод для отказа. Этот инцидент тогда мог обернуться для него если не трибуналом, то уж полным и позорным крушением его карьеры. Но как это ни странно и здесь нашла подтверждение пословица «Нет, худа, без добра». Все те, кто завидовал его положению в иерархии хунты, прикусили язык, почувствовав какую-то тайную связь между ним и Генералом, а потому старались с некоторых пор это принимать в расчёт. А что касалось награды, полученной Хуаном Мадеро, то знавшие эту историю, полагали, что она ему ещё аукнется. И они не ошиблись…
 Уже после окончания Гражданской войны бригадный генерал Хуан Мадеро попался на каких-то финансовых махинациях связанных с продажей военного имущества. Следствие, которое вела военная прокуратура, было вялым и могло кончиться ни чем, если бы своё слова не сказал Генерал:
; Генерал ; ворюга должен сидеть в тюрьме, вместе с взяточниками, продажными прокурорами и судьями, которых он купил! Таков наш закон!
И генерал Мадеро был лишён всех званий, привилегий  и приговорён к десяти годам отсидки.
И как только не пытались его друзья фалангисты облегчить участь потерпевшего патриота родины, ничего не получалось. Прочищенная генералом военная прокуратура теперь была почти неподкупна и начеку. Тогда кто-то намекнул товарищам по оружию обратиться к бывшему командиру заключённого, ; в ту пору полковнику Агиляру, в надежде, что тот замолвит слово перед Генералом. Для этого тайные подельники генерала Мадеро даже выхлопотали пересмотр судебного решения, на который был приглашён в качестве свидетеля защиты и бывший полковник Агиляр, а ныне дивизионный генерал.
Адвокаты просили охарактеризовать бывшего подчинённого и боевого товарища. И он поделился с судьями своими впечатлениями, ; дал ему хорошую деловую характеристику и потом, глядя в глаза своему бывшему начальнику штаба добавил, что именно за хорошие деловые качества тот был даже награждён по личному представлению Генерала Франко медалью, а вот какой не помнит.
И по тому, как бывший капитан Мадеро стыдливо не отвёл свои глаза, а продолжал пялиться на него с нагловатой усмешкой патриота, уверенного, что в стране всё продаётся и покупается, полковник понял, что перед ним не только вор, но ещё и плебей, который однажды держал в своих руках не только карьеру, но и жизнь своего командира. А то, что у него это сорвалось, то была не его заслуга. Так что Мадеро был достоин своей участи, и он навсегда вычеркнул его из своей памяти.
 Верховный суд Испании правильно воспринял проведённую прочистку Военной прокуратуры и, за воровство бригадному генералу Хуан Мадеро с его подельниками ещё добавили по пятку лет тюрьмы, понятно, что с полной конфискацией личного имущества и другого, загодя расписанного ими по своим близким и не очень близким родственникам. Было ли это законно? Конечно!
; Закон в руках Верховного суда должен иметь тигриные клыки Закона, а не вставную челюсть, которую он вынимает перед мздою! ; так Генерал прокомментировал отклонение прошения бывшего бригадного генерала Хуано Модеро о снисхождении...
 А то, что он сейчас о нём вспомнил, это было лишь в добавление к тем восьми пленным солдатам республиканской армии, которых он вопреки уставу гражданской войны отпустил на всё четыре стороны. И теперь мог себе сказать ; да он убивал на войне, на то и война, но семерым, возможно, подарил жизнь
; Ты чего задумался, ; спросил его Генерал, стряхивая пепел сигары в пепельницу. ; Кстати, сколько было этих республиканцев?
; Могу ошибиться, но около семи ; восьми  человек.
; Почти треть взвода! ; уточнил с улыбкой генерал. ; Тогда твой гуманизм мог тебе дорого обойтись. Ты своим поступком меня поставил чёрт знает, в какое положение.
 Генерал замолчал, как бы вспоминая детали происшествия, за которые командира бригады следовало отправить под трибунал.
; Когда мне сообщили, что какой-то контуженый комбриг отпускает ландскнехтов и кто? Ты? Я был в не себя от бешенства! Потом немного отошёл, но всё же запомнил твою выходку надолго…
 ; И что же тебе помешало меня отправить под трибунал? ; с улыбкой поинтересовался полковник.
; К счастью, твой ответ.
; А я хоть убей и не помню, что тогда тебе отвечал.
; Когда я тебя спросил, какая моча тебе ударила в голову, отпуская наёмников, ты ответил, что они ими не были.
; Только и всего?
; И ты мне поверил?
;Не только! Ты ещё сказал, что эти великовозрастные мальчишки, одетые в форму республиканской армии, при всём при этом, будущее Испании. Для меня эта мысль была интересна тем, что ты, не ведая того сам, заставил меня впервые подумать о том, как гасить Гражданскую войну после нашей победы, хотя до неё тогда было ещё далеко!..
 В кабинете раздался мелодичный сигнал. Полковник подумал, что это конец его аудиенции. Как дисциплинированный военный, ценящий время своего начальника, положил на край пепельницы недокуренную сигару, тотчас встал и приготовился вежливо откланяться, и только тут вспомнил, что за воспоминаниями прошедших лет, он забыл о главной цели своего визита и очень огорчился. Напомнить о нём своему главнокомандующему, коли время встречи уже исчерпано, посчитал неприлично. Однако сигнал не произвёл на Генерала никакого впечатления, и не успел полковник что-либо понять, как в стене распахнулась невидимая глазу дверь, из которой вышел молодой человек в военной форме, но без знаков отличия, и сообщил:
; Господин Генерал, всё готово!
;Спасибо, Мигель, ; ответил он и, обратившись к полковнику, спросил:
;Пабло! Я догадываюсь, что ты сегодня ещё не обедал?
; Да, нет!
; Вот и прекрасно. Предлагаю отобедать со мною. Не возражаешь?
; С удовольствием! ; ответил полковник и порадовался тому, что Генерал не забыл о цели его визита…
; Я тебя сегодня ждал, ; продолжил он, ; поэтому заседание Совета министров перенёс на завтра, так что вечер свободен.
 Они прошли в небольшую и со вкусом меблированную комнату и уселись за сервированный к обеду стол. Начало трапезы обслуживал Мигель. Простой, без претензий обед, сдобренный прекрасным вином, полковнику очень понравился. По старой армейской привычке ели, особенно не отвлекаясь на разговоры, и только, когда перешли к десерту из мороженного и очень крепкого кофе, Генерал попросил Мигеля оставить одних.
; Вот теперь поговорим о твоём деле.
 Полковник рассказал, как его младшая дочь Эльвирита обнаружила в России его внука, которого в своё время вывезли туда с другими детьми Испании. Она обратилась в Министерства иностранных дел, с просьбой выяснить, как можно его вернуть в Испанию. Но оно уже как полгода ни мычит, ни телится. Вот я и решил обратиться к тебе за советом. Как быть? Только в этой истории, Франциско, есть один неприятный момент, который я не вправе от тебя скрывать.
И полковник рассказал как спец службы Советского Союза, могут под видом его внука Карлоса Агиляра подсунуть в их семью агента - оборотня.
; Как это? ; удивился генерал.
; Да очень просто, Франциско! В 1936 году ему было около шесть лет. А моей взбалмошной дочурке в увиденном парне почему-то примерещился Карлос. Если это будет хлопотно, тогда не ломай себе голову!
; Но почему же? Надо подумать, что делать, ; ответил Генерал.
После долгой паузы, в течение которой они в молчании пили кофе, а потом Генерал ещё раскуривал сигару, он сказал:
; Я думаю, что кем-бы не оказался этот парень ; твоим внуком или агентом Совдепии мы его извлечём оттуда. Как? Пока не знаю. Скорее всего, выкупим.
; А если не согласятся? – с радостной тревогой поинтересовался полковник.
; Да ты что, Пабло, у большевиков, с тех пор как они овладели страною, всё продаётся и всё покупается. После своей революции, какими только шедеврами искусства, в том числе и бриллиантами, они не торговали! Причём по дешёвке. Я уже не говорю о церковных реликвиях, которые столетия копились в России. Считай, малограмотная власть всё меняла на «семечки» для чекистов! Награбленного ; не жалко! Сейчас стали бережливее. То ли почти всё растранжирили, то ли поумнели. Но если им приспичит, готовы на всё: что купить, что продать, что убить! Представляю, сколько миллионов долларов Сталин затратил, чтобы навсегда замолк его политический коллега и бывший дружок старина Лев Троцкий, а это ведь была вторая по значению личность после Ленина, а вовсе не Сталин! И к слову сказать, я до сих пор не пойму в чём отличие троцкизма от ленинизма или того же сталинизма. Мне кажется, поменяйся они местами, и Троцкий непременно бы грохнул Сталина, а для России к лучшему ничего не изменилось бы.
 Генерал опять задумался, выпустил сигарный дым в тропическую зелень и продолжил:
; Только вот что! Когда объявится новый гражданин Испании, мы его прощупаем основательно. Может, случится и так, что тебе и твоей семье придётся послужить какое-то время Испании, если он окажется агентом разведки. Вы готовы?
; Готовы!
; А министерством Иностранных дел я займусь. Кажется, клерки там заматерели!
 Генерал опять замолчал. Полковник решил, что аудиенция окончилась, но опять не угадал.
; У меня для тебя будет сюрприз, ; сказал Генерал. ; Может быть, и в чём-то печальный, но ты уж прости меня, Пабло! Он из тех минувших лет нашей жизни, когда некогда было думать о душе. Кто знает, может быть, мы были в этом сами виноваты? Просто душа человека бывает слабее тех событий, которые гнут её в три погибели, а то и просто уничтожают. То, что прошло ; уже История и ничего не вернёшь, ничего не поправишь. Так что прости, если что не так...
 Память полковника надёжно хранила образы и повадки своих друзей, в числе которых был и Генерал. И когда они учились в пехотном училище Толедо и потом, когда задыхались от пороховой гари и жары в африканской компании, и даже в Гражданской войне он оставался тем же: расчётливым, хватким и, как верящий в свое предназначение, жёстким. Это всё умещалось на его лице, только нужно было уметь читать эту книгу, оставляя в нужном месте для своей памяти закладки. Но сейчас полковник увидел нечто ему незнакомое. То не было следствием его душевного разлада, который мог быть следствием надвигающейся старости. Скорее он напоминал ему человека, который, наконец, осилив текст древнего манускрипта, теперь пытается понять смысл событий, от которых не осталось даже праха.
; Так что прошу вас, генерал Агиляр, пройти со своим главнокомандующим.
Он улыбнулся и, взяв полковника под руку, они направились в другую комнату, которая оказалась небольшим кинозалом. Перед серебристым экраном было несколько коротких рядов мягких кресел зелёной кожи.
; Садись ближе к центру, ; порекомендовал он ему, а сам подошёл к пульту, нажал кнопку.
 Наверное, где-то раздался сигнал, потому что тут же появился его помощник Мигель.
;Покажи последнюю подборку хроники. Балет выброси. Заодно и офицерскую пирушку в «Савои». На чёрта она! Зачем показывать победителей в столь неприглядном виде. Мне бы узнать, кто снял эту непристойность ; танец голых девиц на столе в окружении перепившихся офицеров…
Из-за спины луч свет ударил в экран и полковник в тишине увидел то, что он хотел бы забыть навсегда. Хотел, но не получалось. Наверное, и Генерал это пытался делать. Но что было необычно, ; из кадров кинохроники был удалён звук.
; Понятно почему, ; подумал он, ; Генерал желает взглянуть на минувшее как человек, не имеющий к этому отношения, когда нет привилегий ни франкистам, ни республиканцам. Одна трагедия легла на человеческие жизни. Видимо Генерала по-человечески что-то тронуло, коли после окончания Гражданской войны, на свои деньги он построил лучший в Мадриде госпиталь для раненных и больных бывших республиканцев и фалангистов. А может быть, Генерал искал в кинообразе Гражданской войны ответ на заданный себе же вопрос: была ли в Гражданской войне у фаланги Победа или её не было? Или там, за горизонтом жизни он будет проклят своим народом, за то, что оказал яростное сопротивление той непотребной для людей силе, именуемой коммуно – большевизмом? Его свирепой и беспощадной мощи к уничтожению человеческой жизни. И в этих, специально о беззвучных кадрах войны, он хочет найти ответ, без подсказок и дифирамбов своей челяди и холуёв...
 Вот из брюха бомбардировщика рядком посыпались бомбы, где-то внизу круша кварталы города. Какой? Испанский, конечно!..
Вот на марше батальоны республиканской армии. Молодые, смеющиеся лица, потные от зноя и руки вскинуты в приветствии. В каком? Может «Рот фронт!»? Или  «Но пассаран!»? Они не пройдут! Кто эти командиры? Они живы, или погибли на этой войне?
 Самолёт расстреливает на бреющем полёте колонну беженцев. Объектив камеры скользнул чуть вбок и уже видно, как на пыльной дороге в предсмертных муках бьётся в упряжи бедная лошадь, а около неё лежат убитые или раненные люди.
 На экране штаб республиканской армии. Бела Кун советский коммунист, в 1920 году свирепо участвующий  в уничтожении 35 тысяч солдат и офицеров, уже сложившей в Крыму оружие Белой армии. Он же генерал Лукач, стоит на подножке легкового автомобиля и, судя по улыбчивому лицу, даёт интервью зарубежным корреспондентам об очередном успехе республиканской армии. Вот он, вскинув в приветствии руку, уселся в автомобиль и отбыл из кадра...
Полковник краем глаза взглянул на Генерала. В отражённом от белого экрана света, который падал на его лицо, он не замечает злорадства победителя…
Новый фрагмент. Какой? Он знает, раз интервью даёт мексиканец подполковник Сикейрос, значит это восемьдесят вторая бригада республиканской армии. Это она отличилась под Теруэлем. Сейчас это художник, возможно, рассказывает, о том, как они ловко взломали оборону фалангистов. Может и так. Только полковник знает, в том бою и погиб его старший сын Парфирио со своими артиллеристами...
Он бы никогда не обратил внимания на этого кряжистого мексиканца, манерно курящего сигару, не знай, что этот художник, используя краски в ведёрных количествах, способен покрывать стены четырёхэтажных домов образами рождённых его расхристанной фантазией!..
 Чрез несколько лет полковник узнает – оказывается коммунист Альфонсо Сикейрос, предпринял попытку убить главного после Ленина, создателя Советского государства коммуниста Льва Троцкого!
Тогда его заинтересовал психологический аспект этой драмы, ; как мог убеждённый коммунист Сикейрос убить человека, за идеологию которого сам был готов отдать свою жизнь? Хотелось понять причину такого абсурда.
 Это произойдёт позже, когда полковник Пабло Алонсо Агиляр удостоится аудиенции у знаменитого мексиканца, и тогда он его об этом спросит. И тот, стоя перед красочным эскизом очередной кабалистической задумки, и смачно куря толстую кубинскую сигару, ответит: был уверен, что, выполняя приказ Сталина, он служит идеалу Всемирной Пролетарской революции. Мексиканец не стал лукавить и, завершая встречу, сказал:
;Я догадываюсь, господин Агиляр, почему вы меня об этом спросили. Нет. Я нормальный человек, но который, как и множество других людей, более умных, чем я, был поражён её миражём! Таких, как я, были миллионы. Когда такой мираж в сознании истаивает, всё представляется по-другому, как правило, убого, а потому свой поступок, без отношения к личности обречённого, считаю своим преступлением!
Признав это, Альфонсо Сикейрос не отвёл глаз. Полковник тогда подумал: а найдётся ли у Правительства великой страны, над которой не заходит солнце, когда-нибудь такое же мужество?..
А вот солдаты хоронят своего бойца. Без текста не понятно, кто они. Ясно одно ; испанцы. Рядом с могилой стоят женщины ; они плачут...
 Теперь кинокамера неожиданно уткнулась в землю и на экране нога в запылённом ботинке, которая прижала к земле цветок...
И опять дорога, по которой пылит колонна танков. Чьи они? Неизвестно! Но это и так понятно ; это испанцы...
 А вот фалангисты расстреливают своих врагов. Наверняка, этим кадрам был предпослан вполне гуманный с точки зрения Гражданской войны текст. Но полковник знает ему цену...
На экране позиция артиллеристов. Стволы гаубиц, направленные в строну далёких холмов. Солдаты, волокущие снарядные ящики, лошади в упряжи, дымит походная кухня. В кадре группа офицеров. Один из них подошёл к орудию, и что-то стал говорить её прислуге. Камера терпеливо снимает в ожидании, когда офицер обернётся. Видимо, услышав её стрёкот, он поворачивает голову и, глядя на кинооператора, улыбается...
Какой текст, следовал в этом кадре хроники? Может быть о том, что дивизион оборудует позиции в ожидании наступления республиканцев? Вот взят крупный план. Офицер смотрит в объектив и, улыбаясь, что-то продолжает говорить...
Полковник от неожиданности даже вздрогнул. Он мог ожидать чего угодно, но только не встречу с сыном. Поражённый этим реальным видением, ему даже представилось, что он слышит голос капитана Порфирио Агиляра, который с белого холста, что-то говорит своему отцу, а говорит то, что уже не относится к этой жестокой войне, ни к его гаубицам, ни к его солдатам. Наверное, интересуется как здоровье мамы, не вернулся ли обратно в Мадрид Артемио. Чем занимаются его сёстры. Даже не забыл и о вечно занятом муже Глории. Полковник знает, что большая часть души сына принадлежала деду Максимилиано и доброму Хименесу! И, конечно, он спрашивает и о них. Порфирио перестал говорить, вытер платком потное лицо, а когда трансфокатор камеры стал его удалять, он улыбался, и на прощание даже кому-то помахал рукою. А полковнику и вовсе послышалось:
; До встречи, Па!
Экран погас. Какое-то время они молча сидели в темноте зала. Наконец, вспыхнул свет. Потому что полковник по-прежнему сидел молча, Генерал его спросил:
; Если что не так получилось, ; прости меня, Пабло!
; Да нет, Франциско! Большое тебе спасибо. Лучшего подарка от друга и быть не может!
; Иначе я не мог поступить, ; ответил Генерал, ; ведь Порфирио мой крестник! Получилось случайно. Я дал указание собрать в единое целое всю военную кинохронику Гражданской войны. Приказал, если потребуется выкупить копии из других стран. Это было сделано. Иногда я для себя устраивал её просмотр. Вот так среди них и был обнаружен фрагмент с дивизионом капитана Порфирио Агиляра. Если желаешь, я тебе подарю этот фрагмент и можно даже со звуком.
; Буду тебе благодарен, Франциско. Я уж не говорю про мою Изабель. Только вот что я сейчас подумал. Мои девицы, увидев это, конечно, опечалятся. Но не более того. А для Изабель, посмотреть на сына, вдруг ожившим ни жданно, ни гадано, будет слишком драматично. Но на войне погиб не только наш Порфирио. Он только один из многих. И ей будет легче перенести эту встречу с сыном как жертву во имя лучшего будущего Испании. Поэтому если можно, то подари всю копию.
; Конечно, Пабло, я это и имел в виду!
; Мигель? ; обратился он к своему помощнику. ; Перемотай то, что мы увидели, и упакуй для господина полковника!
 Пока киноплёнка сматывалась, Генерал сказал:
; Пабло, в пятницу я тебя жду к себе. Поговорим о делах и о твоей новой работе. Ты мне  нужен, нужен как ни когда.
Они ещё о чём-то поговорили, но вошёл Мигель и вручил ему коробку, завёрнутую в бумагу…
; Спасибо за приём, Франциско, ; сказал Агиляр, поднимаясь с кресла. Генерал улыбнулся и, притянув его к себе, только и сказал с улыбкой:
; Да ну тебя! Ты не из тех, кто должен благодарить. ; Идём, Пабло, я тебя немного провожу.
Они молча спустились по парадной мраморной лестнице, укрытой зёлёной ковровой дорожкой. Дежурный офицер предупредительно распахнул тяжёлую дубовую дверь на выход перед Генералом и его гостем. Они вышли на подиум, с которого был виден весь внутренний двор особняка и разгорающееся от заходящего солнца оранжево - красное небо.
; Будь здоров, Пабло, и привет Изабель! При случае не забудь передать его и своему тестю Максимилиано Гонсалесу.
 При этом генерал лукаво улыбнулся, как бы показав, что у них свои отношения.
Наружная охрана видела, как Генерал обнял своего гостя, потом пожал ему руку и скрылся за дверью. Подобного они не наблюдали, а потому, когда он проходил через контрольный пункт, отдали честь полковнику с подчёркнутым уважением.

Какое-то время Франциско ещё смотрел через стеклянную дверь и видел как его старый товарищ, которого ему сохранила судьба, пересёк внутренний двор резиденции, как охранник, пропуская его, отдал ему честь, ещё не зная, что перед ним уже не полковник, а дивизионный генерал Пабло Алонсо Агиляр…
Потом он вернулся в свой кабинет, расслабленно сел за письменный стол и машинально раскрыл лежащую перед ним не очень толстую папку. На титульном листе его рукою было написано «Заметки об основных этапах достижения экономической стабильности Испании» и дата 1956 год. Это то, о чём, до поры до времени, не должна знать и даже догадываться его хунта. Об этом он будет говорить с генералом Агиляром. И как в дни мятежа он ему скажет, как прикажет: «Пабло, ты мне  нужен! Очень, нужен!» И он знает, что его старый боевой товарищ ему не откажет. А вот, что из этого потом получится, то ведомо одному Богу!
В политике ничего наперёд не рассчитаешь, и фолианты исторических документов будут тебе не в помощь. Она лабиринт по хлеще миноского и История не Ариадна, которая тебе предложит спасительную нить. В ней за каждым поворотом может оказаться кровь, от которой никогда не отмоешься. И дело даже не в «правде», которая у каждого человека будет своя, а в странном, до нелепости бессмысленном стечении ничтожных обстоятельств.
К примеру, в 1934 году в испанское Правительство на потребу ситуации ввели трёх реакционеров. Вопрос? Оно стало хуже? Да ничего подобного! Каким оно было по своей сути таким и осталось. Но кто-то этим возмутил горняков Астурии, а те объявили политическую стачку, которая нежданно-негаданно перешла в вооружённое восстание. А если теперь спросить участников и организаторов тех трагедий, а помнят ли они имена этих министров, из-за которых Астурия была залита кровью? Да, конечно, нет! Зато История поставила его в центр этих событий. Но может, что-то всё же изменилось к лучшему? Нет! Разве, что стало больше вдов и сирот, а он стал дивизионным генералом, а чуть позже начальником Генерального штаба испанской армии. Вот и все приобретения!
 А мог ли он тогда не исполнить приказ военного министра? То же нет! Потому что таковы законы всякого государства. Зато, когда началась Гражданская война, он знал, что надо делать и за что он будет лично в ответе, по крайней мере, перед Господом!
Сейчас фаланге уютно в лучах своей Силы и безмолвного народа. Это вполне устраивает её вороватую синекуру и преданных ей клевретов. Для них всё идёт по кругу. Так неужели только ради этого в Гражданской войне погиб без малого миллион испанцев? Тогда грош цена их призыву, который вздыбил страну ; «Испания для испанцев!».
; Но только Природа, данная людям Создателем, ; продолжал размышлять генерал, ; может жить по кругу – от весны до весны. Разорвись он ; и Она погибла! А государство? Этот человеческий муравейник разве может так жить? Такая карусель рано или поздно приведёт государство к его исчезновению, точнее к превращению в территорию равнодушных людей! Или государство живо пока оно развивается по принципу исторической спирали? Значит, предстоит не только разорвать этот круг, но и найти Силы, чтобы его ещё выгнуть – дать направление следующему витку спирали…
И какой же Силой это можно сделать? Его генералов и полковников? Его синекуры? Но их исторический взгляд на будущее страны, не говоря о настоящем, давно обужен щелями брустверов. Им нужны быстрые победы, даже если они мнимы, а то и вовсе лживы. Они не приспособлены к длительной и потной работе мозгов, от которой им к тому же не будет никакого навара.
Народ тоже не имеет такой Силы по простой причине – Фаланга за минувшие годы Гражданской войны  разрушила его цели. А самые прекрасные лозунги, брошенные в Народ, быстро умирают, если он физически не ощущает их реальности.
Значит, такой Силой может быть только он и те, которые ему бескорыстно преданы, а их совсем немного. Вот был Эмилиано Вентура, есть Пабло Агиляр и ещё несколько фалангистов, в душах которых по-прежнему живёт клич «Испания для испанцев!»…
Генерал вышел из-за стола, прошёлся по кабинету, потом подошёл к окну и, отодвинув штору, рассматривал пламенеющий закат. Было тихо, лишь с напольных часов в вечность скапывало время.
Ему нравились эти редкие часы уединения в наступающих сумерках. Тогда он становился простым Пако, как в детстве называла его матушка Пилар. Вот и сейчас его мысли вернулись к её памяти…
Знал, что она его очень любила, и это он ценил и, как послушный сын, прислушивался к советам простой испанской женщины, которая как всякая мать желала своему сыну только одного ; здоровья и удачи в жизни. Не много он услышал от неё советов, но может, поэтому он и запомнил из них только два, возможно, самых главных, которым и следовал всю жизнь…
Как-то она узнала, что её Пако, в пехотном училище Толедо, является очень посредственным кадетом и даже плохим. И когда он на каникулы приехал домой, она, как-то оставшись с ним наедине, нежно приблизив его голову к себе и глядя в его глаза, сказала:
; Пако! Я тебе хочу открыть одну тайну – жизнь мужчины интересна лишь тогда, когда он владеет своею профессией в совершенстве. Если тебе не нравится твой будущий мундир, избери себе другое занятие, например, винодела, столяра, священника или того же судьи! Но только не будь посредственным. Для настоящего мужчины это унизительно!
Другого занятия в ту пору у него не было, но слова матушки Пилар неожиданно пробудили в нём изрядный запас честолюбия.
Уже потом, когда его явные и тайные недоброжелатели считали, что самый молодой генерал испанской армии Франко наделён всеми достоинствами профессионального военного, то это означало, ; умная Пилар попала в точку...
Был и другой совет, которым он тоже пользовался не всегда по разуму, а порою и по наитию. Он услышал его, когда они отправились на поклонение в Рим. В это время она уже прибаливала и предчувствовала свою скорою кончину. И как-то с нежностью глядя на своего любимого Пако, уже дивизионного генерала, вдруг ни с того, ни сего ему сообщила:
;Ты знаешь, Пако, я счастлива, что ты оправдал наши надежды, хотя люди о тебе говорят разное. Но я простая женщина и не могу судить о твоих делах. Пусть тебе твоим судьёю будет Господь!
Потом она замолчала, и какое-то время рассматривала своего повзрослевшего сына. Какие мысли тогда бродили в её голове, он не узнал, кроме одной, которую она до него донесла:
– Сегодня мне приснился сон. Я видела как ты с балкона королевского дворца, что-то говоришь народу. Это, Пако, вещий сон. А если честно, то не очень хороший для всякой матери, которая любит своё дитя, ибо я его не досмотрела до конца, и не знаю, чем всё кончилось. Может для тебя и плохо, а может быть, и нет!
Матушка Пилар замолчала и вдруг добавила, как приказала:
; Если Господь даст тебе власть над народом Испании – будь его достоин. Как простая женщина хочу тебе дать совет – обладая Силой, не сломай ему спину, иначе он никогда не поднимется с колен!..
Тогда ему было около сорока лет, он был приближён к высшей знати короля Альфонса ХIII, и рассуждения матушки Пилар ему показались смешными. Но он даже не улыбнулся, боясь её обидеть, однако поинтересовался, ; а как узнать, как прочна его спина? И очень удивился, когда она ответила:
; Да это просто, Пако! Ты же его маленькая частичка, только одетая в генеральскую форму. Ты сам хорошо знаешь, что такое боль от войны, которая уже оставила на твоём теле следы своих когтей. А для этого народ должен сметь говорить, а ты его слушать. И не дай Бог, если он однажды замолчит и ему станет всё безразлично. Это значит, у него больше нет страны, а раз так, то и ты ему не будешь нужен.
Ты ведь хорошо знаешь, ; я всегда старалась тебя убедить, что ты сильный человек. А если такой окажется у Власти, то и государство будет сильным. Слабый правитель всегда будет считать, что и государство тоже слабое, а потому всё, что будет деловитее, умнее и лучше его возможностей ; им будет уничтожаться. Поэтому берегись слабых помощников и помни, что нет хуже, чем преданный дурак или преданный за мзду! И хотя я не досмотрела сон до конца, спрошу, кого тебе бояться, если ты заешь свою дорогу?
; Никого! ; ответил он.
Понятно, что это был случайный разговор, навеянный ей сном. Но генерал так и не научился верить в случайность. В каждой из них он всегда для себя находил тайный или явный смысл. И он не удивлялся, когда по мере того как поднимался по стезе власти, эти мистические представления обретали свою материальность. Да и как может быть иначе, если матушка Пилар увидела его во сне на балконе королевского дворца, за двенадцать лет до этого факта. А это значит, что высшие Силы сопутствовали ему в его делах...
; Пожалуй, за весь прошедший день эта была самая благостная и приятная мысль. А иначе как это понять? – подумал генерал…
Он хорошо помнит то время, когда «Святая троица»: Англия, Франция и США, да и Советский Союз, на подначке, не остался в стороне, настояли в ООН, чтобы он распустил Фалангу, а созданное временное Правительство позволило народу Испании самому решать, какое ему правление нравится!
В те давние времена, когда к нему прибыли ооновские эмиссары, и в вежливых тонах капитана-флибустьера, взявшего на абордаж фрегат, сообщили его команде, что если они не примут рекомендаций Организации Объединённых Наций, то Испании будет объявлен моральный и экономический бойкот, который будет очень болезненным для народа Испании. Он помолчал, улыбнулся и ответил им так:
; Спасибо, господа, за заботу о моей стране. Но позволю вам напомнить, что приснопамятная Лига Наций, исходный образ которой лежит и на вашей Организации, тоже пробовала учить европейцев демократии, и, надеюсь, вы не забыли, чем это закончилась? А закончилась Вселенским побоищем, ; Второй мировой войною? Это, во-первых. А во-вторых, мы не ваша колония, чтобы нам указывать, как и при каком правительстве, нам жить. По вашей рекомендации нам ещё не хватает в стране разжечь вторую Гражданскую войну, а её цену наш Народ знает лучше вас.
Что же касается санкций, экономический урон которых вы, возможно, правильно просчитали, то могу вас заверить, что если народ Испании не сломался в Гражданской войне, то победит и в экономической. Это, господа сенаторы, будет многожды легче! А чтобы вам, господа, физически ощутить волю испанской Нации, а не только уверенность лидера Фаланги, приглашаю вас в воскресенье на площадь Ориенто. С балкона королевского дворца я обращусь к Народу и разъясню вашу политику в отношении Испании…
Он улыбнулся, вспомнив стеснительность господ эмиссаров, не пожелавших лицезреть, как над миллионной толпой демонстрантов, запрудивших площадь, реяли плакаты «Бедный ты или богатый, не забудь, что ты испанец!»…
Генерал вернулся к письменному столу, закрыл папку и пока шёл с нею до сейфа, то вслух как клятву произнёс:
Испания никогда не будет задворками Европы! Никогда!
Потом он вызвал дежурного офицера.
; Машину с охраной!
И он отбыл, из резиденции, не особенно привлекая своим кортежем внимание горожан Мадрида

16

Вернувшись после аудиенции, полковник рассказал своим домочадцам о результатах беседы с генералом. Отметил, что вопрос возвращения внука из России не прост, но тот обещал предпринять всё возможное. Даже этой скромной надежде все были рады.
Через неделю после этого сообщения Эльвирита, проезжая мимо министерства Иностранных дел, решила на всякий случай туда заглянуть, полагая, что после визита отца к Генералу могли наметиться сдвиги. Её появление в департаменте, связанных с проблемами эмиграции, вызвало среди незнакомых ей сотрудников пугающее внимание. Она даже решила, что ошиблась дверью кабинета. Но её разуверили, ; госпожа Агиляр пришла именно сюда, а что касается руководителя и некоторых заместителей, то, как важной персоне, ей приватно сообщили: они в отставке или уволены.
С этого дня уже не Эльвирита обивала пороги ведомства, а оно держала её в курсе дела. Чуть позже спецслужбой были затребованы дополнительные материалы, касающиеся жизни Антонио Агиляра, что включало его фотографии, рисунки и другие детские особенности – в том числе любимые игры и даже игрушки, в общем, всё, что было известно о нём его родне, и что он мог сохранить в своей памяти. По этой причине Эльвирита, которая в последний год чаще всех виделась с семьёю своего брата, стала самым надёжным информатором. Почему-то чиновники особенно были рады негативам, которые Эльвирта привезла из Москвы. Ещё она сообщила им очень важную и редкую деталь ; в светло-серых глазах племянника, можно было видеть изумрудные кристаллики. А после того как семью Агиляров, посетили сотрудники Главного управления разведки, которые особенно тщательно ознакомились с их домом и его разными достопримечательностями, которые могли храниться в памяти ребёнка, полковник понял, что с посыла Генерала ведовство серьёзно взялся за дело, и доведёт его до конца…
В среду вечерние газеты в разделе «Новости» сообщили, что по неподтверждённым данным, в аппарате Генерала наметились кадровые перестановки и назначения. Появился новый помощник дивизионный генерал Пабло Алонсо Агиляр – активный фалангист со дня её образования.
Пронырливые газетчики усмотрели в этом особый смысл, если недавний полковник сразу был произведён в звание дивизионного генерала. По этому случаю, в некоторых газетах был помещён его портрет с краткой биографией, из которой следовало, что он не только учился в одном пехотном училище с Генералом, но и в свою бытность они плечом к плечу воевали в северном Марокко против государства Риффов. Предполагалось, что генерал со своею хунтой собирается реформировать Правительственный кабинет…
В пятницу в пять часов вечера генерал Пабло Алонсо Агиляр был принят в том же кабинете. При этом дежурный офицер, пропуская его в кабинет Генерала был подчёркнуто вежлив и не допустил никакой вольности… 
Они поздоровались и без лишних слов отправились вглубь кабинета под сень тропической листвы, где и уселись в мягкие кресла друг против друга, разместив между собою столик с коробкой сигар. Лёгкая улыбка коснулась губ генерала, когда он сказал:
; Когда мне предстоит начинать нечто важное, я неизменно вспоминаю нашу марокканскую компанию, наш окоп и его обстрел артиллерией риффов, а также Господа, который отвёл от нас их снаряд. Я всё же уверен в неких Силах, которые правят человеческими судьбами.
; Могу с тобою согласиться, ; тоже с улыбкой ответил Агиляр. – Должен же смертный, рождённый в день святой Варвары, а она, как известно, покровительница артиллерии, иметь какие-то привилегии? Не так ли, Франциско?
– Может оно и так! – ответил он, и улыбка коснулась его губ. Я ведь не случайно помянул нашего Господа. Уж больно сложная стоит перед нами задача, в суть которой я тебя сейчас введу и которую мы обязаны решить. Если не сможем, то в этом будем сами виноваты – значит, не оправдали надежд Создателя. А потому для его исполнения, как я тебе уже сказал, мне нужны очень надёжные помощники. Ты один из них, Пабло! Можешь отказаться. Я не буду на тебя в обиде, но без таких граждан, как ты мне будет немыслимо трудно, а если честно,…    наверное, и невозможно!
; Я готов, Франциско! Всем чем могу – помогу. Я в твоём полном распоряжении.
Генерал пристально посмотрел на своего подчинённого и Агиляр заметил, что в лице его Главнокомандующего что-то дрогнуло. В этот раз он смотрел тем особым взором человека, который честно несёт бремя ответственности за свои поступки, сказал:
;То о чём мы с тобою будем говорить, а точнее решать, пока будет секретом лишь для очень узкого круга руководителей Фаланги. Позже все узнают, но это уже не будет иметь для нас значения. В них обязательно взыграет инстинкт преданности к национальному вождю, с помощью которого они получили всё, что хотели и даже больше, но то уже в прошлом! Так вот, Пабло, у меня, а стало быть, и у Фаланги перед народом Испании имеется должок и немалый, если вспомнить Гражданскую войну. Но сейчас настало другое время ; каждое европейское государство, где с помощью Америки, а где и сами по себе стараются успеть обустроить свою страну. Мы в их представлении изгои, формально притеснители своего народа, а по сути, просто не принявшие участие в организованной ими Второй мировой войне. Это – к слову!
Как Фалангу не осуждай, но ценою Гражданской войны мы сохранили единство народа и страны. Она, приведя нас к власти, обязывает вспомнить, что Испания не задворки Европы, а государство, которое по уровню промышленного производства и жизни населения обязано быть третьем ; четвёртым государством континента, как минимум! И не за туманом десятилетий, а всего за пять семь лет! Конечно, фалангисты на словах с удовольствием поднимут бокал шампанского за эту идею, а вот работать на неё, засучив рукава, они не станут. Зачем? Им и так хорошо! Принудить их к этому силой не получится, потому что она была приспособлена для другого дела. Перевоспитать тоже невозможно, а вот отстранить их на начальном этапе мы можем. Но здесь следует проявить изрядную хитрость и изворотливость, иногда такт, порою и чрезмерную щедрость.
Пабло Алонсо Агиляр с интересом слушал своего Главнокомандующего, который впервые за все годы их дружбы и службы, как бы снял с себя генеральский мундир и теперь, сидя перед ним и, покуривая сигару, озаботился экономическим престижем Испании.
– И как же ты намериваешься это сделать, Франциско? – спросил его Пабло, искренне поражённый грандиозностью поставленной задачи.
– Для этого есть пути, ; Генерал замолчал, стряхнул пепел с сигары в пепельницу и продолжил.
; Как известно из Истории человечества, государства, не наделённые природными ресурсами, используют займы, под такой процент, который часто похож на кабалу. Это самый простой и самый ненадёжный путь, если хочешь достичь быстрого экономического результата. Но на такой вариант у нас нет времени. Если сегодня, к примеру, нам предложат заём в четыре миллиарда долларов, я больше чем уверен, то от этого финансового ломтя в экономике Испании мы и цента не увидим.
– Ты хочешь сказать, что деньги разворуют?
– Непременно! И вместо того чтобы заниматься делом у нас на шее будут висеть хомут этих долгов, а мы будем охотиться за хитрожопым жульём, которое окажется под надёжным крылом нашей вороватой и продажной юстиции, и государственной коррупции. Поэтому, если мы и будем брать займы, то лишь после того, как основательно прочистим и обновим наши законы и её исполнителей, а они, согласись, изрядно устарели, если были приняты ещё при жизни Адольфа Гитлера и Бенито Муссолини. Но это ещё не всё!
Генерал поднялся с кресла и отправился к сейфу, извлёк из него папку и вернулся обратно.
– С покойным Эмилиано я уже обсуждал эту проблему, точнее с чего нам начинать. И ты знаешь, что он мне посоветовал?
Генерал лукаво посмотрел на Агиляра, стряхнул пепел сигары в пепельницу и только после этого сказал:
; По его мнению, за такой короткий срок поднять экономику страны можно только в одном случае, когда сам Народ будет каждодневно чувствовать улучшение своей жизни. А это возможно лишь тогда, говорил наш Эмилиано, когда успех будет в его руках. Поэтому, во-первых, следует начинать не со строительства каналов, циклопических плотин, и прочих затратных сооружений и даже не с обновления заводов и фабрик, на что уйдёт уйма времени и средств, которых у нас нет, а воспользоваться тем, чем богата Испания. А это её природа – её среднеземноморский климат, её благодатная земля. Всё это без особых затрат можно превратить в туристическую и курортную индустрию, которая вберёт в себя огромное количество населения и не по принуждению, а по его желанию.
Тогда граждане северной Европы, а в будущем и Восточной повезут к нам свою валюту, измеряемую миллиардами долларов, на которую мы и начнём создавать в стране современную промышленность. Вопрос – как заинтересовать этой идеей народ? Как сделать, чтобы появились предприниматели, а это строители кемпингов, гостиниц, отелей, спортивных сооружений, бензоколонок, магазинов, казино и прочего, что будет давать доход?
И я согласился с мнением Эмилиано, который сказал, что это возможно лишь в одном случае, если мы законодательством освободим предпринимателей от разжиревшего и вороватого чиновничества. От нашей коррумпированной бюрократии, любителей дармовщины, и узаконенного воровства. А потому основной закон страны должен быть таков – не мешать строительству новой Испании! Поэтому Фаланга должна взять бюрократию под полный контроль и та должна ежечасно чувствовать её десницу. Этому её учили, и этим она владеет в совершенстве…
Генерал замолчал, потом с улыбкой посмотрел на своего растерявшегося соратника и добавил:
; Вот это дело я хочу поручить тебе, Пабло!
Генерал Агиляр с интересом слушал своего начальника, понимая, что тот всё уже продумал и не ожидает возражений. Короче, он выслушал приказ своего Главнокомандующего. Но, отправляясь к Генералу, он многое мог предвидеть, но только не такой разговор.
– Франциско? – в некотором смятении обратился он к Генералу. – Ты же знаешь, что я не юрист, не финансист. Я до сих пор, к примеру, так и не понял законов работы биржи. Как я могу заняться таким денежным делом, в котором ничего не смыслю?
Генерал улыбнулся.
; Пабло! Ты меня не правильно понял. Тебе не надо будет выдумывать законы, которые не выполняются. Для этого в твоём распоряжении будут  квалифицированные юристы, которые под твоим надзором вряд ли решаться лепить их под жульё и правительственную коррупцию. Они хорошо знают свинцовую тяжесть длани Фаланги, а ты её лучший представитель! Для этого, тебе, как разумному честному человеку, хватит и здравого смысла, чтобы понять ; защищает закон предпринимателя от воровской бюрократии или он им набивает карман узаконенными взятками!
И, наконец, главное, Пабло, ; Закон может быть и очень хорошим, но не будет исполняться или, как это происходит в Советском Союзе, где как ты знаешь «закон, что дышло, куда повернул, туда и вышло»! Но Испанский народ не российский, он не потерпит подобного. Закон с этого года должен существовать в душе каждого испанца, как его жизненная опора.
Генерал замолчал, возможно, подыскивая некий рельефный образ для этой мысли, потом сказал, как отчеканил:
; А для этого ЗАКОН должен быть не вставной челюстью, которая вынимается перед мздоимцем, жуликом и государственным вором будь тот хоть министром обороны, банкиром, или сенатором, а тигриными клыками. Поэтому первейшей задачей будет прочистка прокурорской и судебной власти от коррупции! Наказание ; по законам Гражданской войны и без апелляций и с конфискацией всего наворованного, что всегда легко отличить от честно заработанного. Народ в своей массе должен знать не на словах, а на деле, что Фаланга это орудие прядка в государстве и защитница его строителей! Как говаривала моя матушка Пилар, мужчина должен хорошо владеть своей профессией, а их ты найдёшь.
Генерал улыбнулся и добавил:
; А то в иной стране бывает и так: сельским хозяйством может ведать железнодорожник или воровка, медициной бывший бухгалтер, а образованием и наукой вообще неизвестно кто! Правда, такие ребята бывают преданными и безотказными, но результат такого руководства и дураку понятен. Поэтому подбери себе нужных и грамотных людей. Лучше по принципу ; на десять профессионалов, одного исполнительного преданного дурака, в крайнем случае.
Генерал раскрыл папку, перевернул несколько страничек и продолжил:
; Это лишь первая часть плана экономической стабильности в стране. Ко второй приступим исподволь. Как ты знаешь, под шумок в своё время была проведена, воровская приватизация, которая обобрала страну. А потому в ближайшее время в Правительство потихоньку начнём вводить министров-технократов, а после анализа результатов этой разорительной для страны приватизации крупной собственности, но уже под нашем контролем осуществим национализацию в угоду экономики Испании. Конечно, будет много шума, поскольку будут задеты интересы международных корпораций, банков и прочих экономических структур. Но на это наш ответ будет прост: вы господа хорошо финансово и физически разжирели на воровской приватизации, ; губ генерала коснулась улыбка, ; а потому если хотите, что-то приватизировать мы не возражаем, но не по воровски. А что касается валюты, то она у вас есть. Вы её давно и крупно нашабашали ещё в период воровской приватизации. Так что милости просим к нашему столу, всех способных поднять экономику Испании. И я верю, что через пять-семь лет Испания будет четвёртым государством Европы по промышленному производству не вообще, а на душу населения.
Генерал грустно улыбнулся и добавил:
– Это, Пабло, будет наш с тобою последний бой за Испанию! И мы его должны выиграть! Помнишь, как во время Гражданской войны над окопами фалангистов и республиканцев звучал один и тот же призыв - «Arriba Sana!». Так что смело за дело, генерал!
Однако по лицу своего подчинённого он понял, что тот всё же обескуражен сделанным предложением, а потому и спросил своего старого товарища окопных времён:
; Тебя что-то смущает, Пабло?
– В какой-то мере, да! – ответил генерал Агиляр. – Может не надо начинать так круто? Затронуть сейчас юстицию с её прокуратурой, про коррупцию я даже не говорю, это всё равно, что ткнуть палкой в осиное гнездо! Ты представляешь, как всколыхнётся эта братия, которую мы же и создали и которой теперь хотим укоротить руки? И ты уверен, что она это потерпит?
; В этом ты прав. Но у нас, как и в Гражданской войне, один выход – победить! Если же служить интересам зажравшейся, ни за что не отвечающей, кроме своего кошелька бюрократии, то Испании век не вырваться из бедности, я уже не говорю про нищету, которой у нас сегодня сверх головы! В таком случае мы уподобимся Советской России, где народ не может выбраться их хронической бедности, считай, десятую пятилетку.
Согласен, что за последние десятилетия чиновник не только расплодился сверх всякой меры, но и разжирел за счёт необузданной коррупции и откровенного воровства. Их вполне устраивает движение жизни страны по кругу, а точнее видимость движения. Это как в Советском Союзе сплошь радужные обещания, которые почему-то не уменьшают очереди граждан за самым необходимым. Но такая карусель в перспективе будет способна разрушить любое государство, к примеру, даже такое самодостаточное как советская Россия!
– Но это ты уже напрасно, Франциско! Её мощь в Мире неоспорима! Разве не так? Чтобы там не говорили, пусть ценою неисчислимых жертв, но, она, считай, в одиночку перемолотила германский фашизм и осталась державой, а это многого стоит!
; Против этого я не возражаю, Пабло. Более того, я, на дух, не переносивший коммунистический вонючий Фантом, на котором строился Советский Союз, видит Бог, я не желал победу Нацизму… хотя для человечества «хрен редьки не слаще!» Так, кажется, говорят русские?..
Генерал замолчал, несколько манерно откинулся на спинку кресла, затянулся сигарой, потом выпустил голубую струю ароматного дыма, как бы всем своим видом показав, что деловая часть встречи завершена, и сейчас настало время беседы на разного рода абстрактные темы, потому и продолжил:
; Мне кажется, что в политике вожди, обладающие абсолютной властью, способны очень легко ловиться на дремучих миражах. Исхожу из своего опыта. Такие вожди напоминают акул, которые принимают на крючке кусок тухлятины за живую макрель! Короче, они способны выдавать желаемое за действительное. С этого и начинаются национальные катастрофы! Вожди Совдепии этому хороший пример. Если их послушать, то ещё немного пятилетий и в их государстве потекут молочные реки в кисельных берегах. И подобные несбыточные мечтания, повязанные государственной ложью, они втемяшивают в сознание своего народа. При этом современная коммунистическая власть в России имеет всё те же имперские черты столетнего крепостничества. Их не изменил ни диктатор Ленин, ни диктатор Сталин, да и современные Генсеки в тех же императорских мундирах. А за прошедшие годы большевистских репрессий они так прочистили народ от сомневающихся и здравомыслящих граждан, что теперь Советский Союз является классическим государством, живущим по законам Орды: заработал – проел, построили – разрушил. Опять построили и снова всё в распыл. Причём этот замкнутый круг оказался такой крепости, что его не сумела разорвать ни их Гражданская война, ни военный коммунизм, ни жуткие, неподдающиеся описанию организованные голодовки, ни даже Вторая мировая война. Всякие попытки выйти страны из этой, изнуряющей народы России круговерти, устроенной коммунистическими режимом, пресекаются беспощадно, вплоть до расстрела демонстраций трудящихся как это случилось уже в наше время в одном из промышленных городов России.
Генерал поднялся с кресла и теперь для разминки стал прохаживаться по кабинету. Генерал Агиляр, разглядывая его, отдал должное его сохраняющейся офицерской выправке.
– Но может быть, я и не прав, Пабло. И причина вовсе не в силе коммунистического режима, а в рабской сути самого народа, на хребте которого он так хорошо устроился. Унизительное многовековое крепостничество, которого не было в Европе, приучило народ к тому, что его жизнь, как у собаки, зависит только от его хозяев. Вот он и завёл их себе, которым доверил свои жизни и будущее. А чтобы держать такой народ в повиновении, как ты знаешь, нужен постоянно поддерживать Страх пред Силой, а она у советской Партократии в избытке. Считай, семьдесят процентов годового бюджета Страны уходит на её укрепление и совершенствование! Не тайна, что советский гражданин с заработанного рубля на свою жизнь получает только пятак. Потому в больших городах он беден, а в селениях да колхозах нищ.
; Допустим, Франциско, что ты прав, ; согласился Агиляр. – А если предположить, что однажды Советская экономика не выдержит исторического испытания и рухнет? Что тогда?
Генерал рассмеялся.
– Ты предлагаешь мне фантазировать в области политики? Так это самое неблагодарное дело. Как в шахматах в ней понятен лишь первый ход Е 2 – Е 4, да ещё следующих пяток. Вот и всё. В политике он вроде прост ; это желание власти. Следующий ход уже с вопросом – для чего она нужна и кому? А дальше последует один вопрос за другим, на которые уже и не будет ответа. А значит остаётся метод проб и ошибок, а они могу быть такими, что не приведи Господи…
Понятно, что каков народ такова над ним и власть, точнее, что он ей разрешает. Но если твой вопрос рассмотреть чисто теоретически, то в России может реализоваться один из двух вариантов. Это не моя мысль. Я её извлёк из публикации одного эмигранта господина Ильина, на пароходе выдворенного в Германию из советской России. В его глазах большевики, в общих чертах, безграмотная чекисткая шпана, однажды захватившая власть в России. И понятно, она была не способна совершить, ничего разумного, как только разрушить государство, которое уже в 1913 ; 1915 году было самым богатейшим в мире. Конечно, его озлобленность я воспринимаю, не без удовольствия, но всё же…
; Ты полагаешь, что этот мыслитель изгалялся в своей ненависти к коммунистическим Вождям? – поинтересовался полковник.
– Понимаешь, Пабло, для стороннего человека это выглядит именного так, а как диктатор, я понимаю, о чём он ведёт речь, и поэтому не могу ему отказать в ощущении предвиденья. Конечно, Испания не Советский Союз, но задача разумного политика учиться на чужих ошибках, а не на своих, и в этом смысле его идеи могут послужить и нам…
Так вот вернёмся к размышлениям этого русского философа господина Ильина.
Он утверждает, что первый путь для России будет самым счастливым. Это когда за очень короткое время, лет за пять максимум семь, она станет самым богатым и счастливым государством Мира. Для этого у неё есть всё – и гигантская территория, над которой не заходит Солнце, неисчислимые природные богатствами, талантливый и патологически терпеливый и безотказный в любых делах народ. Именно народ, а не население!
 Но это будет возможно при одном варианте, ; когда российская Имперская элита, вместе со своим паразитирующим чиновничьем аппаратом, будет полностью отстранена от управления великой страною. Тогда к власти могут, придти люди, для которых создание новой и богатой России будет целью и интересом их жизни, а не жаждой обогащения за счёт её грабежа.
Но вот в чём помеха ; за прошедшие многие десятилетия Советская власть от таких граждан методом террора постаралась максимально избавиться. Так ей казалось спокойнее существовать.
Это и понятно, Пабло, потому, что во все времена в России главную ценность составляли не люди, не их таланты и даже не их бытиё, а только Власть с большой буквы! Только она, как величайшая ценность, вбивалась в сознание нищего народа. То, что государство и страна – суть одного, в принципе, неверно.
Поэтому, Пабло, этот путь из мира благостных фантазий. Думается, и сам философ господин Ильин в него не верил. К тому же всякая новая власть, всегда имеет преемственность от старой, а это, значит, от глаз народа закрыты все архивы с её ошибками и преступлениями, а значит, за них не будет покаяния власти перед народом, а без него, без покаяния, как ты и сам знаешь по нашему опыту, ничего в государстве не изменится…
Поэтому получится прощё и хуже. При экономическом обломе и интеллектуальной прочистке русской нации коммунистической Партией, у власти, непременно, окажутся те же бессовестные и жадные до земных благ члены ЦК КПСС, их плохо образованная обкомо-райкомовская номенклатура с энергичными мальчиками из руководства Комсомола и Профсоюзов…
Вот тогда для них откроются, неимоверные по своим масштабам возможности узаконенного грабежа страны в пользу личного обогащения! Новая, всё опутывающая страну бюрократия, будет служить лишь одному закону – закону личной наживы! А народам России достанутся лишь крошки от разгульного пиршества новоявленных Триумфаторов, и по-прежнему останется главное – Имперская власть, декорированная рваной тогой под так называемую европейскую демократию.
Иными словами, их «Капитализм», а другого просто пока не придумано, вобрав в себя самые худшие черты капитализма, от которого европейские страны давно освободились, образует такой гибрид экономики, от которого Россия уйдёт в глубокую стагнацию. А её новые вожди со своею плутократией, опять начнут кормить народ обещаниями лучшей жизни за горизонтами очередных уже не пятилеток, а семилеток, шестилеток и десятилеток!
Генерал улыбнулся и добавил:
; Но, если это произойдёт, то наворованная ими валюта, не минует Испанию, и будет оседать на наших курортах, в её недвижимости и банках. Так что в накладе мы не останемся при любых российских экономических катаклизмах.
Но на основе нашего с тобою опыта, Пабло, не исключаю и более худшего варианта. Это имел в виду и господин Ильин, когда власть окажется в руках военно-сыскного аппарата. Вот он то, по причине своей уже абсолютной некомпетентности в экономике, отсутствия в их мозгах исторического видения будущего, и опираясь только на разжиревшую от «законного» взяточничества военную бюрократию, тоже будет заботиться лишь о личном обогащении. По своей сути это будет преступная копия нашей Фаланги. Но с одной принципиальной разницей. Мы создавали её в гнилое для Испании время. Это раз. У нас и миллионной доли не было тех богатств, которые имеет Россия. Это два. К тому же у нас не вечный режим диктатуры! Это три.
При всей его жёсткости, издержках, за которые, как я уже сказал, мы в ответе перед Господом, она является лишь временной формой правления в Испании потому, что мы честно следуем девизу «Испания для испанцев» и за него платили и своими жизнями.
Их же коммунистический режим всё получит задарма, а потому «Россия для россиян!» или «Бедный ты или богатый – помни, что ты россиянин!» будут для них пустым звуком.
– И ты думаешь, что русский народ стерпит их любые экономические кульбиты? – спросил полковник.
– А почему нет? Он знавал и худшие времена. Его ведь давно уже отучили от мысли, что в такой стране как Россия, чтобы поднять жизни человека до достойного уровня, вовсе не нужны многие пятилетия, а тем более десятилетия – хватит и четырёх – восьми лет и она на коне. Если, конечно, не строить египетских пирамид, сжирающих гигантские ресурсы, задарма не снабжать оружием страны, которые со временем покажут Советам свою жопу, не ломать то, что ещё может служить годы, не уничтожать того, что тебе не принадлежит, и главное не воровать миллиарды из государственной казны!
Другое дело, что эта будущая военно-сыскная рать, почуяв аромат абсолютизма, обязательно попадёт в ловушку иллюзий своей силы. Нечто похожее на прыгуна, которому с десяти метровой вышки, померещилось, что бассейн наполнен водою.
И дело не в том, что они повально глупые люди. Просто они приспособлены для другой работы. А для того, чтобы превратить Россию в благополучное и процветающее государство у них полностью отсутствует главное ; видение её будущего, потому что их политическое кредо только Сила, а это значит всё пойдёт по-прежнему ; по кругу…
Они не поймут, что время будет убойно работать против них, а значит и России. И рано или поздно страна окажется зажатой между энергичной и знающей чего она хочет Европой на Западе и Великой китайской стеною на Востоке. Короче – им не удастся сохранить Россию как цивилизацию. Не помогут ни закупленные или ворованные сверхновые военные технологии, ни огромная армия, состоящая из не очень здоровых и грамотных солдат, ни атомные подводные лодки с ракетами. Потому что Миру понадобятся совсем другие приоритеты ; мощная наука, а не только инженерные разработки, хорошее образование и современная медицина, сверхновые лекарства против сверхновых болезней, чистая вода и чистый воздух, и даже профессора, научившиеся говорить по-английски, пусть и с китайским акцентом.
И тогда вся её военная мощь, на которую будут рассчитывать новые реформаторы в генеральских погонах, оседлавшие экономическую карусель России, станет бессильной против ползучей из-за рубежа всё поглощающей экономики капиталистических стран, которая без физического насилия, экономически пластично займёт территорию от моря Баренцова до океана Тихого, именуемую Россией.
– Ты серьёзно так считаешь? – спросил Пабло, обескураженный таким мрачным будущим державы, которая по своей военной ударной мощи, возможно, не уступает США.
Генерал улыбнулся.
– Считай, как хочешь. Может всё будет и по-другому. Но в политике, Пабло, как и в жизни, за всё нужно не только платить, но ещё и платить вовремя. А цену такой задержке ты знаешь не хуже меня.
За минувшие полвека Россия только накачивала свои мускулы ядерной мощью, а это для такой богатой страны как Россия, согласись, слишком мало! Космические полёты, ядерная мощь и очень бедный народ, с устойчиво деградирующей медициной, образованием и наукой, равнодушное население. Об этом ли мечтал изгнанник господин Ильин? Но воспринимать подобные суждения в политике всерьёз, всё равно, что выслушивать прогуливающего с тобою под ручку писателя, который рассказывает о своём ещё ненаписанном романе. Судьба России – ещё за горизонтами десятилетия и ведома лишь Богу. А тут государства Европы ещё сами никак не разберутся между собою, кто главнее, а в далёком и плодовитом Китае пока все повально ходят в затянутых по горло стандартных синих спецовках со значками Великого кормчего, а на обед у них только горстка риса. Так что время для России ещё терпит! Но только пока! Хотелось бы взглянуть не на то, в какую яму провалится экономика России, а каким путём эта, когда-то великая страна, я не имею в виду только её большую территорию, будет выбираться на свет божий. Но, к сожалению, ни того, ни другого, нам не узнать!..
Если для генерала судьба России, была сутью более чем абстрактной, то для дивизионного генерала Пабло Алонсо Агиляра, она существовала в облике его младшего сына Артемио и его семьи, из которой, возможно, остался в живых лишь Антонио. Потому в памяти возник его сват Александро Окаёмов, которого так и не миновала пуля созидателей светлого Будущего. Это он, однажды, на прощание, как бы извиняясь за свою великую страну, процитировал какого-то русского философа:
; Знаете, Пабло, ; сказал он ему, ; есть что-то мучительное в русской судьбе. Только в этом виноваты мы сами. И пока русский народ своею душою этого не поймём, так и будет тащить на своём горбу этот крест – обиженных и угнетённых, и это не недостойно такой страны как Россия, над которой не заходит Солнце...

С похорон генерала Эмилиано Вентуры бывший полковник, а теперь дивизионный генерал Пабло Алонсо Агилр вернулся с ощущением человека, у которого вчера было как бы всё, а теперь он гол как сокол. Он поднялся в свой кабинет и, не переодеваясь, что не любил, устало рухнул в мягкое кресло, с которого через открытое окно было виден на небе догорающий закат.
Пожалуй, впервые он пожалел, что не завёл себе собаку. Именно в такие минуты умный пёс понимает, что его хозяину не очень хорошо и тот, положив голову на его колени, преданно глядя в его глаза, как бы мысленно сообщает ему: не горюй я с тобою, всё образуется.
Эмилиано лет пять назад заимел такого преданного товарища в виде лопоухого худого от голода щенка, который холодной осенью рыжим комочком грелся под остывающим двигателем его автомобиля. Со временем щенок превратился в лохматого доброго пса по кличке «Рони», который его всегда встречал радостным лаем, когда он приходил к Эмилиано. Теперь его хозяина нет, и не будет, чуть позже это поймёт его собачья душа. Наверное, собаки в отличие от людей никогда не примиряются с исчезновением своего хозяина, в этом трагедия их собачьей души.
Потом он подумал, что если вдруг «Рони» окажется семье Эмилиано в тягость, он бы с удовольствием взял бы его в свою семью, тем более, что для собаки он свой, коли в каждый приход чем-то всегда его потчевал. Пожалуй, на всякий  случай надо им намекнуть.
Его мысли текли неотступно и медленно, как катафалк, на котором увезли тело генерала Эмилиано Вентура на кладбище…
 
Когда-то ещё не окончившие пехотную Академию эта троица, была очень дружна. Душою их маленькой компании был галантный красавец Эмилиано. Он отлично играл на гитаре, а поскольку ещё в детстве получил домашнее музыкальное образование, то при случае мог показать себя неплохим пианистом, как при исполнении классики, так и в джазовых импровизациях.
Третьим в их компании был Франциско, который в отличие от них, воспринимал воинскую службу скорее как труд с его неизменным потом и мозолями на руках. И, что многих удивляло, он находил в повседневном напряжении определенное удовольствие, похожее на то, который испытывает альпинист, по собственной воле висящий над пропастью или бегун марафонец, на дистанции выдираясь из последних сил.
Может быть поэтому, какая бы расхлябанная рота, а то и батальон не попадали под его командование всё довольно быстро приходило в должный порядок. А вид невысокого, с приятными чертами лица офицера в всегда тщательно отглаженном френче, туго перетянутым ремнями, заставлял, что называется трепетать своих подчинённых.
Насколько он помнил, Франциско никогда не повышал голоса. Но всякий говоривший с ним, хотел он того или нет, непременно примагничивался к его взгляду, который в комбинации с какой-то странной плавающей усмешкой на его слегка полноватых губах были выразительнее его слов.
Если офицерская молодёжь жила в ожидании славы или хотя бы интересных грядущих дел, в решении которых фактор возможной смерти по молодости лет вообще не учитывался, то Франциско напротив воспринимал воинскую жизнь, как труд и достаточно рискованный.
Его трудолюбие и преданность делу были так выразительны и вместе с тем так бескорыстны, что высшее начальство, в качестве примера для молодых продвигало его по служебной лестнице быстрее. При удобном случае, присваивая очередное воинское звание
Хотя в Африканской компании в Марокко риффы нанесли испанской армии поражение, если не сказать больше, но и тогда Франциско сумел отличиться в боях и стать капитаном.
Впрочем, война с республикой Риффов, не без помощи французской армии, довольно быстро завершилась полным разгромом армии Абд-аль-Керима и они, так и не успев проявить себя героями, теперь ублажали сердца молодых девиц по-прежнему в звании лейтенантов, правда, уже хорошо и даже слишком хорошо обстрелянных.
Как дети достаточно обеспеченных родителей, они вовсе не завидовали его карьере, отдавая должное, прежде всего дружбе и сердечности отношений. Это не могло пройти мимо внимательных глаз капитана Франциско, а потому, как только он был переведён в Инспекторскую службу военного ведомств, он тотчас зачислил туда Эмилиано и его.
Конечно, лейтенант Пабло Агиляр мог отказаться от этой должности, связанной с длительными, но интересными для него служебными командировками. Но это не было ему в тягость, а вращение в среде высших офицеров армии в перспективе могло содействовать его карьере, которая во многом зависела от их благожелательного расположения...
Изабель, воспитанная в духе сельской патриархальной жизни, в которой главенствовал примат семейного очага, оставалось лишь печально смотрела на своего мужа, отбывающего в очередной инспекторский вояж.
В день отъезда, одарив её нежным поцелуем, он приветливо улыбался из окна служебного автомобиля, махнув на прощание ладошкой. И если молчаливые укоризненные взгляды Изабель по прошествии какого-то времени в его душе без остатка истаивали, то приникшее при прощании к его мундиру тёплое тельце его сына или дочки оставалось в нём надолго неким упрёком, который порою напоминал о себе и не всегда к месту.
Порфирио был его первенец, потом появились две дочки, Глория и Эльвирита и последним был Артемио. По мере того, как дети начинали взрослеть, он начал ощущать, что они требуют и его личного участия в воспитании.
Так он считал. Но под этими благими мыслями была скрыта обычная мужская эгоистичность, которая выражалась в одном: ему было просто интересно с ними проводить своё время.
Теперь, возвращаясь из своей очередной поездки, он думал не только о милой Изабель или её вкусных обедах. Он думал о сияющей мордашке Порфирио, с которым можно будет запускать воздушного змея, а по туго звенящей от натяга бечеве, отправлять ввысь, склеенные слюною разноцветные бумажные колечки, которые, разомкнувшись на ветру и кружась цветными бабочками, опадали с высоты на землю.
Было и другое занятие. С помощью рогатки запускать в небо самодельные фанерные самолётики. В зависимости от изгиба крыльев они могли плавно описать в небе круг или даже сделать мёртвую петлю, а то и возвратиться к их ногам как бумеранг. Но это было нежелательно, - модель, потеряв управление, могла приземлиться на хрупкое крыло и тогда к их огорчению, приходилось срочно возвращаться домой для её ремонта.
Пока Порфирио занимался своими играми, он ложился на траву и бездумно смотрел в синее небо, на плывущие с Атлантического океана белоснежные и медлительные, как айсберги облака.
От тех времён, которые как оказалось позже, были самыми счастливыми в их жизни, в памяти сохранилось щебетание птиц в зелёном мареве посевов, запах цветущих трав и тишина, а вот о чём он тогда говорил с сыном, память не сохранила. Но он благодарен и тому, что осталось.
Повзрослев, ему шёл десятый год, когда Порфирио оценил строгое изящество отутюженного военного мундира отца, запах кожаных ремней портупеи и кобуры, к которой стал приглядываться.
Однажды полковник случайно увидел, как сын, выдвинув не закрытый на замок ящик его письменного стола, достал пистолет и, держа этот смертельно опасный для ребёнка инструмент, стал его вертеть. Он с замиранием сердца следил за этими манипуляциями и, проклинал свою неосмотрительность, теперь боялся своим голосом испугать сына. Но Порфирио насладившись видом оружия, аккуратно убрал пистолет на место и ушёл из отцовского кабинета.
Вот тогда он и решил ради безопасности сына, по-настоящему познакомить его с оружием. И вскорости, это было в воскресный день, закончив обед, он обратился к Порфирио с вопросом:
- А не хотел бы ты, сын мой, пострелять из пистолета?
От такой возможности, давно живущей в его душе, мальчишка даже покраснел. Зато Изабель, услышав подобное, просто взвинтилась от возмущения. Поняв, что муж вмешивается в прерогативы её воспитания, она незамедлительно выдала всё, что думает по этому вопросу, решив воспользоваться даже слезами, самым убойным аргументом, против которого он вряд ли устоял. Но он её опередил, сказав с улыбкой:
- Не волнуйся! Ну что ты? Разве Порфирио не мужчина? А раз так, то он должен уметь обращаться с оружием, а не то по безграмотности, однажды, с ним может случиться большая беда. Или я ошибаюсь?
Последний аргумент для Изабель был решающим и она, скрепя сердце, дала согласие.
Выйдя из-за стола, они пошли в его кабинет. Там он достал пистолет, и, отведя ствол в сторону, вынул обойму.
- А вот теперь, - сказал он, обращаясь к сыну, - в пистолете остался последний самый опасный патрон, который в стволе. О нём всегда помни!
Он откинул предохранитель и резко взвёл пружину, отчего патрон, вспыхнув золотой искоркой, отлетел в сторону, на поиски которого тотчас кинулся Порфирио.
В тот день сын всласть научился разбирать и собирать пистолет, целиться и даже щёлкать курком и тем вполне утолил свою жажду к оружию.
- Для начала хватит, - сказал он сыну, - в назначенный день мы займёмся стрельбою.
Глядя в его удивлённые глаза, он так и не понял, желал ли он этого вообще. Во всяком случае, ему тогда показалось, что Порфирио заранее побаивается пистолетного выстрела но, пересилив свой страх, согласился.
В следующее воскресенье, они отправились вглубь сада, где был каменный сарай, в котором при старых хозяевах занимались виноделием, а теперь он превратился в склад ненужных вещей, основную массу которых составляли пустые бутылки когда-то коллекционных вин. Отобрав пяток из них, они зашли за стену сарая и, поставив друг на друга два чурбака, и установили на них в качестве мишени две бутылки. Отсчитав двадцать шагов, он провел носком сапога по земле черту и подозвал к ней сына.
- Попробуй, Порфирио, попасть в бутылку. Как прицеливаться я тебе показывал.
Он вложил в его ладонь пистолет и остался стоять рядом. Порфирио взял его обеими руками и, прищурив глаз, стал целиться.
- Плавно спускай курок, сынок, - тихо сказал он ему, – мягко, мягко! – Целься недолго. Иначе рука устанет, и ты промахнёшься.
По тому, как водило ствол «вальтера» в руках сына, он подумал, что это оружие ещё тяжеловато для детских рук.
Когда грохнул выстрел, и Порфирио окутала зыбкая кисея голубого дыма, он понял, что это промах.
- Не попал! - огорчённо воскликнул Порфирио.
Он расстроено смотрел на отца, ожидая осуждающего замечания.
- Не всё сразу, сынок. Тут нужна твёрдость и натренированность руки, а это не у всякого взрослого имеется, а ты ещё мальчик, так что не горюй. Попробуй ещё раз.
И тут ему в голову пришла нелепая идея, о которой он потом будет жалеть всю свою жизнь. Он решил загадать, - если сейчас Порфирио выстрелом разнесёт бутылку вдребезги, то жизнь его будет долгой и удачливой.
- А если он опять промахнётся? - спросил его Кто-то. - Тогда что?
- А этого не должно быть! - самонадеянно ответил он Кому-то.
- Ишь, ты какой! – ответил ему Кто-то. – Хочешь знать Судьбу сына наперёд, а разве ты не знаешь, что за всё надо платить? Или ты забыл об этом, полковник?
- А чем? Сыном? Собою? - спросил он Того, но ответа не  последовало.
Порфирио поднял пистолет.
- Лучше целься, мой мальчик, - как заклинание повторил он про себя, - ради Бога не торопись!
И уже вслух сказал, - как приказал: – Если рука устала, то опусти её вниз, пусть отдохнёт.
Прфирио так и сделал и только потом выстрелил. После рези в ушах от выстрела, возникшая тишина для полковника была особенно мучительна. В его душу вползла какая-то обжигающая печаль, может быть потому, что в этой странной игре с миром мистики, в существование которой тайно верил, он поставил на кон судьбу сына. И не проиграл ли он её?
Он помнит, что от этих мыслей его оторвал восторженный крик сына:
- Попал! Попал!
Действительно, одна бутылка, покачавшись, лениво завалилась набок и скатилась с чурбака, то ли от лёгкого бокового касания её пулей, то ли от струи воздуха. Он грустно улыбнулся и, чтобы совсем не расстраивать сынишку, ласково прижав его к себе, сказал:
– Молодец! Видишь! Ты уже со второго выстрела её опрокинул, а то, что она не разбилась это пока нам неважно!
«Я хочу отыграть хорошую долю своему сыну, - мысленно сказал он Кому-то. - Три пули на три бутылки!»
«Идёт! - ответил ему Кто-то, - но только с  двадцати пяти метров».
 Он помнит, что подозвал к себе Порфирио и попросил поставить на чурбаки три пузатых бутылки, а потом сказал ему:
- Вот смотри, сынок, как надо стрелять.
А Порфирио спросил:
- Па! Но это далеко! И ты попадёшь что ли?
Он не ответил, потому что промахнуться не имел права.
Надо заметить, что полковник уже давно исчерпал всякий интерес к стрельбе, и теперь ввязавшись в это странное соревнование, выдуманное им, вдруг понял, что переоценил свои силы.
Когда-то он метко стрелял, но то время прошло и теперь, совмещая мушку ствола с прорезью прицела, он понял, что попасть в эти пузатые ёмкости будет не только трудно, но очень трудно. В это мгновение он как бы утратил человеческий разум, отдаваясь некой неясной ему Силе, которую он призвал себе в помощь. Поминал ли он тогда Бога? Этого он не помнит. Он только чувствовал, как гулко бьётся в его груди сердце и мешает ему целиться. Парфирио, заметив его волнение, с удивлёнием смотрел на отца.
А он сказал себе:
- Надо успокоиться!
И опустил пистолет, как дуэлянт, у которого есть право лишь на один выстрел. Он вновь начал плавно поднимать пистолет, который лишь на мгновение замер в его руке и тотчас грохот выстрела смешался со звоном вдребезги разбившейся бутылки.
– Ну, Па, ты даёшь!!! Метко же ты стреляешь! - восхитился Порфирио.
А он тогда с тоскою подумал, чувствуя, как у него вспотела спина:
«А ведь ещё осталось две выстрела и надо хорошо выложиться, чтобы не проиграть».
Три удачных выстрела достались ему тяжело. Это он понял по тому, как у него дрожали руки, когда они с Порфирио собирали в мусорное ведро стеклянные осколки...
- На сегодня хватит, - сказал он, почувствовав, как сразу устал, отыгрывая удачливую Судьбу сыну. - Хороший солдат всегда бережёт свои боеприпасы, а мы с тобою солдаты неплохие. Верно, сынок?
И потому, как благодарно сжалась его ладошка в его руке, он понял, что сын с ним согласен…
И всё же, нерасстрелянная сыном бутылка, осталась в его душе памятной отметиной. И когда полковнику Пабло Алонсо Агиляру сообщили скорбную весть, что его старший сын Порфирио погиб под Теруэлью вместе со своею батареей, которую смела шестая Интернациональная бригада под командованием генерала Мате Залка, она напомнила о себе ржавой иглой, когда-то вонзившись в его сердце, чтобы остаться в нём навсегда...
Сейчас, стоя на террасе и отрешившись от окружающего его мира, он как бы с высоты бредущих по небу облаков рассматривал тот далёкий и в чём-то странный день с той же остротою ощущая печаль оставшуюся от того мистического эксперимента, в котором участниками были не только он и его сын, но и ещё кто-то Третий, который всё за них и решил.
Но можно ли это шуточное гадание (попадёт – не попадёт!) связывать с судьбою сына?
- Попал или промахнулся мальчишка в пузатую бутылку из-под малаги. Что из того? Чушь какая-то.
Но только сейчас он ощутил, как хрупка и ненадёжна вся эта человеческая квинтэссенция души. Он понял, как она легко подвергается эрозии от дыхания окружающую её мира и мистики.
Полковнику вдруг стало холодно. Он встал в подошёл к своему письменному столу и, взяв сигару, закурил, полагая, что это даст ему успокоение или хотя бы изменит ход его мыслей. Но ничего не получилось, они по-прежнему были связаны с Порфирио.
- Вот вырос сын, - размышлял он, - мог бы учиться в Университете, но из любви к отцу и его делу отправился в военную Академию. Приезжал, - уезжал. Наверное, были с ним какие-то разговоры. Вот только о чём? Наверное, много чего было, а вот память удивительно подробно сохранила именно этот чудесный, безоблачный день с голубыми тенями и ещё плотную ладошку сына, зажатую в его руке, когда они возвращались домой. И ещё смех, и жадную ребячью радость от первой в его жизни стрельбы из настоящего оружия по неживым целям...
- Па! - возбуждённо говорил ему сын, пока они шли по саду к дому, - а как ты эти бутылки все вдрызг! Ну, Па, ты и меткач! Ну, и меткач!..
Может быть, в памяти и сохранился этот день так ясно, ещё и потому, что он в его сознании неотделим от последнего дня жизни сына и его последнего выстрела перед тем, как лечь ему и его канонирам в землю под Теруэлью. И теперь сидя в кабинете, как бы загнанный в угол своими воспоминаниями, он по-детски жаловался сам себе, что не успел насмотреться на своих сыновей, и разбазарил ни весть на что время, отпущенное Богом на общение с ними.
А ведь получилось по его же глупости, по вере, что время жизни так безмерно, что его на всё хватит! Эта и была его главная ошибка. Время действительно не имеет ни начала, ни конца, но именно в него так уютно укладываются все Вселенские трагедии, в которых человек лишь их материал, потому что жизнь человека, в этом бескрайнем потоке Времени - лишь мгновение, после которого остаются только моря, горы, звёзды и вся Вселенная...

17

Вот так и началась в июле 1936 года Гражданская война. А разве они, офицеры, которые подержали военный мятеж, знали, чем это для них кончится? Они полагали, что за это не придётся платить? Нет, конечно. А если это и подразумевалось, то очень туманно и к себе не имело отношения. Потом, когда начнётся заварушка, где есть и твоя толика участия тебя не спросят: желал ли ты её или это только казалось?
Во всяком случае, полковник Пабло Алонсо Агиляр заплатил за свой интерес к «чистому небу Испании» по высокому счёту. И сейчас появление в их жизни ни с того, ни с сего в далёкой России внука, не есть ли это возвращение части этой великой цены?..
Его старший сын Порфрио был его единомышленником почти во всём. Может быть, поэтому, потеряв его, в минуты своего душевного одиночества он мысленно обращался к нему, как бы ища в своих сомнениях у него поддержку. Но от этих устремлений к прошлой жизни ему делалось ещё тоскливее, когда помимо его воли, представал перед ним не только единомышленник, а просто враг - его младший сын Артемио. Конечно, слово «враг» он давно заменил на «противник», но ведь себя не обманешь? И потом кто знает, как бы повернулась жизнь Артемио и его семьи, не окажись он в Республиканской армии?
Вспоминая своих сыновей известно и безвестно погибших, он каждый раз замечал их различие, которое, казалось, должно было померкнуть за гранью их жизни. Но нет, - этого не случилось. Он знал, что на это были причины…
Порфирио, как и он сам, не особенно вникал в суть происходящих в стране политических схваток, воспринимая их как естественную рябь от ветров европейских событий. Артемио наоборот жаждал от них глобальных изменений, искренне полагая, что только их реализация откроет новые горизонты для Испании. И эти две несовместимые концепции, опалённые жаром их Веры, должен был примерить в своей душе он, их отец. И, когда отполыхала Гражданская война в Испании, а потом за Пиренеями угас смерч Второй мировой войны, многое стало ему ясным.
Он понял главное – победа доморощенного российского Коммунизма с его немыслимыми человеческими жертвами во имя Миража Вселенского благоденствия и его двойник - Нацизм есть неизбежный путь цивилизации в могилу. Схватка этих двух титанов ХХ века- смертельно ядовитых пауков стоила жизням миллионов людей не только Европы. А потому постижение этой истины было для него мучительным и то, что в Мире не он один такой, не было для него утешением…
Теперь, листая страницы своей прожитой жизни, он в который раз винил себя в том, что в гибельности судьбы своего младшего сына Артемио есть и его вина и, может, быть главная. Но она была какая-то туманная, сложенная из мелких множеств разных сюжетов.
И то, что Артемио отказался от военной карьеры, а предпочёл ей Университет, а потом, окончив его, не остался в Мадриде, а нашёл себе работу далеко от дома - в Бильбао, тоже была его вина. А может, её не было? Но так ему хотелось думать. Ведь, в конечном счёте, есть ещё и Судьба. И всё же такое трусливое объяснение его не устраивало. В одном у него не было сомнений, - он любил своего младшего сына не меньше чем остальных детей. К тому времени, когда Артемио взрослел, он не часто бывал дома, то святая правда. А те короткие встречи между его командировками и учёбой сына в Университете оставляли им слишком мало времени, чтобы можно было поговорить о чём-то для них главном. Только спустя много лет он поймёт, что у него с сыном это «главное» было слишком разным, и это была одна из причин, из-за которой доктор медицины Артемио Агиляр отбыл заниматься медицинской практикой в Бильбао, а не остался дома в Мадриде.
Тогда он не придал этому особого значения, полагая, что сын уже вырос и хочет естественной свободы, а не постоянных, хотя и добросердечных знаков внимания со стороны своих близких, как к самому младшему члену семьи. Больше всех отъездом сына была расстроена Изабель, которая стала упрекать его в том, что он плохой отец, если не помог найти сыну место врача в Мадриде. Однако с этим он не согласился. Артемио со своей биографией мог устроиться в хороший военный госпиталь, но для этого нужно было лишь его желание и не более того, а то, что он выбрал практику в Бильбао, это был его выбор и только его. Изабель сначала расстраивалась, но потом успокоилась, чему помогли Глория и Эльвирита, да и Порфирио поддержал желание брата, сказав:
- В конечном счёте, это выбор мужчины и с этим следует считаться. Он же не в Индию отправляется, а только в Бильбао!
Однажды, после одной весьма длительной инспекционной командировки, связанной с военными манёврами, он вернулся домой под самое Рождество, полагая, что застанет своё семейство в полном сборе. К его сожалению Изабель, решив, что муж не явится к  празднику, отбыла с дочерьми погостить к своему отцу в его поместье. Что же касалось сыновей, то и они в этот день были в своих компаниях. Так что, заявившись домой он оказался в положении холостяка.
Не любя одиночества и в тоже время не испытывая удовольствия в малознакомых компаниях, он решил позвонить Эмилиано Вентуре, что бы выяснить предпраздничную ситуацию.
Эмилиано, услышав, что он в Мадриде, очень этому обрадовался и тотчас затребовал его к себе домой, сообщив, что к нему с минуты на минуту прибудет компания офицеров, которых он хорошо знает, а напротив его уже сидит Франциско и попивает аперитив. Потом трубку взял Франциско:
- Пабло! - сказал он своим глуховатым голосом, - раз ты один, то немедленно приезжай. Во-первых, давно не виделись, а потом есть о чём поговорить.
Эмилиано его встретил, и они прошли в кабинет, где уже были Хуан Вальдавия, Герман Тренса, генералы Мола и Годед. Чуть позже заявился деловой человек Дельгадо в сопровождении полковника Варела. Пока ожидали прибытия остальных гостей, Герман Тренса в подробностях описывал своё впечатление от встречи, которое устроило высшее руководство Рейха делегации офицеров из Испании и Италии.
Впрочем, Франциско, покуривая сигару, с какой-то затаённой ухмылкой наблюдал за разгоревшимися под воздействия вина спорами своих братьев по оружию о мировом переустройстве в Европе.
Ему тогда показалось, что эту дискуссию спровоцировал сам Франциско, сказав, что Правительство страны всего лишь фанерная времянка, которая при небольшом ветре будет снесена.
 Политические умозаключения его друга, по большому счёту, не интересовали, а потому в памяти от того вечера осталась коллекция хороших вин да странный разговор с Эмилиано, которому он не придал никакого значения, - а зря!
Эмилиано, отведя его в сторонку, чтобы не слышали другие гости, спросил его, в курсе ли он того, что два студента - медика, а точнее два охламона - мой Энрике и твой Артемио занялись политическим образованием марксистского толка?
- Ну, что тут такого, – весело ответил он ему тогда, - молодо-зелено. – Перебродит и всё встанет на место, лишь бы прилежно учились.
- А вот за это я не поручусь, - ответил Эмилиано...
Однажды вечером, когда семья собралась за чаем, полковник, листая вечернюю газету, наткнулся на статейку, в которой очередной теоретик социального прогресса страны напористо доказывал, что всю землю следует отдать крестьянам, так сказать, для лучшего.
- Ты смотри, Артемио, - обратился он к сыну, - какие  милые идеи предлагает не то социалист, не то коммунист. Тем, у кого отберут землю, дадут откупного в двадцать пять акров, с условием, если они сами. будут её обрабатывать! Каково?
 Хотя семья Агиляров не имела в личном пользовании ни акра земли, но было известно, что его тесть дон Максимилиано, на этот счёт был богат, а стало быть, и его дочь Изабель, да и внуки не будут забыты. Артемио уже заканчивая трапезу и, не поднимая глаз от тарелки со сладким пирогом, произнёс:
-А собственно чего тебе не нравится? Всё правильно, Па.
-Что правильно? - не понял полковник.
-Разве справедливо одним всё, а другим ничего!
-То есть как? - опешил он, - а… как же твой дед дон Максимилиано?
-Не следует прямолинейно воспринимать текст этой статьи, - ответил сын, - у дедушки останутся двадцать, а может и все пятьдесят акров, которые он может сдавать в аренду.
- Ничего себе! - выдавил из себя полковник и растерянно посмотрел на сына. - А тебе не кажется, сынок, что такой делёж есть нарушение исконных прав человека на частную собственность?
- Нет, не кажется, - ответил Артемио, заканчивая чаепитие и выходя из-за стола. - Должна быть справедливость. В конечном счёте, земля собственность не только одних грандов.
Потом добавил: - Испания принадлежит всему народу, а не только избранным, неизвестно по каким законам или даже правилам!
- Может быть, ты мне ещё расскажешь о равенстве и Всемирном братстве, о котором на митингах в шаманском экстазе вещают профессиональные кликуши? Ты, что действительно им веришь?
Артемио улыбнулся:
- Па! Дело не в них, а в том, что Мир меняется. Это реальность и с ней следует считаться, даже если это кому-то и не нравится!
От этих лаконичных формулировок и той интонации, которая не допускала в их правоте никаких сомнений, на полковника пахнуло зябкостью как из сырого подвала.
Антонио уже покинул гостиную, а полковник ещё ежился от этого холода, и причина была вовсе не в гипотетической потере акров земли его тестя, а в чём-то более важном, по крайней мере, для него…
Он тогда впервые подумал о том, что если случится, не дай Бог, какая заварушка, то по какую сторону окажется его младший сын? С Порфирио ясно - с отцом, а вот с ним – нет! Тогда, глядя на уходившего сына, ему хотелось его остановить и сказать, что всё это не так. Равенство людей должно быть, прежде всего, перед законом, а талант, мастерство в каком-то деле, да и многое другое будет у всех людей разными, следовательно, то равенство, о котором ты мечтаешь, никогда не сбудется, сколько не талдычили об этом Пасионарии. Но этого он не сказал, почувствовав начало внутреннего отчуждение сына. Тогда он ещё сам не понял, сколь заразна и разрушительна эта коммунистическая Религия, спекулирующая на мечтаниях Человечества о всеобщем Благоденствии, но отторгающая во имя их моральные основы человеческого бытия...
Хотя они ежедневно встречались за завтраком и ужином, а по воскресным дням и за обедом, полковник больше не касался политических событий, которые газеты ежедневно выплёскивали на всеобщее обозрение. И тем не менее...
Как-то вечером возьми да спроси у сына о его делах в Университете.
- По-разному!- скупо ответил тот.
- Это как понять?
- Да на всё время не хватает!
- Странно! - удивился полковник. - Всем хватает, а тебе нет?
- Это потому, что помимо занятий у меня есть ещё партийная работа!
-А на чёрта она тебе сдалась, если не хватает времени на главное, - на учёбу?
Усмехнувшись, добавил:
-Тем более, когда Народный фронт проведёт национализацию всего и вся, тебе придётся зарабатывать хлеб насущный мастерством врача, а не партийной работой! По моему уразумению, следует, прежде всего, думать, как стать хорошим врачом, специалистом своего дела. Или я ошибаюсь?
Артемио уловил в ответе отца нотку раздражения, но спросил сдержанно:
- Так ты против того, чтобы я занимался политикой?
- Да какая у вас там политика?! Собрались великовозрастные мальчишки и как промокашки впитываете марксистскую ересь разных кликуш. Я допускаю, что к ним как всегда тянет малограмотных, но вы то вроде не дураки. Мне кажется, что цивилизованный Мир уже усвоил, что у человека есть только одна Идея. Можешь считать её даже национальной - это зарабатывать деньги для достойной жизни, любить свою семью и не грубить полицейскому! Вот и вся премудрость нормального бытия!
- Поживём, увидим, - уклончиво ответил Артемио. - Я рад, что ты овладел этой премудростью, глядя из своей слоновой башни. У меня так не получается.
 Полковник понял, что сын не собирается вступать в дискуссию - для него и так всё понятно. Ему даже показалось, что Артемио не желает впускать отца в свой мир политических постулатов, обретших в его сознании уже силу религии, понимая, что тот с ними никогда не согласиться. Устраивать же дома политические толкования, значит разрушить тот мир любви, который так трогательно окутывал их всю жизнь. И всё же ещё раз они столкнулись, как говориться, с открытым забралом. Вот тогда полковнику показалось, что он впервые в чем-то поколебал уверенность сына в непогрешимости марксистского талмудизма.
А началось с того, что он, проглядывая после ужина вечернюю газету, наткнулся на статейку, в которой перечислялись блага, которые получит народ Испании, когда при участии и руководстве коммунистов в стране к власти придёт Народный фронт. Прочитав этот опус, он даже рассмеялся, представив, что произойдёт, только дай им волю. Артемио, уловив сарказм в смехе отца, и внутренне приготовившись к несогласию, поинтересовался:
- Интересная статья?
- Да нет! Как обычно, белиберда! Но ты меня извини, я этим не хочу тебя обидеть. Опять возлагаются большие надежды на блок левых республиканцев с социалистами естественно при руководящем участии коммунистов и их собратьев троцкистов, который, как следует из статьи, - полковник, чтобы быть более точным нашёл в ней нужный абзац и зачитал: – «Он должен так встряхнуть страну, чтобы разорвались все путы, которыми повязан народ. Только после этого он обретёт надежду на строительство светлого Будущего!»
Полковник опять улыбнулся и заметил:
- Автор забыл добавить - «в грядущих веках». 
- Но разве это не так? - поинтересовался Артемио.
- Конечно, нет! Или ты не видишь, что в Республиканском правительстве слишком много болтунов и паяцев, больших любителей поживиться за счёт личной власти, лоббистов воровских законов, а то и просто откровенного ворья из семейства будущих приватизаторов страны? А такая власть, к тому же пропитанная до мозга костей коррупцией, существующая в обнимку с преступностью, никогда ничего путного не сделала. И не сделает. Впрочем, Артемио, это и хорошо.
- И почему же?
- Да по простой причине! Пока Народный фронт будет решать свои личные карманные интересы, прикрываясь заботами о народе, его сметут и довольно скоро.
- Сомневаюсь! - саркастическая улыбка коснулась губ Артемио.
- Вот видишь, какие вы хреновые политики? Вам хочется видеть то, что хочется. В таком случае вас будут ожидать большие печали. Разве не видно, что социал-демократические кортесы, однажды, объявив о национализации имущества церкви, так ничего и не сделали, кроме, как превратили её в своего смертельного врага? Тоже произошло и с аграрной реформой. И потом, какой дурак в наше время отменяет привилегии офицерству? Я тоже считаю, что в Испанской армии слишком много дармоедов среди генералов и адмиралов. Но разве нельзя отправить в почётную отставку с пенсией? Это было бы разумнее и безопаснее чем касаться их привилегий, к которым они привыкли. Такие ограничения они понимают как оскорбление мундира. А раз так, то скажи мне, на что может рассчитывать такое Правительство?
Артемио молчал.
- На что? Боишься признаться? Правильно - только на Бога! Если эту помощь вымолит Церковь. А этого вы от неё не дождётесь. Держу пари, Артемио, - через год-два этого Правительства и в помине не будет.
- Может ты в чём-то и прав, но это лишний раз подтвердит, что соглашательская политика не способна преобразовать страну во благо всем. Нужна иная система власти, основанная на Диктатуре трудящихся, как в Советском Союзе!
- Это всем поровну что ли? А в основном нищету. А самой Власти всё от пуза? - с усмешкой поинтересовался полковник.
 - Не надо, Па, так упрощать!
- А чего тут сложного? Я не специалист в марксистской демагогии, которой вам забивают головы, но думается мне, что мыслишка в ней заложена простая, - всё отобрать и создать огромный государственный общак. А ты не подумал, кто будет распоряжаться этим народным общаком? Один пахан или их будет несколько? Если будет так, то можно будет вас поздравить с возвращением к феодализму с правом первой ночи!
- Почему же?!
Полковник заметил, как сын, пожалуй, впервые заволновался, и это его обрадовало.
- Потому, что ваши истерички Пасионарии держат не только вас, но и весь народ Испании за «буридановых ослов», а в роли духовитого пучка сена перед вами маячат призраки Радости Вселенского Коммунизма. Но всё это, рано или поздно, вдрызг расшибётся о твёрдую как алмаз идею, дарованную не марксистским Талмудом, а самим Господом… Она бесхитростна, проста и понятна людям. Человек должен иметь личную собственность, ради которой он живёт и работает - дом, акры земли, тот же магазин или пекарню, кафе, сапожную мастерскую, фабрику и даже банк. Всё, что нужно для нормальной жизни народа. Если хочешь знать, и приятные вещи, как автомобиль, ту же яхту и многое другое. Да и мало ли чего может создать за свою жизнь человек не воровским трудом или разбоем, и что будет завещано своим детям и внукам, которые это приумножат. Этим создаётся богатство страны, а вовсе не болтовнёй о благостном будущем, а при удобном случае дележом награбленного под лозунгом всеобщего Равенства и Братства нищих!
Но согласен с тобою в одном, - не всё хорошо в Испании. Не все как ты, могут учиться в Университете, а должны в поте лица зарабатывать свой хлеб. Но чтобы менять жизнь к лучшему, не нужна диктатура паханов в кожаных куртках и с револьвером на тощей заднице, как это существует в России.
Что касается бедных и нищих, которыми ваши кликуши бряцают как веригами, то дело не только в системе государства, а в природе человека. А она разная - он и глуп, и умён, трудолюбив и ленив. И каждый избирает свой путь в соответствии со своей умственной и физической энергией, которая даруется человеку от рождения и немного от воспитания. Уровнять всех - значит уничтожить основной стимул развития цивилизации, - приумножения личного благосостояния, а значит и своей страны. Повторяю – это есть Национальная идея любого нормального государства, а всё остальное - словесный блуд и белиберда!
- Так ты полагаешь, что капитализм есть последняя ипостась развития человечества? ; спросил Артемио, и его губ коснулась снисходительная улыбка.
- Как раз нет, - ответил полковник, - но согласись, что даже ваш главный талмудист Маркс, считает капитализм лишь естественной формой развития человеческого общества, в то время как коммунистическая власть в Советской России пытается с помощью лжи и насилия над человеком соорудить нечто выдуманное и противное природе человека. Вдолбить в его сознание, что их Коммунизм есть единственно правильный путь социального развития Человечества. Это же чушь, которая способна родиться только в малограмотных мозгах большевистских диктаторов и её синекуры!
Когда-то я обратил внимание на одну мысль, одного совсем не глупого человека, Марка Аврелия, который ещё в115 году нашей эры сказал, что «все кровавые трагедии на Земле начинаются с того, когда сны Человечества пытаются превратить в реальность!» Получается, что теперь и вы, на примере Советского Союза решили своими жизнями опровергнуть этот постулат? Так что ли? Но в одном я всегда буду с тобою согласен и готов всегда отстаивать, - в начале жизни каждый  гражданин своей страны должен иметь возможность для реализации своей личности. А вот какой, это уже в его возможностях и они определяются далеко не всегда только финансами.
Снисходительная улыбка коснулась губ сына.
- Вот ради этого мы и стараемся. А у таких как ты, Па, упёртых в свой капитализм, есть одна ошибка, - вам всё кажется, что в стране отношения между гражданами должна находятся только на уровне благородного добряка дон Кихота и его прислуги Санчо Пансы. Но этого в жизни нет. Есть хозяин и подёнщик. Только в Советской России осуществлён, пусть и через самоубийственную Гражданскую войну, принцип равенства, братства и свободы!
Теперь уже на лице полковника обозначилась снисходительная улыбка.
- Вряд ли уместно брать для примера Россию, в которой один политический процесс следует за другим с трагическим финалом для их участников. Почитай прессу и ты поймёшь, что сутью большевистского Социализма явилось не только уничтожение граждан, имеющих своё мнение о власти, но уже и самих её творцов. И вся эта кровавая круговерть существует лишь ради её сохранения над российскими народами власти большевиков!
Артемио нервно рассмеялся.
- Па! - сказал он. - Если ты не веришь мне, то может, тебя убедят такие свидетели преобразования в России как писатели Рамен Ролан, Анри Барбюс, Томас Манн, Леон Фейхтвангер. Или тот же фантаст Герберт Уэльс. Они с восхищением отзываются о строительстве нового общества в России.
Полковник посмотрел на сына, на его сияющие глаза, освещённые светом Веры, с какой-то щемящей грустью. Ему показалось, что они были бы сродни очам Христа на иконах. Но Вера Того была ниспослана людям во имя их же Блага. А какова Вера его сына и подобных ему, которые не Словом, а Насилием хотят заполучить желаемое, для которых не будет свята Христова заповедь «не убей!». То, что и происходит в Советском Союзе...
Как понять суть человека, на словах дорожащим понятием Жизнь, и в то же время способным оправдать её уничтожение во имя надуманных миражей? Что это - болезнь души? Или так и должно быть, коли вечна борьба между Добром и Злом?
Артемио показалось, что его слова внесли какое-то смятение в душу отца, а потому и сказал, как подытожил:
- Па! Новое всегда идёт через борьбу и его победа неизбежна.
- Согласен, - ответил полковник. - Но вот вопрос: ты уверен, что иное новое просто позабытое старое, которое, однажды, было уже людьми испытано и проклято под звон цепей и хруст костей? Ведь именно об этом напоминает император Марк Аврелий! Разве не так?
- Ты что имеешь в виду?
- А то, что социальная жизнь человеческого общества непредсказуема и, чтобы народам не погружаться в пучину катастроф, нужно очень нежно манипулировать такими понятиями, о которых каждый имеет своё мнение и часто... несовместимое с жизнью. А что касается уважаемых литераторов, на мнение которых ты сослался, то хочу тебя огорчить, - всё не так. Через пятый отдел армейской контрразведки мне известно, что вопреки мнению писателей Европы, Россия до сих пор не может выйти из хронического смертельного голода и крестьянских восстаний. Сотни тысяч соплеменников, недовольных большевистским правлением, сидят по концлагерям, не говоря уже о сотнях тысяч расстрелянных. А обвести вокруг пальца таких гуманистов и заполучить от них благостные впечатления от пребывания в Советском Союзе большевистским диктаторам ничего не стоит. Не исключаю, что кое-кому из экскурсантов, устроенный им вояж, мог даже и понравиться... хотя бы поначалу.
На этом дискуссия закончилась, и  каждый остался при своём мнении.
После этого разговора, за воскресным обедом, когда в гости пришла старшая дочь Глория со своими дочками, её муж опять был перегружен работой в адвокатской конторе, Артемио объявил, как разумеющееся, что имеется место врача в очень хорошей клинике в Бильбао. Он туда приглашён в качестве ассистента профессора. Более того, он уже дал на это согласие.
Донна Изабель, услышав это, всплеснула руками, и тотчас потеряла аппетит, а затем в энергичной форме, свойственной роду Гонсалесов, описала ситуацию, которая и дураку ясна - её мальчик, на свою беду, рвётся вон из родительского гнезда, и что не малую роль в этом принадлежит его отцу.
- Разве у тебя нет связей, чтобы найти своему сыну место работы в Мадриде? - нервно возгласила Изабель. - И не лишать его родного очага?
Полковник был настолько обескуражен услышанным, что даже не знал, что и сказать. В возникшей тишине слово взял Порфирио. Он был по военному краток:
- Полагаю, что мужчина сам решает, где ему лучше заниматься своим делом! Это его право.
Сказал и приступил к десерту. Изабель, потеряв поддержку старшего сына, тут же постаралась перетянуть на свою сторону дочерей. Однако Глория отделалась лишь общими, ничего незначащими фразами, вроде того, что родительский дом, конечно, место святое, но ведь Артемио покидает его не навсегда, а потом Бильбао в Испании, а это не так уж и далеко от Мадрида!
- Ведь это так, Артемио? – вопросила она по-детски.
; Ты права,; ответил он
Другое дело Эльвирита. Как человек крайне эмоциональный, выслушав сообщение Артемио, не только огорчилась, а опечалилось до слёз. И это было понятно, - Артемио был самый младший в семье, и Эльвирита его опекала с раннего детства и была как бы второй и очень весёлой воспитательницей. Можно легко догадаться, как относился Артемио к своей тёте, обладающей весёлым попустительством в отношении его затей.
Тесть Максимилиан, который в этот раз был в гостях, поначалу не сказал ни слова, не желая влезать в семейные разборки и советовать что-либо внуку. Впрочем, его нейтралитет длился недолго, опять же по причине особенностей характера рода Гонсалесов. Положив себе на тарелку нежно-розовых креветок и, поправив под подбородком салфетку, сказал, не глядя ни на кого:
- Я думаю, дочь моя, по иному в семье Агиляров и быть не может. Ваш дом это пристанище для залётных птиц. Вот ты, Пабло, если сложить время, которое ты не был дома, ведь получится не один год. Не так ли? Или ты, Порфирио! Таков уж удел военных. А ты, Глория, ведь тоже могла бы здесь жить! Я понимаю, это пожелал твой муж, но всё же. Я не хочу сказать, что вы плохие внуки. Совсем нет. Я вас люблю, и всегда буду любить, где бы вы ни оказались. Но факт есть факт. Мне очень хотелось, чтобы этот дом был маленьким фамильным поместьем семьи Агиляров. Только вижу, что из этого ничего не получилось.
Выслушав эти упрёки, полковник заметил, что несправедливо обвинять его одного в том, что Артемио уезжает жить и работать в другой город.
- Для молодого врача можно найти приличное место даже в Центральном военном госпитале, - сказал Пабло, обращаясь к своей жене, - а Артемио туда даже не позвонил.
Полковнику не хотелось далее развивать эту тему, подспудно он чувствовал, что причина отъезда в Бильбао была иная. И чтобы как-то завершить этот неприятный для всех разговор он примирительно сказал, обращаясь ко всем:
- Разве вся жизнь сошлась на Мадриде? Вот поедет в Бильбао, посмотрит как там. Со слов то всё может хорошо, но своими глазами посмотреть нужно. Не понравится, - вернётся. Дорога не дальняя, не за морями. Мужчина должен сам себе пробивать путь своим умом и трудолюбием.
На этом разговор был окончен и, когда все вышли из-за стола, он встретился с глазами Изабель полных слёз. Полковник понял, что если он сейчас скажет что-то нежное или утешительное она непременно заплачет. А он не любил её слёз. И тогда, подойдя к ней и чуть улыбнувшись, сказал очень по-деловому, как будто хотел обсудить некую покупку, которая может быть сейчас и не нужна, но потом пригодится:
- Дорогая! С завтрашнего дня я работаю в Генеральном штабе, а стало быть, моя карьера Инспектора окончилась.
- Ах, Пабло! - ответила Изабель, промакивая платком набежавшие слёзы и притягивая его к себе. - Когда же ты научишься хитрить? А, впрочем, я тебя за это и люблю.
Полковник всё же чувствовал, что Артемио уезжает в незнакомый город, где нет ни родных, ни друзей с тяжёлым сердцем. И когда все разошлись по своим делам, он позвал его в свой кабинет
- Присядям? – предложил отец.
Артемио послушно сел напротив и теперь ждал, что скажет ему отец. А тот медлил, сначала подошёл к столу, из сигарного ящичка взял сигару, не торопясь, обрезал её кончик, потом её раскурил, положил на край пепельницы и только после этого сказал:
- Артемио, ты не принимай в расчёт наши с тобою дискуссии. Отныне их не будет. Что поделаешь? Может, ты прав, - Мир меняется. Правда, мне непонятно в какую сторону, и ты имеешь человеческое право видеть его своими, а не моими глазами. Только вот отношения между людьми должны изначально оставаться добрыми и сохраняться всю жизнь. Помнишь, когда ты был маленький, а мы так славно проводили с тобою время? А тогда кого только не было - социалисты, монархисты, коммунисты, националисты, фашисты и бог весть ещё кого. А мы жили своей жизнью, и нам было хорошо. Ты помнишь, как я тебя называл?
- Помню, - ответил Артемио, - воробьём.
- Вот именно, а воробьи никуда далеко не улетают. Они живут при своём доме, где растят своих птенцов, учат их летать, не попадать в лапы кошек и весело чирикать. Ты же очень любил этих птах и всегда в кармане носил про запас для них хлебные крошки и семечки. Мне даже думается, что они тебя одного выделяли среди нас, когда ты появлялся на крыльце дома.
 Полковник поймал себя на том, что он сдаётся перед какой-то ещё непонятной ему Силой, и ощутил своё поражение почти физически. Что-то заметил и Артемио, потому что встал с кресла, и, подойдя к отцу, прижав к себе его голову,  сказал:
- Не обижайся на меня, Па! Я тебя очень люблю, и всегда буду любить. Знаешь, мне бы очень хотелось остаться здесь, дома. Но там у меня дела…
Он не сказал, что они связаны с Народным фронтом. Но отец это и так знал, а потому про себя сказал:
 «Господи! Помоги и рассуди».
 Через неделю Артемио уехал в Бильбао. Прошло несколько недель, прежде чем они получили от него письмо, в котором он сообщал, что работой доволен и надеется приехать на Рождество домой, хотя и не очень уверен, что получится.
Это письмо расстроило родителей, которые в глубине души всё же надеялась, что у сына возобладает тяга к дому и он, помыкавшись в чужом городе, вернётся. Но этого не случилось. Полковник, как мог, старался успокоить Изабель, говоря, что не стоит придавать значение своим вымыслам. Не исключено, что Артемио действительно, занят работой и что на рождественские праздники может уехать профессура, доверив на время жизнь пациентов своим молодым коллегам. Изабель этим несколько успокоилась, а когда полковник сообщил, что у него есть возможность в ближайшее время по делам прибыть в Бильбао, то и вовсе пришла в хорошее расположение духа...

18

Полковник явился на квартиру Артемио с посланиями не только от матери и сестёр, но и от деда Максимилиано. Как приятный факт отметил, что сын снял квартиру в центральном районе города. Вечером того же дня они отправились отужинать в ресторан, где за бутылкой малаги, которую любил полковник, Артемио с озорством и в лицах описал своих коллег по работе и подтвердил догадку, что на рождественские праздники мэтры доверили им клинику. Полковник в свою очередь поведал о домашних делах, не преминув напомнить, что его ждут с нетерпением.
Где-то подспудно хранилась мысль, расспросить сына о партийных делах, но, во-первых, место для этого было не совсем подходящее, а во-вторых, он вспомнил о своём обещании, данном сыну - более не касаться политики. А потому разговор начал уходить в сторону воспоминаний, что указывало на исчерпание тем, как вдруг Артемио сообщил, что в клинике он познакомился с очень милой девушкой, которая работает в его отделении врачом. Полковник не придал этому особого значения, полагая, что у сына ещё много будет девушек, симпатичных для него. Отужинав, они вышли на улицу.
Он помнит, что был тихий вечер, можно было бы и прогуляться, но начал моросить мелкий дождь – предвестник близкой зимы, а потому они сели в первое подвернувшееся такси, на котором полковник довёз сына до дома, а сам отправился в гостиницу «Континенталь». Но прежде чем захлопнулась дверца автомобиля, Артемио попросил отца, если у него завтра будет время, заехать к нему на обед, тем более, что это воскресенье. Полковник дал согласие и даже от удовольствия взял под козырёк, произнеся:
- Честь имею!
- Ну что же, - подумал он, - это очень хорошо. Значит, он что-то значит для сына…
На следующий день полковник Пабло Алонсо Агиляр, гладко выбритый в тщательно отглаженной форме, выйдя на улицу, обнаружил, что погода улучшилась настолько, что можно было и прогуляться до дома сына. В этом он не хотел себе отказать.
Как человек во всех отношениях городской, любил и на людей посмотреть, и себя показать. Настроение было хорошее и он не торопясь, шествовал по улице, наслаждаясь последним теплом осени. Да и вообще, жизнь ему казалась очень симпатичной. Пороховая гарь марокканской компании с её неудачами и победами уже давно осела в душе. А что касалось будущего, то оно хотя и попахивало порохом, но то было за Пиренеями.
Там вершилась большая европейская политика, тон которой задаёт Германия, у которой были свои счёты с Францией и Англией. Что касается Испании, то ей История если и отвела какую-то роль, то вряд ли значительную. Чему, как человек не тщеславный, был этому рад. По пути он зашёл в винный магазин и купил бутылку французского шампанского.
Подойдя к дверям дома, он позвонил консьержке. Та подошла к мутному оконцу и, увидев военного, стала суетливо открывать дверь. Не без любопытства спросила:
- Господин, вы из полиции?
-Да, сеньора! - серьёзно ответил полковник. - Я был здесь вчера и не помню, на каком этаже живёт господин Агиляр?
- На третьем. Могу вас проводить.
- Нет необходимости, - ответил он и стал подниматься по мраморным ступеням лестницы.
 Остановившись на площадке, он осмотрелся и пожалел, что не спросил у консьержки номер квартиры. На площадке было три двери. Поколебавшись, он подошёл к средней двери, и позвонил. Он не ошибся. Дверь открыл Артемио. Он улыбался.
- Па! Как я рад, что ты пришёл! - сказал, обнимая отца. - Я боялся, вдруг ты занят и не придёшь!
- Да нет. Я уже к полудню закончил дела и теперь в твоём распоряжение.
Пройдя в гостиную, он увидел девушку, которая сидела в кресле около окна и читала какой-то иллюстрированный журнал. Увидев вошедшего мужчину, она встала и вопросительно посмотрела на Артемио.
- Па? Познакомься, это Даша Окаёмова, о которой я тебе говорил.
Девушка, сделала лёгкий книксен, распрямилась, и её лицо осветилось улыбкой.
- Здравствуйте! - сказал она.
Перед ним возникла, по-иному не скажешь, девица очень миловидная, стройная с вполне симпатичными на взгляд полковника формами и, что особенно поразило его, когда он встретился с её глазами, их русалочья волоокость. Тёмно русая коса, заплетённая вокруг головы, подчёркивала стройность шеи, оттенённую тёмным строгим платьем, отороченным у шеи и на рукавах изящными кружевами.
Было видно, что она не испанских кровей. В принципе, для знакомой или товарища по работе это не имело бы никакого значения. Но полковник хорошо знал своего сына и понимал, что его приглашение и появление этого милого существа имело для Артемио особое значение. Это его несколько смутило. Но не оттого, что Даша Окаёмова не вышла статью, это было, скорее следствием её несхожести с тем образом будущих невесток, который сложился в его уме – этакая жизнерадостная хохотушка напоминающая ему по глупой молодости танцовщицу в ночном кабаре Танжера. Правда, тогда он с приятелями был под хорошим кайфом спиртного, что, вероятно, усиливало восприятие её сомнительных достоинств. Но полковник был достаточно разумным человеком, чтобы серьёзно рассчитывать на такое совпадение. Но тем не менее...
Пока Артемио на кухне занимался приготовлением поэльи, кушанья в котором, как он полагал, знал толк, полковник, оставшись наедине с Дашей, сидя на диване и покуривая сигару, подыскивал тему для беседы.
В его представлении она не должна была касаться погоды, театрального сезона, литературных новинок, за которыми он никогда не следил, и всякой другой мало полезной чепухи, которой может быть заполнена светская беседа.
Полковник с юности привык крутиться среди реальных проблем жизни. И неважно касалось ли это армейской службы или его семьи, поэтому тему разговора хотелось выбрать полезной для себя. К примеру, расспросить о её родителях. На всякий случай...
Пока полковник размышлял, как приступить к беседе, Даша посчитала себя обязанной представиться отцу Артемио и сообщила, что она дочь русских эмигрантов, которых под страхом смерти выдворили в 1922 году из России в Германию. Что её отец, профессор химии какое-то время работал на одном из предприятий концерна «Фарбен индустри», которое производило фармацевтическую продукцию. Когда же вместо лекарств ему настоятельно предложили заняться токсическими веществами, точнее боевыми отравляющими, отец ушёл из фирмы и был какое-то время безработным. Потом они переехали во Францию, где она стала врачом. Затем оказались здесь, в Бильбао, где отец работает в одной парфюмерной фирме...
Полковник вдруг поймал себя на том, - чем больше говорила эта девушка, тем больше она ему нравилась. В ней было нечто такое, что понуждало его с удовольствием смириться именно с этим образом возможной снохи, волоокой славянки, невесть откуда оказавшейся на земле Испании. Ему нравилась её сдержанность не только в беседе, но даже в позе, в движениях её оголённых рук, в способности больше слушать, чем говорить...
Полковник порадовался за Артемио и каким-то своим мужским чутьём уловил, что эта девушка достойна его сына. Вот только вопрос, - а будет ли он её достоин? Но все эти умозаключения вряд ли будут ему полезны, когда он сообщит своей Изабель, что Артемио решил жениться на дочке иммигрантов из России. И уж точно, не вызовет восторга у его тёщи донны Каталины, которая не преминет напомнить, что Артемио внук Максимилиана Гонсалеса, предки которого верой и правдой служили королям Испании и, что появление невестки без рода и племени, будет воспринято окружающими как нонсенс.
Для такого разговора следовало больше узнать о Даше Окаёмовой и её родителях. Вдруг они русские графы, а то и князья, которых случайно не добили большевики? Но для начала возник вопрос по сути невежливый для первого знакомства, но от которого у него не было сил отказаться - причина изгнания её семьи из России.
- Скажите, Даша, - он ещё не привык к её имени, которое напоминало ему выдох воздуха, - а почему так сурово к вам отнеслось правительство советской России?
К удивлению полковника, Даша отнеслась к вопросу спокойно и, не вдаваясь подробности, рассказала, что всё началось с того, что, однажды, отцу, который работал в одном из химических Институтов Москвы, передали для анализа вещество, которое оказалось боевым отравляющим веществом, ипритом.
Вскорости выяснилось, что оно было доставлено из Тамбовской губернии, где Красная армия под командованием маршалов Фрунзе и Тухачевского травила им мятежных крестьян.
- А что, разве правительство Советской России не подписало в Гааге конвенцию о запрещении химического оружия? - поинтересовался полковник.
- Не знаю, - ответила Даша. - Если и подписало, то лишь в отношении иностранных государств, а здесь был свой взбунтовавшийся от нещадных поборов и голода народ, против которого по решению Ленина и Троцкого оно и было применено. К тому же они полагали, что всё будет шито-крыто.
- Это же аморально! - заметил полковник, опять ловя себя на том, что ему приятно беседовать с этой девушкой.
- Да большевиков никогда не интересовали проблемы морали, - всё, что служит укреплению власти большевизма в России – морально, в том числе уничтожение граждан без суда и следствия или расстрелы заложников, даже детей, ненароком.
- Но за такую мораль Господь может и покарать? - заметил полковник, как истинный католик, допускающий вмешательство божественных сил в жизнь людей.
- Да, вы правы. Зато Князь тьмы может и возрадоваться, хотя я в этом очень сомневаюсь. Он всё же ангел, хотя и падший, а потому не стоит навешивать на него все жуткие грехи человечества, в том числе и большевиков. В конечном счёте, Бог не лишал человека права выбора. Думаю, что кары им и их родственникам не миновать, и каждому будет своя.
Потом Даша продолжила:
- Отец не знал, кто принёс это вещество и откуда оно. Понятно, что рутинный анализ вещества не мог быть секретом. Когда же за границей в прессе сообщили о его применение против восставшего населения, то в ведомстве Дзержинского решили, что эти сведения поступили именно из России, точнее из Института, где и работал мой отец, профессор Александр Иванович Окоёмова.
- Но с этим недоразумением, надеюсь, быстро разобрались? - на всякий случай уточнил полковник.
- Ну, что вы! Задача чекистов вовсе не разбираться, а карать.
Возникла тишина, которая изредка прерывалась стуком посуды на кухне, где хозяйничал Артемио.
- По законам Совдепии, так ещё называют Советский Союз, отцу грозил расстрел, а разобраться с предъявленным обвинением можно было лишь в одном случае, - получить указание лично от Ленина.
Всё кончилось бы трагически, если бы не мой дедушка, который в юности дружил с семьёю Ульяновых сначала в Симбирске, а потом и в Казане. Это такие города на реке Волга. Оставался единственный шанс - использовать добрую память семьи Ульяновых о себе. Шёл 1922 год. Владимир Ульянов тяжело болел и вряд ли был способен принять в расчёт их юношескую дружбу. Но случилось так, что в это время он и его политический соратник Троцкий решили навсегда освободить Россию от её последних интеллигентов. Среди них были учёные с мировыми именами - биологи, физики, математики, писатели, экономисты, философы, религиозными деятелями и даже артисты. Таких набралось для начала человек двести, а может и больше. К ним гуманист Владимир Ленин и добавили нашу семью…
Отец потом мне рассказал, что каждый изгнанник дал подписку в том, что если он сбежит по дороге или вернётся в Россию, то будет расстрелян.
А дальше всё было просто, - на поезде нас отвезли в Петроград, погрузили на пароход и доставили в Штецин, откуда и начались наши мытарства…
Даша замолчала и теперь внимательно смотрела на полковника, как бы ожидая очередного вопроса. А он подумал, что всё свершилось в духе большевиков, - зачем им грамотные граждане, которые прекрасно видят их хищную суть, способную во имя личной власти и бредовых задумок в виде Всемирного коммунистического благоденствия пожирать даже самих себя?
- Среди высланных, наверное, была и фамильная знать? – поинтересовался полковник.
Сомневаюсь, - ответила Даша. - Её почти всю расстреляли вслед за казнью императорской семьи.
- Всё же хорошо, что этих граждан не уничтожили. Можно подумать, что у Октябрьской революции нож гильотины затупился. Или я ошибаюсь? - резюмировал полковник, полагая, что не совсем удачно выбранная им тема для беседы, будет подытожена фразой времён якобинской диктатуры во Франции.
Но он ошибся.
- Это не относится к большевикам, - заметила Даша, - у них гильотина тогда устанет, когда все умные головы свалят в одну корзину!
- Это ужасно, но всё же большевики в отношении вас поступили гуманно, если это слово в данном случае пригодно. Ведь если вожди Совдепии в борьбе за свою власть уничтожали не только миллионы граждан, но и самих себя, что стоило им смахнуть с лика Земли несколько сотен интеллигентов, пусть даже имеющую мировую известность? Или не так?
- Вы правы, господин Агиляр, но только отчасти. Как мне рассказывал отец, один из организаторов этой анти национальной акции, он же трибун Октябрьского переворота в России, недоучка и краснобай Лев Троцкий, на весь Мир скажет следующее – «Всю эту вонючую братию мы выслали из страны из милости, чтобы её не расстреливать!»
- В отношении интеллигентных граждан круче не скажешь! - восхитился полковник. - Узнаю жаргон бандитских притонов Танжера.
- Но это лишь одна сторона, - продолжила Даша. - Была и другая. Сейчас мне думается, что революционный фанатизм вождей, хотели они того или нет, со временем превратил их в государственных преступников. В этом их человеческая трагедия. Но как люди, в душе которых тогда оставались следы божественного начала, ещё не могли переступить ту последнюю черту, за которой уже нет даже владений князя Тьмы. Согласитесь, господин Агиляр, - одно дело подписывать смертные приговоры сотням тысяч людей, которых вы и в глаза не видели, как бы защищая свою революционную совесть безликостью своих жертв. Совсем другое дело, когда вы ходили к ним в гости, играли в шахматы или, нежно взяв под руку, прогуливались по набережным Стокгольма или Женевы. При встрече целовали их жёнам ручки, а при случае и флиртовали.
- Но всё же, Даша, - заметил полковник, ему нравилось называть это непривычное для него имя, - ваши спутники были противниками режима большевиков, а я не знаю случая, чтобы власть не защищала себя. Таковы уж её законы.
- Это не совсем так. Как я теперь понимаю, в глазах вождей государственного переворота в России их преступление заключалось только в одном  - в свободомыслии. Мне кажется, это ахиллесова пята большевиков. Стоит народу дать право свободно говорить и думать, то и недели хватит, чтобы от Коммунистической диктатуры только останется запах неисполнимой фантазии, который ещё не одно десятилетие будет выветриваться из мозгов граждан России…
.Полковник, слушая Дашу, понял, что перед ним, несмотря на молодость, умный человек, способный ясно оценивать происходящее в стране снега и вечной мерзлоты.
Он же, если и интересовался политикой, то только по служебной необходимости, а потому и был для сына слабым оппонентом в политических вопросах. И теперь, слушая Дашу Окаёмову, он понял, что необходимые доводы уже сформулированы в этой красивой и умной головке, и в этом усмотрел знак свыше.
Да и кто может так доходчиво рассказать Артемио о прелестях победы Социализма в России, как не очевидцы спровоцированной большевиками лютой Гражданской войны, устроенных немыслимых по своей обширности и беспощадности голодовок, глобальной шпиономании, переходящей в шизофрению и нечеловеческих страданий народа? И всё это во имя Всемирного пролетариата? Только вопрос, - почему крестьяне России, должны были умирать за этот Пролетариат? Тем более за Всемирный, о котором он слыхом не слыхивали. Чушь какая-то!
Может быть, от общения с Дашей Окаёмовой и её родителями у сына просветлеет голова? И он, наконец, поймёт, что большевистская идеология с её самоубийственной диктатурой Пролетариата для нормального человека ложна, а её жуткая химера привлекательна только для безграмотных люмпенов, воров и бандитов, которые надеются только на разбой и делёж награбленного?!
Да и где есть ещё такой народ, от имени которого сначала хотят до основания разрушить страну, а потом строить, отстав от всего Мира на десятилетия то, что могло родиться в головах коммунистических малограмотных недоучек и их психопаток-пасионарий? Где? Оказывается в России, которую большевики тянут из всех своих жил даже не в Средневековье, а к египетским пирамидам с его мавзолеями и рабами...
И от того, что всё это далеко – за горами и долами, а может потому, что в это мгновение солнечный луч прорезал тёмные тучи, ударился о переплёты рамы окна, потом рассыпался по полу яркими бликами, а в дверях появился улыбающейся Артемио, держа в руках поднос с паэльей, на полковника тёплой волною нахлынула радость, как бы сошедшая с Небес. И от её физического ощущения он рассмеялся так счастливо, что это мгновение запомнил на всю жизнь.
Даша с удивлением посмотрела на полковника.
- Извините, Даша! - сказал Пабло Антонио Агиляр. - Это не относится к вашему печальному рассказу. Просто мне в вашей компании очень хорошо. Даже очень!
Он поднялся с кресла, прошёл в переднюю и вернулся с бутылкой шампанского, которое вскрыл с пистолетным выстрелом и разлил его в бокалы...
Потом полковник с удовольствием, в нарушение своего правила, выкурил вторую сигару.
Разговаривали о всякой всячине: полковник о доме, как бы под сурдинку знакомил Дашу с членами семьи Агиляров – Гонсалесов, Артемио вспоминал, как они с отцом конструировали фанерные самолётики и запускали их с помощью особой рогатки в небо.
Полковник, изредка поглядывая на Дашу, все решал каков цвет её глаз и, наконец, понял - тёмно-серые с изумрудными кристалликами…
- «Если ничего не измениться, - милая у них будет невестка, – думал он. - А то, что она не испанских кровей. Ну и что? Разве среди жён его друзей нет шведок, француженок, итальянок и даже смуглых корсиканок? А что касается древности рода, о котором, непременно, ему напомнит тёща Каталина, то эту проблему он возьмёт на себя, да и тесть Максимилиано ему не откажет в поддержке».
В этот день ему было удивительно хорошо и только было сожаление, что, отправляясь к сыну, он явился без цветов.
Когда Даша ушла на кухню приготовить кофе, и они остались одни, Артемио, смущаясь, спросил отца:
- Па? Как тебе показалась Даша? 
- Тебе ответить с солдатской прямотою или с обходительностью?
- Лучше с прямотою!
- Тогда, сын мой, помни, - женщина привлекательна тремя ипостасями - здоровой кожей, красивыми зубами и статью. Остальное дело вкуса!
Артемио рассмеялся, полагая, что отец шутит:
- Па! Ты меня извини, но твои ипостаси очень хорошо подходят к оценке лошадей. А где же красота или хотя бы миловидность лица? Всё же, согласись, женщина не породистая кобыла!
Но отец не шутил.
- Ты же согласился на солдатскую прямоту, а она такая. Что же касается лица, то, как говорит мой друг Эмилиано Ортега, его всегда можно закрыть и фуражкой!
- Ну, Па, ты и даёшь?! – в смятении от подобного образа воскликнул Артемио.
- Тебе что переживать? - заметил отец. - Даша имеет всё, чем природа может одарить женщину и тебе фуражка не понадобится. Так что позволь тебя поздравить с выбором. А теперь мой вопрос: могу ли я предположить, что она не просто твоя коллега, которую ты пригласил, чтобы украсить наш вечер, а нечто большее? Или я ошибаюсь?
- Нет, - ответил Артемио и отец увидел как сын смутился.
- Понятно.
Полковник задумался, мысленно подбирая фразу, которая не оказалась бы слишком назидательной и в то же время, чтобы сын отнёсся к ней со всей серьёзностью.
- Насколько я понял твоя избранница не только мила собою, но и ещё умна, а это дар Природа дарует не всякому. Вот это ты всегда помни и... очень цени!
- Спасибо, Па! А вот как отнесётся к Даше мама?
- Не беспокойся. Доверь это мне!..
Ранним утром следующего день полковник отъезжал в Мадрид, а потому не хотел задерживаться в гостях у сына. Артемио и Даша решили проводить его до гостиницы, чему полковник был рад. Путь лежал мимо цветочного магазинчика. Полковник, не желая отказаться от своей затеи подарить цветы, поравнявшись с магазином цветов, попросил своих спутников его подождать, а сам подошёл к закрытой двери и постучал. За стеклянной дверью появилось лицо хозяина, который знаками показал, что магазин закрыт, но, увидев, что перед ним важный офицер, открыл её.
Полковник, нарочито строго глядя в его глаза, в то же время с учтивостью джентльмена попросил продать ему букет роз.
- Сеньор, - ответил хозяин, - к сожалению, у меня ничего хорошего не осталось, а те, что есть, вряд ли вас устроят.
И он указал на ведро, в котором томились не первой свежести розы. Полковник, окинув взглядом помещение магазина, увидел на витрине расцветший амариллис. Не то пять, а то и всё шесть алых граммофонов смотрели во все стороны света.
- Скажите, а не продадите мне этот цветок? - спросил он, указывая на амариллис. - Если, конечно, он неискусственный.
- Ну, что вы! - ответил хозяин. - Это знаменитый сорт «Звезда Востока», он очень привлекателен и особенно на витрине.
- Сколько стоит, я заплачу. Назовите цену.
Хозяин колебался или делал только вид.
- Хорошо, - сказал полковник, - плачу двойную цену. - Тем более он всё равно скоро отцветёт. Не так ли?
- Пусть будет по-вашему, - сказал хозяин и отстриг ножницами сочный стебель с алыми граммофонами.
- Вам его завернуть?
- Не надо.
Пабло Агиляр вышел из магазина, неся алое соцветие как олимпиец горящий факел и, подойдя к Даше, галантно ей преподнёс.
- Это вам на память о сегодняшнем дне, - сказал он с улыбкой.
- Спасибо, Па! - сказал за Дашу Артемио. - Ты всё же у меня какой-то неистовый!
- Это что плохо?
- Да нет! Просто каждый раз удивляюсь. Из твоих детей, пожалуй, только Эльвирита унаследовала эту черту - непременно достигать поставленную цель!..
- Вот и пришли, - сказал полковник, когда они остановились у подъезда гостиницы. - Давайте прощаться.
Он обнял сына, потом подошёл к Даше, поцеловал ей руку и, глядя в её глаза, в которых ему померещились изумрудные кристаллики, сказал:
- Передайте, пожалуйста, вашим родителям мой привет. Глядя на вас, Даша, только могу думать, что они очень хорошие люди...

19

Утро было серым. С моря ветер гнал хлопья тумана, который изморозью оседал на крышах домов, лакируя асфальт улиц. Полковник пожалел, что, понадеявшись на хорошую погоду, не взял из дома плаща и вот теперь, стоя под навесом гостиницы, дожидался такси. Довольно скоро из-за угла дома, от которого начиналась улица Магеллана, вынырнул старенький форд. Полковник, остановил его, бросил на заднее сиденье чемодан и попросил ехать на вокзал.
Проезжая мимо вчерашнего цветочного магазина, он посмотрел на витрину, надеясь увидеть лишь листья обезглавленного амариллиса. Однако на том же месте опять цвела «Звезда Востока». Он вспомнил плутовато растерянное лицо хозяина магазина и улыбнулся...
Когда поезд тронулся, полковник понял, что его единственным попутчиком будет не очень молодой священник, который увлечённо изучал требник и не стремился к общению.
Господин Агиляр откинулся на бархатный подзатыльник дивана и глядел через пелену дождя на бегущие мимо окна вагона серые холмы. В этом одиночестве, нарушаемым лишь стуком колёс он предался своим размышлениям касающихся возможной женитьбы Артемио, которую ещё предстоит утрясти с Изабель.
Был вопрос, - как к этому отнесётся его тёща донна Каталина, ревностная хранительница истории своего рода? Что же касалось его тестя Максимилиан, то он был большой почитатель женской красоты, а потому славянская утончённость Даши, будет им высоко оценена. 
Теперь вслушиваясь в стук колёс, он купался в том тепле отношений, которое возродилось в эти три дня между ним и сыном. И причина была в Даше. Благодаря её, они неожиданно для себя вернулись к тем благословенным временам, когда валялись на песчаном берегу Альгадора или гоняли в одни ворота футбольный мяч, который непременно скатывался в воду и тогда Артемио или он кидались спасать его от струй реки. Тогда, по врождённой человеческой наивности, он полагал, что так будет всегда. Конечно, возраст будет вносить свои коррективы, но ничего не затронет их мира, и он всегда будет чувствовать тепло ладоней сына...
Так оно и получилось только не с Артемио, а с Порфирио. Теперь сравнивая характеры и устремления своих сыновей в их детскую пору, он должен был признать, что уже тогда в них было различие. Лишь спустя много лет, когда уже не будет их на земле, однажды ночью лёжа в постели и, устремив в темноту потолка открытые глаза, он поймёт, что было главным отличием Артемио: его доброта, удивительная, несвойственная мальчикам его возраста, неосознанное стремление ничего не убить, ничего не искалечить.
У него не было желание оторвать головку первому весеннему одуванчику или из рогатки стрелять по птичкам.
- Па! - говорил маленький Артемио. - Ты чего не перешагиваешь через муравьиную дорогу? Они же живые и заняты своими делами.
Так он научился внимательно смотреть себе под ноги. Вот тогда, с подачи сына, и пришла в голову до нелепости прекрасная и мудрая мысль: если человечество научится осознанно перешагивать через муравья, оно будет вечно, если нет, то обречено на погибель.
Его детская нежность ко всему живому была столь умилительна, что полковник был готов по настоятельной просьбе сына дать приют чуть ли не всем бездомным собакам и кошкам округи. И когда этим бездомным и брошенным бродяжкам удавалось вырваться из грабастых рук ловцов, они бросались спасаться в усадьбу Агиляров, куда охотникам был путь закрыт. А маленький Артемио через решётку забора строил живодёрам козьи морды.
Такой необычный настрой души младшего сына, который был как бы в контрасте со старшим братом, мальчиком вовсе не склонным к различным сантиментам, ему, несомненно, нравился. Опять же, спустя годы он поймёт, что такие дети как Артемио должны рождаться у поздних людей, у каких-то иных добрых и нежных рас, уже достигших высшей степени духовности, и оттого восприимчивы к боли чужой души и всего живого.
А раз так, то мог ли его Артемио удержаться в двадцатом веке, по которому молохом прошли малые и большие войны, покрыв землю пеплом фашистских крематориев и бесчисленными рвами-могилами? В век, когда муравьём уже становился человек, которого давили гусеницы танковых армад, сжигали напалмом, и не было этому счёта...
Но эти мысли придут потом, а тогда, сидя в вагоне, он присматривался к тем причинам, которые втянули его Артемио в трясину борьбы за новые как старый мир идеи - Свободы и Вселенского братства.
И когда сын его спрашивал:
- Па! Как живут горняки Астурии?
Он не мог на это ничего ответить, разве что поддакнуть:
- Плохо.
- И что нужно сделать, чтобы не было так плохо?
- Не знаю! – отвечал он ему.
- А мы знаем!
Но в пронзительной вере Артемио в то, что в начисто перестроенном мире его страны будет всё хорошо, была какая-то слабина, которую он не мог доказательно изложить сыну. Тем более что приводимые им доводы как-то безземелье крестьян, стремление церкви подмять под себя светскую жизнь, засилье в стране военных или факты непролазной коррупции, наглого воровства во всех слоях чиновничества были очевидны.
- Неужели ты думаешь, что от дележа национальных богатств, страна сразу разбогатеет? - спрашивал он Артемио. - Ничего из этого не получится. Нужно что-то другое, а этого сегодня нет. Возможно, необходимо какое-то Время, а вы его не берёте в расчёт. Хотите всё отобрать, поделить, а двигателем о лучшем будущем сделать Мечту? Но так не бывает. Мечта лишь фантазия, вымысел, а двигателем могут быть только мозоли рук и главное их осмысленное использование во благо всей испанской нации. Разве плох лозунг – «Испания для испанцев». А значит, надо засучивать рукава и работать, а не воровать под сенью воровских законов. Это похожее на копилку, куда, утерев пот лица, эти руки бросают монеты и, когда их становится достаточно, её разбивают и народ приобретает не лучшее Будущее, о котором талдычат агитаторы Коммунизма, а лучшее Настоящее! Только так и должен жить уважающий себя народ. Те, кто требует переделать мир под фальшивые векселя ваших Пасионарий, непременно обретут голод, разруху и самую разрушительную войну - Гражданскую. Вот её, если ты в здравом уме, нужно бояться более всего. Она возникает исподволь сначала в мозгах малообразованной власти, формально выбранной народом, как панацея от жизненных проблем.
Потом, когда она разорит дотла страну, потребуются десятилетия, чтобы народу придти в себя. Разве не пример ли этому Советская Россия?
Полковник тяжело вздохнул и, чтобы отвлечься от неприятных мыслей, посмотрел на священника, занятого своим требником, на его сосредоточенное лицо. Он позавидовал ему, что тот уже решил для себя все вопросы, которыми его одарила Судьба.
Наконец, священник закрыл своё чтиво, и как бы впервые увидел своего попутчика. Он приветливо улыбнулся, как бы поздоровался. Наверное, по пристальному взглядом военного, он решил, что тот хочет его о чём-то спросить.
- Вас что-то интересует, господин полковник?
Поколебавшись, ответил:
- Если честно, падре, то да!
- Ну что же, - ответил тот, - как я понимаю, вы достаточно грамотный человек, а значит и вопрос будет не из простых?
И он опять улыбнулся.
- Пожалуй, вы правы. Я сейчас размышлял о своих сыновьях, людях достаточно взрослых. Они ищут механизм, с помощью которого можно изменить не только мироощущение людей, но и бытиё в лучшую сторону. И эти поиски мне приносят много огорчений. Я порою не понимаю, чем всё это может кончиться. Или это нам послано Всевышним, как испытание?
- К прискорбию, я с вами согласен. Подобное бродит в головах многих, как результат отчуждение человеческой души от Бога. Думаю, что вы со мною согласитесь, что воинствующий атеизм не лучшая форма познания мира, а для молодой души сущий яд. И если он, однажды, в ней разольётся, то его долго не отмоет своею любовью Господь. Впрочем, всё это давно известно. Только вот люди не очень пытаются постичь святое Писание, хотя оно и лежит перед ними на ночном столике. Ведь как сказано от пророка Матфея «Иисус сказал, - берегитесь, что бы кто не прельстил вас, ибо многие придут под моим именем, и будут говорить - я Христос! И многие прельстятся и тогда соблазнятся многие, и друг друга будут предавать и возненавидят друг друга. И многие лжепророки восстанут и прельстят многих и по причине умножатся беззакония, и во многих охладеет любовь». А теперь, господин полковник, хочу вас спросить, а многие ли это изрекли для себя?
- Думаю, нет.
- Вот видите.
- А что же будет дальше? - спросил господин Агиляр.
- А будет то, что и написано - «…восстанет Народ на Народ, Царство на Царство и будет голод, моры и землетрясения…».
 Священник грустно улыбнулся, видимо хотел ещё что-то добавить, но поезд, подъезжая к станции, начал тормозить. Падре поднялся с дивана, оправил сутану, достал с полки свой кожаный саквояж, в знак прощания вежливо кивнул головою полковнику и направился к выходу, оставив за собою лёгкий аромат духов…

Когда полковник вернулся домой и в окружении семьи сообщил, что Артемио живётся неплохо, работа нравится и более того, сын познакомил его с девушкой и, как ему показалось, имеет на неё какие-то виды. Это вызвало живейший интерес со стороны Изабель и Эльвириты.
Последовали расспросы, на которые полковник отвечал в очень общей форме, - если она его пассия, то хороша собою. Она единственная дочь родителей, её отец профессор химии, мать занимается домом.
Понятно, что Изабель и в голову не могло придти, что пассия сына может быть дочерью русских эмигрантов, а он не желал до поры, до времени это сообщать, надеясь на подходящий момент.
Этот разговор происходил за обедом и полковник полагал, что интерес к его информации уже исчерпался, как Эльвирита возьми да спроси:
- Па! А эта Даша - она брюнетка или блондинка?
- А может, рыжая? - с улыбкой уточнил Порфирио.
 Глория в этот момент была занята своими дочками, которые испачкали мороженым свои новые платьица, а потому промолчала. Полковник, не ожидая такого вопроса, ответил так:
- Эльвирита, а это имеет значение для красивой женщины?
- Но всё-таки! - не унималась Эльвирита. 
- Скорее шатенка? - ответил он и незаметно подмигнул дочке.
После обеда, а это время, как известно, не располагает к беседам, все разошлись по своим комнатам, полковник же попросил Эльвириту зайти к нему в кабинет. Связав в одно целое слишком скупое сообщение о пассии Артемио и таинственное подмигивание, она поняла, что отец желает что-то сообщить приватно. Когда она вошла в кабинет, он сказал:
- Хочу, дочка, взять тебя в сообщники. Надеюсь, ты ведь не отягощена древностью рода Гонсалесов? Не так ли?
Эльвирита, обескураженная таким вступлением, уселась в кресло, расправила на коленях платье, предварительно элегантно скрестив свои стройные ножки и приготовилась слушать.
- Дело в том, что я кое-чего вам не сообщил о Даше. Впрочем, это неважно, если она лишь приятельница Артемио. Другое дело, если эта Даша Окаёмова окажется его невестой.
- А что тут такого? - ответила Эльвирита. - Она же нравится брату, им решать, что и как. Мы в этом вопросе не помощники. Разве не так?
- Это верно, но как отнесётся к такому браку мама? Я уже не говорю, про твою бабушку Каталину, когда та узнает, что невеста внука - дочь русских иммигрантов, которых правительство выгнало из своей  страны?
- Мне кажется, что древность рода маму не очень волнует, а если она этим, когда и гордится, то перед посторонними. Другое дело бабушка…
После того как Эльвирита ушла, полковник размышлял над последними словами дочери. В них была правда, а иначе как мог молодой лейтенант, только что окончивший пехотное училище в Толедо, стать зятем богатого землевладельца дона Гонсалеса. Так почему бы ей и не согласиться на брак с дочерью эмигрантов?..
Как и предполагалось, от Артемио была получена телеграмма, что он не может приехать на рождество. Это огорчительное известие было усугублено неожиданной командировкой полковника в одну из воинских частей, расквартированной в Сан – Себастьяно, что окончательно выбило Изабель из предпраздничной колеи. Зато для полковника умножение этих двух минусов давали плюс - возможность при возвращении из Сан-Себастьяно заехать к Артемио. При отъезде он отправил ему телеграмму в надежде, что Артемио его встретит…
И действительно, поезд ещё не остановился, а он уже увидел через мутное окно вагона улыбающегося сына.
- Рад тебя видеть, Па! – сказал Артемио на перроне, крепко обнимая отца.
Потом Артемио взял его за руку и потянул куда-то в сторону.
- Па! Я не один. Вот познакомься. Это отец Даши, - Александр Иванович, а это она сама!
Полковник ещё не остывший не то от радости встречи, не то от какой-то не к месту возникшей печали, воззрился на господина, стоящего под зонтиком и прикрывающим скорее девушку, чем себя.
- Здравствуйте, господин Агиляр, - сказал тот по-испански с заметным акцентом. - Я рад встрече и если вы не возражаете, и у вас нет спешного дела, предлагаю поехать к нам. Мы вас ждём, как только Артемио сообщил о вашем приезде. По русскому обычаю моя жена приготовила обед, так что мы почтём за честь видеть вас в гостях.
Артемио был краток:
- Па! Поехали!
- Спасибо, – улыбнувшись, ответил полковник.
Ему вдруг стало так хорошо, что этот промозглый день с его моросящим дождём, перемежаемый редкими снежинками, которые опадали из низких туч на город, он никогда не променял бы ни на один солнечный.
 Они взяли такси и уже через четверть часа были дома у Окаёмовых…

Из того дня он запомнил несколько моментов. Во-первых, хозяйку дома – красивую женщину, от которой дочка унаследовала свою стать и привлекательность.
Во-вторых, несколько необычный для испанской кухни, но вкусный обед с хорошим вином, а в-третьих, потрясение от рассказов Александра Окаёмова о жизни граждан в России. Последнее ему показалось настолько чудовищным, что, глядя в спокойные глаза гостеприимного хозяина, он мог бы усомниться в его рассудке.
- Действительно, - размышлял полковник, - какой нормальный человек может в подобное поверить? А раз так, то эффект возможного просветления Артемио, будет не только бесполезным, но может оказать даже противоположный эффект.
И хотя за обедом они выпили достаточно вина, чтобы можно было взбодриться, настроение у полковника падало, по мере того как одна жуткая небылица сменяла другую.
Александр Иванович, уловив изменение в настроении своего гостя, решил сменить тему разговора, для чего по бокалам разлил вино и предложил заключительный тост.
- Господин, Агиляр, - сказал он. - Мы сегодня выпили за наше с вами знакомство, за хозяйку, за здоровье наших детей. Но есть ещё один тост, - чтобы над Испанией, которая дала моей семье приют, небо было всегда чистым. Оно непременно будет таким, пока к власти не придут организаторы Интернационалов вроде господ Ленина, Троцкого, Сталина с их клевретами!
Полковник краем глаза увидел, как Артемио аккуратно поставил бокал с вином на стол и, не сказав ни слова, покинул гостиную. Это было так неожиданно и непонятно, что все замерли, кроме Даши, которая торопливо вышла следом за ним.
- Я что-то не то сказал? - расстроено спросил Александр Иванович, обращаясь к полковнику.
- Да, нет, - неопределённо ответил тот, вращая за тонкую ножку бокал. - Почему не выпить за чистое небо над Испанией? А коммунисты, есть они или их нет не та сила, чтобы его закоптить.
- Вы так думаете? – не согласился господин Окаёмов.
- А что особенного! Ну, горланят на своих собраниях. Да чёрт с ними! На мой взгляд, лишь бы корабли плавали, паровозы бегали по рельсам да апельсиновые рощи цвели. Разве не так? И потом не принимайте близко к сердцу выходку Артемио, - молодёжь всегда бескомпромиссна. – Насколько я осведомлён о положении дел в России, у вас есть все основания для такого мнения. А вот у моего сына их нет, хотя отчасти я понимаю устремление молодёжи к демократии как ощущение справедливости. Насколько я понимаю, в России молодёжь и их наставники к этому ощущению идут через террор? Или я ошибаюсь? – и лёгкая улыбка коснулась губ полковника.
- Именно так! В России начинается с террора, им же и завершается, а если говорить о демократии с большой буквы, то нужно иметь в виду, что Демократия исторически является строем всё же свободных людей, а вовсе не бывших крепостных, пролетариев, а тем более люмпенов, – ответил Александр Иванович. – Когда нищие и полуграмотные Вожди решают в стране вопрос о Власти - остальных, а их миллионы, ждут большие неприятности. Тому пример Россия, где этот социальный эксперимент дал такую чудовищную картину духовного и физического надругательства над человеком, какой История прежде не знала. Истребление народа, как метод удержания над ним власти, стала для коммунистов нормой, которая вам, нормальному человеку, может показаться болезненным вымыслом, обозлённых на Советскую власть неблагодарных изгоев…
Поскольку полковник выпил вина немного, но достаточно, чтобы в себе ощутить грубоватую прямолинейность солдата, а потому без обиняков пожелал кое-что уточнить. Но его вопрос опередил профессор Александр Окаёмов?
- А что вас смущает в моих рассказах? - в лоб спросил Александр Иванович.
- Если откровенно то многое. Вот вы рассказывали о захвате Красной армией Крыма. Меня как офицера смущает эта история. Трудно представить, чтобы Белая армия по договорённости с маршалом Фрунзе, сложившая оружия под гарантию жизни и свободы, была после этого подло уничтожена. А это, как я понимаю, десятки тысяч солдат и офицеров. И вы лично видели, как солдат расстреливали и топили в Чёрном море?
- К своей печали я был в то время в Крыму и видел это безумство смерти и никогда его не забуду. Я знаю и другое, как в 1921 году в Тамбовской губернии крестьяне, обобранные до последнего зерна продовольственным налогом, и сознательно обречённые Советской властью на смертельный голод, подняли народное восстание против своих «благодетелей». Тогда для его подавления власть в лице Ленина, его правой руки Троцкого и их маршалов Тухачевского, Блюхера и других, была использована Красная армии. А для устрашения населения расстреливали заложников и родственников восставших. На любом суде, хоть перед самим Всевышнем, я могу засвидетельствовать, что нет того зла, которое бы не совершили большевики в отношении народов России.
- Ну, хорошо, - сказал полковник, несколько обескураженный новыми сведениями извлечённой из шкатулки Пандоры, прибывшей из Совдепии. – Я допускаю, что солдатня, как вы говорили, ворвавшись в женский монастырь в городе Богодухове, могла изнасиловать монахинь, но зачем отрезать им груди и живыми закапывать в землю? Или убийство тех же священников! Надеюсь, что это была всё же не банда живодёров, а солдаты под командой своих офицеров – коммунистов? На войне всякое бывает. Но зачем, как вы говорите, Ревельского митрополита Платона на морозе прилюдно поливать водою до тех пор, пока он не превратится в ледяной столб и не задохнётся под его толщей? Или Архиепископа Амвросия, о котором вы упоминали, по законам монгольской Орды, привязав к хвосту лошади, волочить по городским улицам пока он не умрёт?
А Епископа Исидора, как в средневековье, посадить на кол, предав его мученической смерти? Я понимаю, что мерзавцы всегда были и будут. Но чтобы новым правителям России демонстративно совершать подобное на глазах своего народа, это моему уму непостижимо! Подобное свойственно разве что выродкам, в мозгах которых живёт прогрессирующий сифилис. И потом, чтобы заниматься такими масштабными убийствами, нужна политическая система. Или я ошибаюсь?
- Вы правы, а иначе, как можно объяснить, что в Советской России за один 1921 – 1922 год, от голода, погибло более пяти миллионов граждан? А это ведь только официальные данные Совдепии! Причём её правительство, со дня своего рождения, всегда скрывает от глаз народа свои промахи, не говоря уже о преступлениях.
- Но я слышал, что тогда в России возникла страшная засуха, -  попытался уточнить полковник. - Подобное бедствие я видел в Африке. Оно бывает ужасным. Ни воды, ни еды!
- Дело не в засухе, она может случиться где угодно. Страшное состоит в том, что большевики использовали её для усмирения народа, называемого почему-то своим. В тот год они отобрали зерно даже для посева. Поля так и остались непахаными. В них и улеглось более пяти миллионов наших кормильцев. А в это время Советское правительство не только старалось отвергнуть международную помощь, в том числе Православной церкви, но продолжало нагло продавать имеющийся хлеб за границу.
Когда же умирающие от голода люди с хлебной Украины двинулись в центральные губернии России, где был хлеб, их встретили штыки оцепления родной Красной армии. Так что семь миллионов беспризорных ребятишек и пять миллионов умерших – вот первые результаты становления Советской власти в России. А сколько своей мерзости она сумела скрыть от глаз людских, то ведомо пока только Богу.
Вот вы сказали, господин Агиляр, мол, чёрт с ними с коммунистами лишь бы паровозы по рельсам бегали, да апельсиновые рощи цвели. Но при их власти паровозы довольно скоро будут возить в места не столь отдалённые тех граждан, которые не вняли их идеологии. А если климат для заключённых окажется слишком мягким, а колючей проволоки для концлагерей будет не хватать, то по опыту своих единомышленников из Советской России, их будут расстреливать или топить в море…
 Господин Окаёмов замолчал. Было видно, что весь этот разговор, так сказать, в одну сторону был неприятен и, чтобы его завершить, добавил:
- Мне бы не хотелось в такой день говорить на эту тему, потому что когда говоришь о зле, то и на тебя ложится его тень, а мне не хочется остаться в ваших глазах человеком злобным.
Полковник поднял бокалы с вином и сказал:
- Согласен с вами, профессор, худшее у вас уже позади. Я имею в виду Диктатуру пролетариата, которой, надеюсь, в Испании никогда не будет.
Александр Иванович опять улыбнулся и добавил:
- Дай Бог! Но Россия единственная страна, где есть пословица, - «никогда не зарекайся от сумы да тюрьмы». В ней спрессован жизненный опыт моей родины! Но будет справедливо, если к ней прибавить ещё и от «большевизма». Это даже не политика, это заболевание, это чума, он ужасно заразен, возникает внезапно. Болезнь протекает мучительно и заканчивается смертельным исходом; когда же большевизм, как и всякая тяжелая болезнь, наконец, отступает, то люди ещё долгое время не могут придти в себя. Должно пройдёт немало времени, прежде чем их глаза вновь засветятся разумом. Если я не ошибаюсь, эту мысль сформулировал умный и наблюдательный политик Уинстон Черчилль…
Вернулась Даша и сообщила, что Артемио немного перебрал и просит его извинить за то, что так невежливо удалился.
- Умная девушка, – подумал про себя полковник...
Прежде чем откланяться, полковник галантно пригласил в гости семью Окаёмовых к ним, в Мадрид...
Пока они ехали на такси на квартиру Артемио, полковник молчал. Только дома он попробовал объяснить своему сыну, что у него могут сложиться не лучшие отношения с семьёю Окаёмовых, которые вдоволь нахлебались Советским социализмом, если в политических разговорах он будет несдержан, как это случилось сегодня за обедом.
- И потом, Артемио, вдруг господин Окаёмов прав и всё, что ты сегодня слышал, есть не вымысел неких недоброжелателей страны Советов, а примеры её реальная жизнь? Вдруг, однажды, всё это вывалится из тайников НКВД на обозрение всего Мира? Что тогда?
Артемио снисходительно улыбнулся.
- Па! Ты действительно веришь, что сейчас в России двадцать три миллиона голодных, из которых пять умерло, а ещё осталось семь миллионов сирот? А там ещё тысячи расстрелянных священников, тысячи разграбленных и разрушенных храмов? Па! Очнись! Чтобы это совершить, нужно служить, по меньшей мере, князю Тьмы. Разве большевики похожи на его помощников?
- Не знаю, на кого они похожи, но я не думаю, чтобы господин Окаёмов ради развлечения потчевал нас такими жуткими сказками…
.
Вернувшись домой, полковник рассказал о встрече с Артемио, а также обрисовал их пребывание на званном обеде у родителей Даши. Сам факт такой близости указывал, что сын определённо рассматривает Дашу Окаёмову как свою невесту, хотя на эту тему разговора пока не было.
- Надеюсь, Пабло, ты их пригласил к нам в гости? - поинтересовалась Изабель.
– Конечно, дорогая! 
Как говорится, дело было на мази за одним исключением, - Изабель была до сих пор в неведение о происхождении будущей снохи. И вот как-то за вечерним чаем, незадолго до дня святого Валентина, полковник и решил уладить эту проблему одним махом...
Как-то в один из воскресных дней, когда к ним в гости пожаловали отец и мать Изабель, а соответственно все были в праздничном настроении и понятно, что разговор зашёл об Артемио. Тут полковник и сообщил нечто такое, что всех повергло в сильное удивление за исключением дона Максимилиана и Эльвириты.
- Да кстати, - сказал полковник, - я узнал любопытнейшую историю из жизни родителей пассии нашего сына.
Он сделал паузу, как бы подчёркивая значимость сведений.
- Так расскажи её нам, Пабло, мы о них ничего не знаем? Это ведь так интересно! - сказала Изабель. - Кстати, я всё тебя хотела спросить они случаем не из Галисии?
- Нет! - спокойно ответил полковник. - Они из России!
Возникла тишина, в которой часы торжественно отметили четыре часа пополудни.
- То есть как из России?! - с нервным удивлением воскликнула Изабель.
- А чего тут особенного! – с улыбкой ответил супруг. – Главное человек, а остальное не суть важно, в том числе и его национальность!
И он в общих чертах поведал одиссею семьи Окаёмовых. 
Про матушку Каталину говорить не стоит, от этих известий у неё просто отпала челюсть. Пока сообщённый факт, переваривался в сознании родни, дон Максимилиано весело рассмеялся. Все с удивлением на него воззрились, не понимая, что он нашёл в этом смешного. А тот вместо объяснения извлёк из кармана гаванскую сигару и стал её раскуривать с тем щекочущим удовольствием, с каким рыбак, наблюдая ныряющий поплавок удочки, определяет мгновение подсечки.
- Любовь, мои дорогие, - сказал Максимилиан Гонсалес, - это стихия. И дай, Бог, чтобы она не переходила в болезнь. А, как известно, сопротивляться стихии не только бесполезно, а даже опасно!..
Можно догадаться, что после такого известия в тот же вечер Изабель втихомолку поплакала, повздыхала на плече своей неугомонной дочки и, вытерев скупые слёзы, предложила мужу, чтобы он ещё раз напомнил семейству Окаёмовых о приглашении…
Они приехали в Мадрид под самый праздник святого Валентина и остановились в гостинице, откуда в тот же вечер и позвонили Агилярам.
- Ну, почему они там? - спросила Изабель мужа. - У нас большой дом всем места хватит и ещё больше останется!
- Наверное, им так удобнее, - ответил полковник, а сам отметил их хорошую черту - независимость…
Званный обед, а точнее смотрины, решили устроить на праздник. Гостями были самые близкие родственники, не считая двух мадридских друзей дона Максимилиано, которых тот прихватил с собою, чтобы и они взглянули на невесту его младшего внука.
Для организации обеда была затребована дополнительная прислуга, которой уже с утра ловко руководила Изабель...
До появления мадридской родни в доме Гонсалесов – Агиляров, полковник предложил Александру Окаёмовову удалиться в кабинет, чтобы не мешать женщинам заниматься своими делами и получше познакомиться.
Они уселись в мягкие кресла друг против друга, а на стоящем сбоку невысоком столике, разместилась коробка с сигарами и бутылка лёгкого вина. Господин Агиляр, наполнив бокалы вином, сказал:
– Вы знаете, Александро, когда я впервые познакомился с вашей дочерью Дашей, она мне многое рассказала о вашей одиссее, но не всё. Но даже то, что я услышал, меня поразило. И всё же интересно узнать, как вам и вашей семье удалось разжалобить политическое управление, кажется именуемое как ГПУ, которое сродни германскому Гестапо?
Господин Окаёмов взял рюмку, пригубил вина, и только потом ответил:
– Ни ВЧК, ни ОГПУ разжалобить нельзя, как, в прочем, и Гестапо.
Это беспощадная железная гвардия твёрдолобых ленинцев - троцкистов, уверенных в том, что Диктатура пролетариата есть последняя инстанция развития человечества на Землян. И если ты, не согласный с этим, однажды избежал её застенков, то обязан поверить не иначе как в чудо. Но также известно, что всё на Земле платно, в том числе и Чудо. Только за него заплатил своею жизнью мой отец Иван Иванович Окаёмов.
Возможно, Даша уже рассказывала, будто я оповестил Мир, что при подавлении крестьянского мятежа в Тамбовской губернии большевики применяли иприт. Только к огласке этого злодейства, ни я, ни сотрудники моей лаборатории не имели никакого отношения. Мне и в голову не могло придти, какие последствия за этим последуют, когда на рассвете постучались в дверь квартиры и на пороге появились сотрудники Всероссийской чрезвычайной комиссии ; ВЧК.
Далее было просто, - чекисты меня поместили в одиночную камеру на Лубянке. Это бетонные стены, койка без матраса и под потолком круглые сутки горящая лампа - единственный источник тепла и одуряющего света. При этом ни одной отдушины для воздуха кроме узкой щели под стальной дверью. Было холодно и душно как в шахте.
Парализованный произошедшим, понимая всю трагичность своего положения я прислушивался скорее к себе, чем к окружающим меня звукам. Находясь в этом лубянковском каземате, я довольно быстро потерял счёт времен и даже как-то свыкся со своею судьбою. И теперь стал даже различать звуки шагов надзирателей, лязг дверей, голоса людей, скорее это были их крики и стоны.
Но однажды до меня донёсся совсем другой звук, от которого мне стало не по себе. То был далёкий, но вполне различимая трель трамвайного звонка. Мне подумалось, что это первые признаки помешательства. Дело в том, Пабло, чтобы их услышать, нужно прокопать подземелье от Лубянской площади в Москве до её Бульварного кольца, а это более километра и чтобы это слышать, нужно быть совсем рядом с трамвайной линией. Мне тогда показалось это невероятным. И, тем не менее, трамвайный трезвон прослушивался. Этот факт произвёл тягостное впечатление. Меня поразила масштабность деятельности этого ведомства, в котором человек исчезает как песчинка в море…
В непонятно какой час открывалась стальная форточка, через которую просовывали миску с баландой, воду и хлеб. Баландой я брезговал, а ел только хлеб да пил воду. Когда уже начал свыкаться с постоянным голодом, мне вдруг перестали приносить воду. Стучать в стальную дверь было бессмысленно. Тогда понял, - мне конец.
Я находился в каком-то полубреду, когда однажды открылась дверь, и в камеру вошли двое и, не говоря ни слова, жестами потребовали, чтобы я последовал с ними.
- Воды! Или никуда не пойду! - сказал и сел на бетонный пол.
Один из охранников вышел в коридор и через некоторое время вернулся с кружкой воды.
- А ну, встать! - приказали он.
Опираясь о стену, я с трудом поднялся.
- Хочешь воды? – спросил он.
Я ничего не ответил. Несмотря на яркий свет лампы, происходящее мне виделось в каком-то жёлтом тумане. А охранники, вообще, казались близнецами.
- Плохо без неё? - поинтересовался один из них.
- Плохо, - ответил я и протянул руку к кружке.
Он отступил назад и стал тонкой струйкой выливать воду на бетонный пол.
- Вот теперь лижи её, чтобы не подохнуть!
Потом грязно выругался и засмеялся. Понятно, что мы все ходим под Богом. Он и решает, когда ему призвать раба своего или пока оставить на грешной земле. Но выбор может сделать и сам человек.
Видя, как охранник измывается надо мной, я собрался с силами, понимая, что после этого они мне уже не понадобятся, и врезал ему кулаком в жирную харю. Не думаю, что удар был сильным, скорее неожиданным для него.
А то, что было потом, я уже не помню. Очнулся я позже, когда меня отливали водою, а я в каком-то полузабытьи, пересиливая в теле боль, ловил губами её струи воды. Потом я понял, что били меня профессионально, со знанием анатомии человека - лицо не было разбито, зато вдох болью простреливал всё тело. Когда они поднимали меня с пола, чтобы кинуть на доски кровати, я от боли опять потерял сознание. Позже я понял, что они поломали мне рёбра. Не представляю, сколько я пролежал в забытьи, прежде чем пришли другие охранники.
- Вы можете идти? - спросил один из них в чине капитана.
- Не могу даже сесть!
– Мы вам поможем!
- Лучше не надо!
Однако они не унялись и стали меня приподнять, но от боли мне стало так плохо, что стало тошнить водою.
- Надо вызвать врача, - сказал капитан своему спутнику. - Кажется, перестарались.
И они ушли.
Боль стала затихать, и я провалился в какую-то чёрную яму забытья, освещаемую всполохами бреда. Очнулся опять от боли. Кто-то меня тряс, и я раскрыл глаза. Надо мной стоял человек в форме. На его плечи был накинут белый халат. Он сообщил:
- Я врач. Мне поручено вас осмотреть. И если нужно оказать помощь.
- Я ничего не хочу. Ваши костоломы мне сломали рёбра.
- Кровью харкаете?
- А что, надо?! – ответил я со злобой.
- Если начнёте, сообщите надзирателю...
Сказал и ушёл. Судя по ощущению, прошло более недели, и я стал даже приподниматься, а иногда подходить к окошку за едою.
Я всё думал, зачем приходили те двое? Если отвести на допрос, то было нелепо измываться над арестованным раньше времени? А может затем, чтобы избить и тем сломить волю? Возможно и так.
Но с тех пор меня уже не мучили жаждой и, когда опять пришли, я безропотно поднялся с койки, и поплёлся со своими конвоирами, полагая, что с этого момента и начался мой путь к Богу.
После заключения в подземелье Лубянки и избиения из моего сознания испарилась телесность не только моей прошлой жизнь, но даже ощущение своей семьи. Всё это стало призрачным, будто существующим где-то в иных сферах. Вот тогда я и понял, как освобождается душа и ты волен в своих поступках. Наверное, это особое чувство, которое подсознательно существует в человеке как его последняя защита, потому что в таком состоянии можно рвать колючую проволоку концлагерей, сбивать со сторожевых вышек вооружённую охрану и резать стукачей. Вот этого пуще всего и боится всякая власть.
Как мне показалось, мы довольно долго шли какими-то переходами, удаляясь от подземного равелина, переходя всё в более опрятные коридоры. Наконец, под ногами появились ковровые дорожки, а когда вышли из лифта, то попали в просторный холл, стены которого были отделаны дубовыми панелями. Наконец, остановившись около одной из дверей, один из сопровождающих вошел внутрь и быстро вернулся за мной...
За большим письменным столом, спиною к окну, в полувоенной форме сидел человек и что-то писал. Конвоир приблизился к нему и ждал, пока тот оторвётся от своего дела и обратит на него внимание. Наконец, тот перестал водить пером по бумаге и, задрав свою маленькую с петушиным хохолком голову, украшенную реденькой, рыжеватой бородкой воззрился на меня. Наши глаза встретились. Не знаю, что он хотел увидеть во мне, но я впервые глядел на главу ВЧК Феликса Дзержинского.
Был он щупл, нездоровая желтизна расползлась по его лицу. Он молча продолжал меня рассматривать, а я поймал себя на том, что такой же мутный и пристальный взгляд уже однажды видел. Но вспомнил уже потом, когда покинул его кабинет, - такой взгляд бывает у людей, для которых убийство живого, есть их работа - на бойне, у коновалов…
Редкие, зачёсанные назад рыжеватые от солнечного света волосы, ещё более оттеняли его узкий череп с большими залысинам. Длинная кадыкастая шея, возвышающаяся над узкими опущенными плечами, обтянутыми гимнастёркой делали его похожим на человека - грифа. По крайней мере, он мне таким показался.
- Садитесь! – сказал он, отведя от меня свой взгляд. – Вы знаете причину вашего ареста, полагаю?
Впервые услышав голос Председателя ВЧК, по приказу которого, тысячи граждан отправлялись на эшафот и изгонялись из Республики, я удивился тому, что он за свою жизнь так и не освоил правильную русскую речь. Так мне послышалось, может, я ошибаюсь. Глядя на грозного российского палача, упрятанного природой в тщедушное тело, я вдруг утратил чувство опасности и, глядя в его белёсые глаза, ответил:
- Нет, не знаю! Более того, ваши сотрудники даже не соизволили мне об этом сообщить. Ваше государство всё же не татарская Орда и не цыганский табор, где всё единолично решает его барон? Или я ошибаюсь?
То, что я, находясь перед очами грозного защитника Диктатуры большевиков, даже не помянул ни его имени, ни фамилии, видимо, его задело, потому что он заёрзал на кресле своей худой задницей, а может, просто её отсидел. Губы главного чекиста Совдепии дрогнули в презрительной улыбке.
- Вы не подозреваетесь, милейший. Подойдите к окну! - приказал он мне.
Не зная зачем, я повиновался. Окно было обращено на Лубянскую площадь, по которой в этот утренний час спешили на работу люди, изредка ехали ломовые извозчики, мелькнул автомобиль, на проезжей части дворник заметал метлою в савок конский навоз.
- Вот те, сейчас видите которых - они подозреваемые, а вы, гражданин Окаёмов, обвиняемый. Садитесь!
Он вызвал своего секретаря и просил принести «Дело» гражданина Окаёмова.
- Какая революционная расторопность, - сказал я с усмешкой. - Обвинение ещё не предъявлено, а уже дело со стряпано. Впрочем, чему удивляться, если для вашей конторы уже загодя все граждане России, в лучшем случае подозреваемые, а в худшем враги.
- Вы не суетитесь. Будет вам и поп и свой приход!
В кабинет без стука вошёл помощник и положил перед своим начальником, как я понял, моё «Дело». Дзержинский раскрыл тонкую папочку и, достав первую страничку, бегло пробежал по ней глазами, перевернул, дочитал и спросил:
- Вы знали профессора Тихвинского?
- Конечно. Даже одно время работал в его лаборатории.
- Вот как?! - удивился он. - Интересно получается. Вы с ним общались, а по его делу не проходили?
- Нет. Иначе я, как и он, был вами расстрелян.
Дзержинский пристально воззрился на меня, и я заметил, как у него под жёлтой кожей испитого лица обозначились желваки.
- Не нами, а народным Революционным трибуналом! - раздражённо уточнил он.
Я хотел ответить, что для гражданина это один хрен, но на всякий случай промолчал. Проглядывая другую страничку, он спросил:
- В вашей лаборатории были проведены анализы веществ из Тамбова?
- Да. Это была рутинная работа, и нас не интересовало, откуда оно и кто его предоставил. Всё это было отмечено в лабораторном журнале.
- А результаты передали кому?
- Никому!
-Тогда каким образом они стали известны иностранной разведке?
- Это вас нужно спросить. Ваше Ведомство за это деньги получает. И потом тот факт, что вещество, оказавшись ипритом не может быть государственной тайной!
- Не вам судить, что тайна, а что нет! – ответил он, метнув на меня смурый взгляд.
- А кто вас просил сделать анализ?
- А разве в «Деле» забыли указать? – заметил я с ухмылкой.
Дзержинский, возможно, уловив в вопросе насмешку, ничего не ответил, а мне в голову вдруг пришла нелепая мысль, - а с какой стати со мною валандается первый чекист Республики, разве я для него персона? Мою судьбу в подвалах Лубянки решили бы и без него. Стоило ли будущего мертвеца водить по ковровым дорожкам? Значит, что-то изменилось в моей судьбе, и от этой догадки мне стало легче.
- Вам следует подписать ряд уведомлений, - сказал он и, взяв из стопки листок бумаги, протянул мне. Текст, который был на нём отпечатан, сообщал следующее, - «Гражданин А.И.Окаёмов информирован о своём аресте органами ВЧК».
Я подписал.
- Поставьте дату.
 Я её поставил, как сейчас помню 19 августа 1922 года. Дзержинский взял листок и положил в папку. Потом взял листок из другой папки и передал мне со словами:
- И это подпишите!
 На нём значилось, что я «Окаёмов А.И. ознакомился со своим освобождением и обязуюсь покинуть РСФСР в назначенный её Правительством недельный срок. В случае побега с маршрута следования или возвращения в РСФСР буду расстрелян».
То удивление и смута, которая отразилась на моём лице, доставила ему, скажем так, удовлетворение.
- Вы что меня оправдываете без суда?!
- Нет! Именем Республики мы высылаем вас... из милости, чтобы,…- он запнулся…
- Чтобы не расстреливать?
- Вот именно! - ответил Председатель ВЧК.
Я без раздумывания подписал распоряжение и, передавая его Дзержинскому, вдруг спросил как-то доверительно, будто он был у меня в гостях и я ему протягивал стакан чая с ломтиком лимона:
- Феликс Эдмундович, если честно, кому в голову, пришла эта гуманная идея?
Мне показалось, что от неожиданно вежливого и уважительного обращения, а может спрятанные где-то в глубине его души остатки человечности, однажды отданной на потребу диктатуре Пролетариата, вдруг ожили. А потому он ухмыльнулся и спросил:
- А зачем это вам?
- Ну, как же, Феликс Эдмундович? Там, где нам теперь придётся жить, я хотел бы знать, кому ставить свечку во здравие или за упокой?
- В этом нет секрета, - ответил он, не глядя на меня. - Это личное распоряжение Владимира Ильича Ленина.
Сказал, как вычеркнул меня из живых. А моему конвоиру:
- Оформите пропуск гражданину Окаёмому на выход!
И прежде чем меня навсегда отгородила от него дубовая дверь кабинета, я обернулся. Зачем? Ведь не родного человека покидал? А может быть, хотел запомнить одного из народных «благодетелей», не в плакатном образе пламенного якобинца, а каким он был представлен народу, а скукоженным нездоровьем и теми безмерными трудами во имя исторического Миража, в который, когда-то, возможно, поверил сам, а может, уже и разуверился и, который вместе с ним, будут прокляты народами России...

20

- Ваша история, Александро достойна описания, как уникальный случай, как пример подарка судьбы, - сказал полковник. - А как же вашему отцу удалось упросить российских якобинцев выпустить вас из своих когтей?
- А было так. Отец, узнав о моём аресте, понял, что произошла какая-то страшная нелепая ошибка, которая может стоить мне жизни, а заодно и всей семье. По не писанным законам Коммунистической партии России, потомки злодеев, а я им уже числился, должны вырезаться желательно до седьмого колена. Он понял, что Советское правосудие не будет разбираться в ложном обвинении его сына. Заставить могло только личное указание Ленина. Но встреча с ним, тем более по такому поводу исключалась. К тому же и момент был самый не подходящий: разгорающийся пожар крестьянского восстания стал расползаться по губерниям. Возникающие крестьянские армии, стали реальной угрозой власти диктаторов. Но у отца всё же была слабая надежда обратиться с просьбой к одной из сестёр Ленина, хотя бы для совета.
Дело в том, что ещё в бытность жизни в Симбирске и учась в Казанском университете, он дружил с семьёю Ульяновых. После неудачного покушения на императора России и казни Александра, старшего брата Владимира Ульянова, его дружба с ними не прекратилась, что было ими трогательно оценено. Одно время он даже принимал участие в его политическом кружке, за что вместе с ним был исключён из университета. Позже написал покаянное прошение и был принят обратно. После переезда отца в Москву его участие в политике окончилось, и дальнейшие дружеские отношения с Владимиром Ульяновым уже лишь подразумевались, а если и оставалась какая-то человеческая связь, то только с его сёстрами.
Всякий раз, если была возможность, он их навещал, чему они были сердечно рады. Но уже потом, когда Ульянов ;Ленин начал смотреть на отца с плакатов, он посчитал невозможным являть сёстрам Вождя свою персону. Если же случались с ними нежданные встречи, он неизменно получал приглашение зайти к ним, когда на чай, когда на обед, но он вежливо отказывался по причине занятости в клинике. Думаю, что со временем они на него обиделись, а может, уже и забыли. Отец воспринял это как издержки революционной эпохи, в которой не только погибают люди, но и разрушаются их отношения.
Мне даже кажется, что личность Ульянова - Ленина, который с кучкой большевиков оседлал огромную страну, вызывал у него страх. Но когда выяснилось, что их колесо прокатилось и по его семье, то ему пришлось что-то предпринимать. Вот тогда он и решил добиться встречи с Ульяновым. Зная независимый характер отца, догадываюсь, чего это ему стоило. Но это был единственный и, увы, почти нереальный шанс, от которого он не мог отказаться…
Отец знал, что одна из сестёр Ульянова Мария Ильинична работала в редакции центральной газеты. Встретившись с нею, попросил устроить ему встречу с её братом.
Потом, когда я вернулся из каземата Лубянки, отец мне очень подробно описал, как она прошла. Представил её очень выразительно – он был замечательный рассказчик, потому эта история хорошо мне запомнилась…

Мария Ильинична встретила его сердечно. Интересовалась как он жил все эти годы. Сообщила, что стороною узнала, что он жив-здоров, живёт в Москве и к тому же хороший врач, чему очень рада. Пока Володя отдыхал, предложила попить чаю. Потом, глядя ему в глаза, сказала:
– Я не знаю, с каким ты делом пришёл к Володе, но хочу тебя предупредить, понятно, не для чужих ушей – он очень болен и болезнь хотя и лениво, но прогрессирует к нашей большой печали, хотя мы и тешим себя надеждой на улучшение. Иначе жить трудно. Потому, Ваня, если что – пожалей его.
Вскорости пришла с работы старшая сестра Анна. Она тоже была рада появлению на чаепитие приятеля юности. Но беседа не клеилась. Оно и понятно, рассказывать своим прежним подружкам о своей поездке в охваченном жутким голодом Поволжье, в семье Вождя было нетактично, тем более им тоже было всё известно. Ещё не много и можно было обсуждать погоду и виды на урожай, но тут из своего кабинета к столу вышла Надежда Константиновна с внушительным списком книг, которые на её взгляд, не отражали идеологию пролетариата и должны быть изъяты из библиотек и сожжены.
Под это чаепитие с печеньем и шоколадными конфетами из царских заначек была решена судьба всей декадентской литературы, а заодно поэтов Сергея Есенина, Николая Гумилёва, Семёна Надсона и прочих, не принявших нового коммунистического мироощущения. В тот вечер к аутодафе были приговорены идеологические враги большевизма – философы Николай Бердяев, Павел Флоренский, Иван Ильин. Однако возникла небольшая дискуссия, когда Надя предложила в огонь топки бросить и научные труды полярного исследователя, мечтающего пробить Северный морской путь, коем оказался бывший Верховный правитель России адмирал Александр Васильевич Колчак, расстрелянный ЧК в Иркутске.
Надя упорно доказывала, что сохранять труды заклятых врагов Советской власти просто аморально перед памятью красноармейцев погибших в Гражданской войне.
– Кем бы они ни были, – заявила она,– их имена надо навечно изъять из памяти народа! Именно навечно, без них обойдёмся…
Общий разговор как-то не клеился, то ли Надя не вовремя сунулась со своими прокрустовыми списками, а может, и действительно он для них был совершенно чужим человеком, а Мария лишь в силу женской эмоциональности и сгоряча пригласила его в гости.
Решив так, отец допил чай с лимоном, утёр платком губы и встал из-за стола.
- Ну, что же, милые дамы, – сказал он им, – спасибо за угощения и разрешите откланяться! Рад был с вами повидаться, посидел бы ещё, но у меня сегодня в ночь дежурство.
- Иван, да ты же пришёл к Володе, а теперь уходишь? - в лоб сообщила Мария Ильинична.
- А какое дело? – заинтересовался Анна.
Он промолчал, зато за него ответила Мария:
- Думаю, Аня, очень важное, если он пришёл к Володе.
Она вышла из-за стола и прошла в кабинет брата, а Анна спросила его:
- Что-нибудь серьёзное?
- Серьёзнее, Аня, быть не может. Кажется, мой сын угодил на Лубянку. Странно то, что ему до сих пор не предъявлено никакого обвинения.
- Ничего себе, - по-женски опечалилась она. - Но может, есть какая догадка?
В это время вернулась Мария.
- Володя просит крепкого чая с лимоном. Я ему отнесу.
Она поставила на поднос стакан чая в серебряном подстаканнике, розетку с вишнёвым вареньем и печенье и ушла в кабинет. Вернувшись, сказала:
- Пошли, Ваня!..
Эта первая за минувшие годы встреча с Ульяновым, как говорил мне отец, оставила в его памяти какое-то смурное ощущение. Он увидел за письменным столом очень уставшего человека. Оперев лобастую голову на руку, он смотрел на него каким-то странным рассеянным взглядом. Отцу даже показалось, что он вообще его не узнаёт. От того улыбчивого, с живыми глазами молодого человека, озарённого яркой фантазией предстоящих переустройств не только жизни России, а всего Человечества, способного силой своего интеллекта увлечь почти любого, ничего не осталось. По каким-то еле уловимым признакам, которые мог рассмотреть только врач, Окаёмов понял, что перед ним был очень больной и психически не очень нормальный человек.
Пока Мария устанавливала на столе поднос, Ульянов молчал. Когда она ушла, отец спросил Вождя:
- Володя, ты меня узнаёшь? Это я, Иван Окаёмов!
Казалось, он не расслышал его. Рука вождя скользнула по столу к листку бумаги.
- Окаёмов? - повторил он как бы спросонья.
- Помнишь, как в детстве на Свияге мы перевернулись в лодке?
В глазах вождя, как на фото-негативе, помещённом в проявитель, начало проступать какое-то осмысление. Он даже отодвинул от себя газету, которая, видимо, мешала ему сосредоточиться. Иван стал замечать во взгляде вождя какое-то просветление. И увидев это, без всякой на то корысти, шевельнулась какая-то радость от встречи. Он как бы отфильтровал тяжёлый сумеречный взгляд вождя, оставив всё солнечное и тёплое, что было в их юности, и теперь перед ним был старый товарищ Владимир Ульянов. А тот не отрывая головы от руки, вдруг спросил, глядя на Окаёмова как из тьмы:
- За кого прошёл просить, Окаёмов…?
Сказал не Иван, а Окаёмов. И тогда усмотрев, ту тонкую как паутинка нить, что шла от зрачков Вождя мирового пролетариата ответил:
- За сына!
Ульянов усмехнулся.
- Сейчас все приходят просить. На днях припёрся Горький, а писатель Короленко - за заложников стал заступаться. Тут привели монаха, который просил меня встретиться с Патриархом Тихоном. А зачем он мне? Феликс Эдмундович говорит: он уже нежилец.
Ульянов откинулся на спинку кресла, и прикрыл глаза, как бы размышляя, потом, открыв их с прищуром, как будто видел яркий свет, сказал:
- Всё просят за интеллигенцию. А она кто? Это те, кто так ничего не понял в революционном движении Мирового пролетариата?! А сейчас вступили с нами в молчаливую борьбу? Всякие там короленки, ильины, бердяевы в обнимку с флоренскими? Это тоже интеллигенция? Да?! А я убеждён, что это просто говно! Да, да, батенька, говно ; под нашими ногами, коровья дрисня!!
Ещё минуту назад его лицо, находившееся в мыслящей прострации, вдруг сжалось, резко обозначились скулы, а в прищуре его глаз мелькнули искорки гнева.
- Именно с ней и следует расставаться! Она тайный враг социалистических преобразований в России! Она сродни священникам, которые с любовью прислуживали царскому режиму и пока не поздно их следует физически уничтожать, чем больше, тем лучше! И так, чтобы и через десятилетия эта чёрная рать не смела поднять своей головы. Ликвидировать всю и подчистую!
Сообщив это, Ульянов угас как от перенапряжения. Он взял стакан с чаем и немного из него прихлебнул. Открылась дверь и заглянула Надя:
- Володя, тебе ничего не надо?
- Ничего! Впрочем, ещё стакан для гостя!
- Вот ты говоришь интеллигенция! - продолжил Вождь.
- Володя, я о ней ничего говорил!
- Нет! Нет! Вы все об этом только и говорите или думаете. А она во все времена была и будет противником Правительства - любого!
– Неужели, Володя, ты не понимаешь, что во все времена именно только этот очень небольшой контингент наиболее грамотного народа способен бескорыстно, пусть и ершисто, указывать всякой власти её ошибки и даже оберегать от преступлений?
Вы почему-то решили, что у вас ума палата, а между тем именно интеллигенция предупреждала власть, что экономическая политика, основанная на мечтаниях, грозит большой бедою для миллионов граждан страны. А коли вы такие умные, то, как на ровном месте, на удивление всему Миру в России возник такой жуткий Голодомор, от которого в мирное время только в Поволжье на сегодняшний день уже погибло более 5 миллионов граждан? Это что происки капиталистов? Православной церкви? Интеллигенции? Народа? Или это всё же результаты вашей антинародной политики?
Зарубежная пресса именует вашу политику, как продолжение необъявленной войны Большевизма своего народу, и средством его усмирения стали не только боевые химические вещества, но и голод
Ты полагаешь, что российская интеллигенция особая? Она во всём мире мозг и дух нации, а вовсе не говно, как считаешь ты и твои малограмотные приспешники от сохи и молота. Вы что намерены её как баранов, всю пустить под нож что ли?
- Почему всю? Среди этого гнилья есть те, кто сознательно приемлет Пролетарскую диктатуру как единственный рычаг преобразования России, а на её примере и всего Мира.
; Ты разве забыл, что тобою было сказано много лет назад, что использование конформистов в становление государственной власти недопустимо – они всегда ненадёжная и гнилая опора в любом деле. Или ты уже передумал?
Ульянов на это ничего ответил, вновь отхлебнул из стакана остывающий чай и, пристально глядя на бывшего товарища своей юности, спросил:
- Так что с твоим сыном?
Когда отец ему рассказал, в чём дело, Ульянов задумался. Какие мысли крутились в лобастой голове Вождя, то не известно. Но потому, что он ответил, отец понял, что он зря пришёл со своею просьбой.
- Я не вмешиваюсь в ведомство Феликса Эдмундовича. – Более честного и преданного делу революции человека я не знаю. И если тебе из ВЧК ничего не сообщили, значит так надо.
Окаёмов, выслушав монолог Вождя о честности первого чекиста страны, не удержался и сказал с грустной усмешкой:
- Володя? А тебе не стыдно это говорить мне?
Окаёмову показалось, что тот несколько смутился, а может, ему в это хотелось поверить.
- Я ведь прошу тебя не вывести моего сына из равелинов Лубянки, а хотя бы узнать там ли он, что с ним и в чём его вина. Или законность, которой вы так гордитесь на словах, ваша диктатура отбросила как мусор?!
Такое непонятное упорство Ульянова, вызвала в нём не смиренность перед диктатором Совдепии, а гнев. Может ещё и потому, что терять ему уже было нечего и, встав со стула, он и сказал, глядя на его лоснящуюся плешь, которую птичьей лапкой охватила его ладонь:
- Неужели Власть, к которой ты всю жизнь стремился и которую обрёл, так выжгла из тебя совесть? Или ты уже забыл, как мой отец помогал твоей матери, когда та отправилась в Петербург спасать от виселицы твоего брата Александра? Или ты думаешь, что в то время это было то же, что с грызть стакан семечек? Как тебе не стыдно не оказать мне ерундовую услугу, которую обязано исполнять государство по закону, если оно, конечно, государство, а не притон бандитов в кожаных тужурках и «наганами» на заднице, под руководством своих партийных паханов?
Он ещё раз посмотрел на Ульянова.
- Паук ты, Володя! Точнее, стал пауком! - сказал он и пошёл к двери.
Когда он вышел в гостиную, где сидели женщины, Мария, спросила с тревогой:
- Ну, что?
- Не хочет он узнать, что с Александром.
- Не может быть!
Отец только пожал плечами, потом, стараясь не выплёскивать наружу навалившуюся на него тоску, через силу улыбнулся.
- Рад был с вас повидать. Ещё раз спасибо за чай. Всего вам доброго!
- Подожди! - сказала Анна и, с шумом отодвинув стул, пошла в кабинет брата.
Окаёмов растерянно стоял у двери, ощущая себя нищей попрошайкой. Но ради спасения сына он мог бы упасть на колени и есть землю, но этого от него не требовали.
- Вы его простите, - сказала Надя, теребя в руках чайную ложечку. – Он, в самом деле, болен. А сегодня уже с утра себя плохо чувствовал.
- Я догадываюсь, - ответил он, болезненно чувствуя все неудобства, которые он доставил семье Вождя.
Раскрылась дверь кабинета, и Анна его позвала. Когда он опять вошёл в кабинет, Ульянов стоял у окна и смотрел во двор Кремля. Что-то следовало ему сказать, чтобы повернуть Вождя к себе лицом.
- Ты уж, Володя, извини меня за грубые слова. Если бы ты знал, что говорил мой отец в адрес его Императорского Величества и его суда и всех тех, кто вынес приговор твоему брату.
- Да мы знаем, Ваня, и Володя помнит, - сказала Анна. - Ты ведь помнишь, Володя? Верно? - обратилась она к нему как к рёбёнку. Так что не сердитесь друг на друга, - сказала она и вышла из комнаты.
- Садись, - предложил ему Вождь, а сам взял трубку телефона...
- Соедините меня с аппаратом ВЧК… Феликс Эдмундович? Рад вас приветствовать, – услышал отец.
- Да, это я! - Надеюсь в пределах нормы! Так я думаю. Врачи подбадривают. А как вы отдохнули в Сухуми? Полагаю, местные партийные товарищи вас обеспечили наилучшими условиями питания и отдыха?.. Согласен!.. Но ваше здоровье, Феликс Эдмундович, принадлежит Республике... Да-да! И никаких возражений!.. Я буду категорически настаивать на вашем отдыхе... Мы не имеем права рисковать вашим здоровьем... Да! Именно систематический полноценный, отдых на природе!.. А не от случая к случаю! Дам поручение Бонч-Бруевичу. Да, кстати, вы информированы, что мы завтра утром встречаемся? Есть архиважные вопросы. Именно по поводу выдворения из Страны несогласных с нашей политикой. Но главным будет вопрос о существовании Православной церкви и её Патриарха - Тихона. 
Да! Да!.. Троцкий, Калинин и Каменев должны быть обязательно…  Вы правы, Феликс Эдмундович, не разоружившийся противник опаснее открытого врага!.. Как с ним распорядимся? Да как с казачеством, когда мы расстреляли их под миллион. Теперь, надеюсь, на Дону стало спокойно? Меч революции на страх врагам неизбежно утвердит в России Диктатуру правды и справедливости….  Да, кстати, Феликс Эдмундович, у меня к вам просьба….  Да, личная! Именно личная. Тут у одного нашего товарища на днях арестовали сына. Предположительно ваши сотрудники. Нельзя ли узнать мотивы ареста?  Если возможно, желательно сейчас!.. Фамилия Окаёмов. - Имя...?
Вождь посмотрел на отца.
- Александр Иванович!
- Александр Иванович! – повторил в трубку Ульянов. - Звоните мне на квартиру, я буду ждать!
Он положил трубку. Возникло неловкое молчание, возможно, каждый размышлял о своём.
Как мне рассказывал отец, он тогда подумал, что не всё доступно человеку, кем бы он ни был. Не соразмерь свои возможности с задуманным делом, и оно рано или поздно тебя непременно раздавит. А что осталось от того весёлого и озорного мальчика, который сидя за вёслами лодки, изо всех сил гнал её по солнечным струям Свияги и, не разглядев подводного бревна от свай сгнившего моста, проломил её днище, и его спутники из тонущей лодки весёлой ватагой вывалились в воду?
А может Россия и есть та самая лодка, а он её рулевой и загребной? А вся трагедия, в которую не без его воли окунулась страна, даже не в масштабе задуманного, а в какой-то исходной принципиальной ошибки. К примеру, если при любом строительстве исходить из того, что дважды два не четыре, а пять, то всё основанное на такой арифметике рано или поздно разрушится само.
В каждом деле должен быть фундамент. Без него самые замысловатые конструкции всё равно не устоят. Но закладывать фундамент - это длинный, часто тяжёлый и до поры, до времени неблагодарный труд. То ли дело приятные мечтания при личном благополучии. По своей малой образованности большевики втемяшили себе в голову, что им всё можно. Что они избранники Истории. Но это самомнение их и погубит.
И теперь глядя в потухшие глаза вождя перевернувшего страну, а точнее перелопативший её Гражданской войной, военным коммунизмом и голодовками, в который раз подумал ; прав римский император Марк Аврелий, когда за много веков до возникновения Большевизма, изрёк, что «стремление к невозможному – это безумие!»…
- Значит я паук? - с усмешкой прервал его размышления Ульянов.
- Не придирайся, - ответил ему отец. - А что я тебе ещё мог сказать? Всему есть предел даже для такого диктатора такого как ты.
- Ты полагаешь, что я диктатор?
- А то нет? Ты же утвердил в стране диктатуру одной Партии, которая тебя же, однажды, и предаст.
– Почему ты так уверен?
– Потому, что у твоих функционеров нет совести, а с их умом, как ты любишь выражаться, вообще большая херня, зато личной благодати и безответственности у них навалом.
Ульянов ничего не ответил, как будто не слышал, и теперь смотрел на Окаёмова отчуждённо, как человек не от Мира сего.
Ему показалось, что сидящий перед ним Вождь и диктатор Совдепии уже и не здесь на русской земле, а где-то уже далеко от неё. Такую отрешённость мог иметь лишь тот, у кого что-то сломалось внутри и непоправимо. Как бы кончился данный ему от Природы завод пружины. И теперь он ждёт, чьих-то рук, которые через неё передадут ему новую энергию для следующей жизни. Но, наверное, и он понимал той частью ещё не поражённого болезнью мозга, что жизнь одна и эксперимент со страною один, и ничего уже не вернёшь и не поправишь…
Ульянов закрыл глаза, наверное, он и вправду устал. Кто знает? А может, видел себя мальчиком свободным от страшных забот, которые он из года в год наваливал на свои плечи и, наконец, их стало так много да ещё эта проклятая болезнь, что они раздавили его.
В тиши кабинета отцу показалось, что Ульянов задремал или не хотел продолжать для него пустой разговор. Зазвонил телефон.
- Слушаю! - беря трубку, ответил Ульянов.
Что ему говорили на другом конце провода, по лицу вождя отцу понять было невозможно.
- Они полагают, что он передал результаты анализа газа в английское посольство – уточнил Вождь.- Что значит полагают? Если передал, - то передал, а если нет, то нет.
- Будут уточнять? И долго?
Ленин, склонив голову, продолжал слушать.
- Феликс Эдмундович! – прервал он его, – а нельзя ли без волокиты воспользоваться предложением товарища Троцкого, которое я категорически одобряю и поддерживаю?
- Да! Да! Именно это я имею в виду, их выдворение за границу.
- Феликс Эдмундович, а не могли бы вы лично это проконтролировать?
- Спасибо! Помните о моих рекомендациях и будьте здоровы.
Ульянов положил трубку, поднялся с кресла, прошёлся по кабинету, зябко потирая руки, потом остановился перед отцом и, глядя на него в упор, сказал:
- Феликс Эдмундович мне сообщил неприятную информацию, - твой сын передал в английское посольство результаты химического анализа отравляющих веществ, якобы применённые нами при подавлении антоновского мятежа крестьян в Тамбовской губернии. Этим был дан повод для разнузданной и истеричной компании в буржуазной прессе не только лично против меня, но и товарищей Фрунзе, Тухачевского, Якира, Уборевича. А, по сути, против советского Правительства. Тут, батенька, Диктатура пролетариата и за меньшие проступки сурово карает!
Ульянов замолчал и вновь подошёл к окну, потом резко повернулся и не понятно для чего повторил:
- Вот так-то, батенька! Хочу слышать твоё мнение, Окаёмов.
Отец понял, – как сейчас ответит Вождю, так и определит судьбу сына.
Для Ульянова, способного к сухому и очень абстрактному мышлению, могла иметь значение только близкая к реальности гипотеза.
- У меня нет желания в чём-то обвинять ВЧК, – сказал отец, – хотя тебе известны случаи разнузданного беззакония этого органа Советской власти. В случае чего, не собираюсь выгораживать и своего сына, поскольку ничего о его работе не знаю. Но я думаю, что передача каких-либо сведений тем более в посольство Англии это чепуха. Другое дело, что Александр одно время работал в лаборатории профессора Тихвинского, который был в чём-то обвинён и расстрелян. Но Александр покинул лабораторию задолго до ареста профессора. Нелепо считать врагами Советской власти, тех, кто с ним работал, хотя бы с точки зрения здравого смысла!
- Не уверен, – ответил вождь.
- Почему же? Или законы пролетарской Диктатуры особые? Тогда по её законам, после покушения на жизнь государя твоего брата Александра, семью Ульяновых вместе с её родственниками, друзьями и гостями следовало пустить под нож. Однако ничего этого не случилось. Даже имение у вашей семьи царское Правительство не отобрало, твоя мать за твоего отца продолжала получать приличную генеральскую пенсию. А разве вас, детей Ильи Ульянова выбросили из гимназий и университета или не дали учиться?
- Вот так всегда – ухмыльнувшись, ответил Ульянов. - Придёт этакий интеллигент вроде тебя и начинает меня тыкать государевым гуманизмом. А ведь борьба за новое, батенька, идёт не на жизнь, а на смерть и в ней нет места фальшивому гуманизму, который как кислота будет разъедать Диктатуру пролетариата, а она опора будущего государства рабочих и крестьян! А что могут сделать для будущего слезоточивые добряки типа Короленко? Да ничего! Даже Горький распустил нюни! Да, Диктатура пролетариата жёсткая и колючая штучка, но только для её врагов!
Отцу было скучно выслушивать, навязшие в зубах обещания светлого Будущего построенного на обломках российского государства и костях его граждан, и чтобы остановить политические выкладки Вождя он перебил его:
- Володя, пока это всё слова! На пятый год Советской власти в Поволжье, где живут миллионы граждан, страшный голод, где есть случаи людоедства. Я только что видел этот ужас своими глазами! А между тем Советское правительство торгует зерном! Или это тоже пропаганда буржуазной прессы?!
Окаёмов увидел, как преобразилось лицо вождя, как упёрся в него его жёсткий взгляд, таким он его ещё не видел.
- Да, мы торгуем зерном, и будем торговать! Путь первопроходцев архи труден и сопряжён с множеством жертв! Мы, большевики, это знаем и пройдём все испытания, возложенные на нас Историей, и создадим ещё невиданное человечеством счастливое Общество людей! А что касается нужды и страданий, охвативших Россию, то тысячу раз прав Лев Борисович Троцкий, говоря, что это всего лишь необходимая ступень к лучшему Будущему!
Отцу, услышавшему подобный тезис из уст самого Вождя, оставалось только грустно улыбнуться.
- Вы хотите силой создать фантастический за зеркальный Мир, в котором вам всё будет дозволенно? Но это, Володя, неверно и неисполнимо, если моральные ценности таких граждан, как Владимир Галактионович Короленко и ему подобных, являются для вас помехой. Тогда ни триста тысяч тракторов и не всеобщая электрификация всей страны, да и многое, другое не спасут вашу Диктатуру. Однажды она рухнет, и первыми кто погибнет под её обломками, будете вы –  устроители выдуманного Государства!
И когда отец поднялся, чтобы попрощаться, Ульянов сказал не без затаённой злости:
- Стало быть, для окончательной победы Советской власти, а она уже утвердилась в сознании трудящихся, следует пригласить в Политбюро Короленко что ли? А может, и ещё хлеще,  – Патриарха Тихона?
Отец, удивлённый вопросом, в котором при желании можно было уловить тень сомнения, которое жило в тайниках души диктатора, ответил, как мог бы это сделать человек незлобивый, умеющий хранить в своей души добрый свет юности:
- Я знаю, Володя, что ты со мною не согласишься, но в этом и состоит ваша человеческая трагедия, - вам не о чём с ними говорить, потому что они люди с других Берегов жизни, до которых вам, большевикам, никогда не доплыть. А что касается Патриарха, то чем он будет дальше от любой Власти, тем ближе будет к Богу. В этом его назначение.
Прощай и не обижайся на меня, если я что не так сказал. А за сведения о сыне спасибо. Завтра пойду в приёмную ВЧК.
- Не надо туда ходить, Иван,… - сказал Ульянов, неожиданно обратившись к нему по имени, как будто в голове диктатора на мгновение ожили какие-то обломки воспоминаний, и только кивком головы попрощался.
 Когда Окаёмов вышел в гостиную, где по-прежнему находились Мария и Анна, они в один голос спросили:
- Ну что?
- Трудно сказать, во всяком случае, теперь хотя бы знаю, что Александра арестовало ВЧК, а не какая-то районная чекистская забегаловка, и что о нём знает Дзержинский. А что будет дальше не известно.
- Ты, Иван, не расстраивайся раньше времени, - утешила его Анна. - Если сын ничего не совершил дурного, всё обойдётся.
- Ох, Аня, разве ты не знаешь, что в наше время всё зависит не столь от проступка, а оттого как всё это повернуть! - заметила Мария.
- Может и так, но будем думать о лучшем.
Отец в третий раз попрощался с сёстрами.
- Идём, я тебя немного провожу, - сказала Мария отцу.
Отец вспоминал, что ещё по-летнему было тепло и даже солнечно. Только тогда он понял, как ему было зябко у Ульяновых.
Мария поинтересовалась, что сообщил Володя.
Отец мало чего понял из телефонного разговора Вождя с Дзержинским, но обратил внимание на какую-то идею Троцкого, которой можно воспользоваться.
–Ты случайно о нёй не слышала?
Мария смутилась.
-Это что секретно?
- Вообще да. Но если это так, то для твоего сына это будет спасением.
Отец попробовал что-то узнать, но Мария, взяв его за руку и глядя ему в глаза, только и сказала:
- Иван?!
- Хорошо! Хорошо! – ответил он.
- Какой удивительно тихий вечер, - сказала она, желая сменить тему разговора, наблюдая, как над куполом колокольни Ивана Великого кружили вороны.
 А завершилось посещение семьи Вождя очень трогательно. Мария спросила отца:
- А ты помнишь того симпатичного кареглазого гимназиста, который, прощаясь с нами девушками говаривал, - целую ваши ручки, барышни!
- И ты первая подбегала?
- Конечно, ты мне нравился. А потом, когда вы уехали из Симбирска, я часто тебя вспоминала. Кажется, прошли столетия, прежде чем ты опять появился. Не исчезай, Окаёмов.
- Ну, куда я денусь! - ответил отец с грустной улыбкой.
- Вот! Вот! Наведывайся иногда, хотя бы ко мне в редакцию!
Они уже подошли к воротам Кремля, когда Мария сказала отцу:
- Я, Иван, догадываюсь, что у тебя сейчас на душе. Но обещаю, что сделаю всё, чтобы с твоим сыном не произошло непоправимой беды.
- Спасибо, Мария. У меня на самом деле вечернее дежурство в больнице. Так что целую на прощание твою ручку, - сказал отец, грустно улыбнулся и, взяв в свою ладонь её ладонь, поцеловал...

- А что потом стало с вашим отцом? - спросил полковник.
Сначала его не выпустили за границу, сославшись, что его не было в списках тех двух сотен интеллигентов высланных из России. Потом он не считал вправе в такое время оставить больницу. Поначалу мы даже с ним переписывались, откуда я и знаю эту историю, которую вам рассказал. Позже он несколько раз пытался получить визу на медицинские конгрессы. Но так её ни разу и не получил. Потом и переписка оборвалась. Позже стороною узнал, что за какую-то статью, посвящённую Советскому здравоохранению в связи с голодовками в Поволжье, был арестован. А обвинение было стандартным - антисоветская пропаганда в печати. За что и был сослан в первый Советский концлагерь, на Соловецкие острова, что на Белом море, которому давно по праву присвоить на все времена – имени Владимира Ленина...
Каждый раз, когда я вспоминаю отца, то всегда оживает одна и та же навязчивая мысль, - не будь он так щепетилен, брось свою клинику, в трагическую годину его страны мог бы выбраться из Совдепии. А пока он всё раздумывал покидать ему родину или нет, ворота его Ада захлопнулись…
Раздался стук в дверь кабинета и вошла Эльвирита
; Александр Иванович! Па! – сказала она улыбаясь. – Гости уже за столом и вас ждут!..
– Удивительная у вас младшая дочка, - сказал Александр Окаёмов, когда они спускались по лестнице в столовую. – В России о таких людях говорят так – Солнцем полна голова!..

« Не существует более жёстокой тирании, чем та,
которая действует под сенью законов и под видом правосудия».

Монтескьё Шарль  Луи, философ (18 век н. э.).

Часть 2

Ведомство гончих псов

1

Антон Окаёмов навсегда запомнил этот сентябрьский день, то хрустальное утро, когда воздушная синева небес накрыла город, и казалось, что даже тени от неё голубели. Он шел по узкой тропинке, которая бежала мимо палисадников, за штакетниками которых рдели гроздья рябин и созревшие ягоды шиповника. На серебристых нитях паутины как бриллианты разноцветно вспыхивали капельки ночной росы, а по-летнему тёплый ветерок, сдобренный запахом придорожной полыни, нежно касался его лица.   
 Он сошёл на покрытую бутом дорогу, уже отмытую от грязи недавними дождями, которая огибала маленький таинственный завод ещё царских времён под номером шесть с большими почти под самую крышу грязными от пыли окнами. Миновав его, она привела Антона на мост и он, не отказав себе в удовольствии, постоял, облокотившись на потёплевшие бревенчатые перила, любуясь опаловыми переливами стайки уклеек, которые грелись в солнечных бликах пробившихся через пожухлую листву старых ив.
 Он слышал как за его спиною по деревянному настилу прогромыхала телега с пустыми бочками, потом, переговариваясь о своих делах, прошли люди. И от этого тепла начавшегося Бабьего лета и какого-то уюта древнего русского города, в котором утренние лучи солнца тускло высвечивали остатки позолоты церквей, и от ощущения, что его жизнь ещё длинная, длинная, ему стало так щекотно хорошо, что он даже негромко рассмеялся.
 Женщины, которые шли спозаранок занимать очередь за хлебом, взглянули на странного молодого человека, посчитав его не в своём уме. Впрочем, одна из них поняла всё правильно и, обратившись к своим товаркам, сказала с улыбкой:
 – Счастливый!
От моста до школы №2, которая располагалась на берегу Колокши, куда направлялся молодой учитель немецкого языка Антон Артемьевич Окаёмов, можно было дойти двумя путями - через Кремль или по болотине более коротким - через базар. Он выбрал второй. В этот ранний час он был пуст, если не считать продавца яблочной падалицы, да ещё двух тёток в белых нарукавниках, торговавших свининой на рёбрах. Он знал, что к полудню появятся две-три молочницы, которые будут торговать творогом и топлёным молоком в кринках. Потом может приехать из колхоза телега с картошкой и парой мешков капусты, которые только усилят бедность городского базара.
 Что же касалось «торговых рядов» - маленьких магазинчиков в длинном приземистом кирпичном здании, в которых в царские времена торговало городское купечество, то за отсутствием в советское время товара они были почти все закрыты или использовались под хозяйственные склады. Антон этому не удивлялся, ибо других базаров он не видел, а если ему и мерещилось что-то во сне, то ведь это только сон, а в нём какой только не нагородится чепухи...
 Карьера школьного учителя немецкого языка в этом совсем недалёком от Москвы российском захолустье началась более года назад. Никогда не общаясь с детьми, он вдруг обнаружил к ним немалый интерес и, как оказалось, обоюдный. Последнее можно было объяснить и тем, что и сам на ребятишек смотрел ими же глазами, а они это чувствовали и ценили. Во всяком случае, пятые классы «А» и «Б» встретили его не только хорошо, а любезно. Даже два второгодника, разместившиеся на задних партах, по притихли и убрали свои трубочки, с помощью которых на уроке обстреливали ребят ягодами рябины. Но всё это будет чуть позже.
 Первый же урок в его жизни прошел очень огорчительно и настолько, что от неожиданности он даже растерялся. А произошло следующее.
 Он принёс на урок один из томиков сочинений Гейне, завещанных ему тётей Марией. На светло-зелёном переплёте, украшенным картиной старого замка в антураже лесистых гор, золотым готическим шрифтом было вытеснено - Генрих Гейне.
 Вознеся его над своею головой, он сказал:
– Дети! С сегодняшнего дня мы будем учить язык одного из великих народов Мира - Германии. Люди гордятся такими именами, как Роберт Кох, который боролся и побеждал страшные болезни, как Адольф Байер, который открыл замечательное лекарство - аспирин или Рудольф Дизель - изобретатель удивительной машины. В этой стране жили великие поэты, как Иоганн Вольфганг Гёте и Генрих Гейне, томик которого я вам показываю.
Он ещё намеревался что-то сказать, дабы  приблизить их интерес к этой стране, как кто-то совсем негромко произнёс:
 - А я не хочу учить язык фашистов.
 - Почему? - оторопело спросил Антон, не успев рассмотреть того, кто это произнёс.
 И тогда встал мальчик, и упрямо глядя ему в глаза, сказал:
 - Они убили моего отца.
 - И моего, тоже.... и моего.., - звонко прокатилось по классу.
Обескураженный этими горькими признаниями он даже присел на край стола. Потом класс затих, если не считать нетерпеливого ёрзанья за партами.
- Ребята, - сказал Антон в тишине, - поднимите руку, кто не хочет учить немецкий язык, - язык фашистов?
 И он увидел, как медленно одна за другой они стали подниматься.
 « Господи, как же их много, - промелькнуло в его голове. - Как много!»
 Теперь Антон как бы заново рассмотрел этих ребятишек, их скудную одежонку и, зная их несытую жизнь, по которой прокатилось колесо Войны, вдруг понял, что этим мальчикам и девочкам - полу сиротам, оставшихся на некрепких руках своих матерей, вряд ли удастся подняться выше фабрично-заводских училищ. Даже самым способным из них, живущих на постое в городе за гроши, которые шлют им из деревни матери. Он мог предполагать для первого урока всё, что угодно, но только не это дружное, - Нет!
 Антон скорее инстинктивно понимал, что ему следует тотчас найти нечто такое, что давало ему право хотя бы в чём-то уровнять их судьбу со своею и тем отторгнуть от них это упрямое: - Нет!
И тогда, стоя у доски, он стал рассказывать, как началась эта страшная Война. Как он со своей мамой уезжал с последним эшелоном беженцев из белорусского города Орши и, как выехавший на рельсы немецкий танк, стал стрелять вдогонку поезда. А потом в пути их эшелон встретили два фашистских истребителя, которые начали его расстреливать из пулемётов. Было много убитых. Он рассказал, как его мама прикрывала его собою от пуль, и было так страшно, что этого он никогда уже не забудет.
 Потом он рассказал им о своей тёте Марии, беженке из далёкого польского города Белостока, учительнице немецкого языка, которая во время Войны учила его и других ребят в этом же классе.
 Дети слушали, не шелохнувшись, и даже, когда надтреснутое дребезжание ручного колокольчика возвестило им об окончание урока, продолжали сидеть. Тогда он улыбнулся и скомандовал:
 - Быстро во двор на перемену.
И они, как стайка вспугнутых воробьёв, рванулись на школьный двор, в солнечный, сентябрьский, тёплый день.
- Конечно, – корил он себя по дороге в учительскую, - вовсе не обязательно было делать такое помпезное вступление и лишний раз бередить души ребят. - Проще было бы взять утлый, на взгляд тёти Марии, учебник немецкого языка для пятого класса и начать без предисловия с первой страницы: - Anna und Marta fahren nach Anapa (Анна и Марта едут в Анапу!). Главное просто. Только причём тут эта Анапа, которую они может, никогда и не увидят? А почему бы не поехать, скажем, в Москву или в или тот же Киев?
Но потом подумал, что его отклонение от школьной программы, было следствием не его собственных измышлений, ради того чтобы  привлечь интерес ребят к немецкому языку, а лишь влиянием тёти Марии, которая хорошо знала, что такое Германия с её фашизмом.
Когда расстроенный Антон вошёл в учительскую, то сидевший за тетрадями словесник, он же директор школы Андрей Павлович Косоусов это сразу заметил.
- В чём дело, Антон Артемьевич? - спросил он его, снимая с носа очки, перевязанные верёвочкой и отодвигая в сторону стопку тетрадей. - Можно вас поздравить с началом учебного года? Вот только я не вижу у вас приподнятого настроения! Что так, если не секрет?
 - Не хотят учить язык фашистов, - хмуро ответил Антон. - Я им про Германию, а они мне про фашистов.
 - Ну, и что такого? - обескураживающие спокойно произнёс Андрей Павлович. – Это, если хотите знать, даже хорошо. Народ должен их помнить, а мальчишки и девчонки это и есть народ. Так что всё нормально. А если совсем серьёзно, то это наша национальная обязанность помнить о Фашизме и не только тем, кто воевал и всё видел, но и нашим детям и внукам, и потомкам нашим. И как вам не покажется странным, ради нашего же блага. Забывать, значит самоуничтожаться российской нации.
 Андрей Павлович помолчал, как бы собираясь с мыслями, и добавил:
 - Как не удивительно, Антон Артемьевич, но само собою это не произойдёт. Пока всё ещё свежо и пожелтевшие похоронки за иконками, и у всех на виду инвалиды безногие да безрукие. На слуху бесноватый фюрер, «Гестапо» и сожженные дотла вместе с детьми и женщинами белорусские деревни как Хатынь, и она была не одна. И прочие, и прочие злодейства. Кажется, и поминать нечего, - и дураку понятно, что такое Фашизм...
 Он опять замолчал, как бы осмысливая сказанное, потом добавил:
 - Только вот сдаётся мне, Антон Артемьевич, что если наш народ похерит все свои страшные муки во Времени, то этак лет через тридцать-пятьдесят наши хитрожопые  философы уже и не смогут дать определение Фашизму! И скажу почему -  побоятся!
 - Да что вы, Андрей Павлович? Этого быть не может? Вам всякая соплюшка объяснит, что такое Фашизм, - ответил Антон, поражённый столь махровым пессимизмом.
 Директор замолчал, как бы решая, может ли он это сказать своему молодому коллеге.
- К сожалению, я не могу с вами согласиться Антон Артемьевич. И самое удивительное, что фундаментом Фашизма, между прочим, явился Социализм. Только в Германии он был национальный, но может быть и Интернациональным, как у нас. Этот пострашнее, потому что тогда Диктаторы мордуют свой народ уже не ради якобы его блага, пусть и лживого, как это было в Германии, а уже во имя бредовой идеи - вроде Вселенского коммунизма, о котором всё ещё мечтают большевики. Тогда уже никого и ничего не жалко. А потому без чванства, которое унижает нас победителей, следует поставить знак равенства между Фашизмом и Коммунизмом. И белорусская Хатынь с Бабьим Яром и Освенцимом, и Куропаты с ГУЛАГом. Сюда же следует отнести и истребившую русского крестьянина Коллективизацию, уничтожение донского казачества и организацию чудовищных голодовок, и насильственное внедрение в русский Народ невиданных масштабов алкоголизма, и ещё много другого смрадного, но угодного власти, - и это всё дело рук устроителей Социализмов, о котором она ни ухом, ни рылом не смыслила.
И дело вовсе не в сохранении ненависти одного Социализма к другому, а в осознание общей беды двух великих народов, доверивших свои Судьбы политическим изуверам. Если наш народ будет это забывать, а хуже того вспоминать лишь в День Победы, то в один прекрасный день, обязательно появятся ублюдки - любители помочиться не только на могилы жертв, этих чудовищных по своему злодеянию социальных экспериментов, но и на обелиски Героев - победителей фашизма.
 Он опять приумолк, видимо, стараясь более рельефно очертить эту кощунственную для Антона мысль, потом продолжил.
- Опыт моей жизни говорит, что если бы Национал-коммунизм одержал бы в мире Всемирную победу, то она была бы сродни космическому поражению всего Человечества на планете Земля.
  Надо всегда помнить, что попытки его оживить, будут обязательно повторяться в том или ином виде, ибо в море человеческого бытия идеи фашизма всегда будит плавать как заразная жижа, прилипая к нравственно ослабленному народу. Чем зачуханнее своею властью он будет, тем легче ей дурить идеями Всемирного Счастья, Равенства и Братства или спекулировать дорогими для каждого нормального человека идеалами как Родина, национальная культура да и просто государственная мощь.
Поскольку Антон был в расстроенных чувствах, то он вовсе не был готов к такой глубокой философской беседе с явно оригинальным для него подтекстом, а потому, не вникая в подспудный смысл идей, высказанных Андреем Павловичем, лишь заметил:
 - Но ведь Коммунизм противостоит Фашизму? Мы же переломили ему хребтину? Может быть, цена была большая, но для Истории это и не важно - Победителей не судят. Разве не так? - уточнил Антон, стараясь ввести рассуждения Андрея Павловича в привычные для себя каноны политических аксиом.
Андрей Павлович вышел из-за стола, подошел к подоконнику, взял стопку тетрадей и вернулся на своё место.
- Что касается его хребтины, как вы заметили, это верно, её сломали, но пока только в Германии.
 Потом помолчал и, грустно улыбнувшись, продолжил:
 - А что касается цены за Победу, Антон Артемьевич, то это неверно, что она канула в Лету. Именно матушка История её не раз выставит на показ всему человечеству в качестве образца преступного отношения вождей к своему народу.
 Вот полководец Пирр одержал победу над римлянами, считай, в 279 году до Новой эры, а между тем, кто не знает, что такое Пиррова победа? Разве, что совсем малограмотный. А за это время на Земле чего только не произошло. Не только исчезли целые народы – цивилизации! А её все помнят. Только вот наша Победа над фашизмом досталась нам по хлещи Пирровой. Столетия нам придётся расхлёбывать эту Победу, а вот удастся ли, не знаю. Мало того, что пол страны было разрушено, так за одного немецкого солдата наши «стратеги» под руководством великого «организатора побед» Сталина, ухитрились семь, а то и больше наших мужиков уложить в землю. А значит, множество наших сёл и деревень уже навечно обезлюдили и исчезли с лика русской земли. Оно и понятно, если  миллионов тридцать пять, а то и более мужиков не вернулось домой с Войны, а уж про количество рано умерших раненных,  что говорить, это тоже миллионы!
 Какой год КПСС объясняет свой преступный просёр в первые месяцы Войны вероломным нападении Германии на Советский Союз.  .
 О чём тут говорить, если за год до начала Войны Сталин, впавший в бредовую шпиономанию, приказал расстрелять почти сорок тысяч командиров старшего и высшего комсостава Красной армии включая ряда маршалов. Уже в первые недели Войны будущий «стратег» и будущий «генералиссимус» Сталин своей безграмотностью сподобил в фашистский плен более трёх миллионов наших бойцов. Об этом преступлении перед народами России наша власть и сейчас старается помалкивать, сваливая свою неспособность якобы на вероломное нападение Германии. Понятно почему: такого чудовищного военного разгрома, не менее вооружённой армии, чем германская всемирная История человечества ещё не знавала и не узнает.
 А что получилось? Ценою разорения нашего крестьянства создали худо-бедно неплохую промышленность, которая понастроила танков, самолётов, артиллерии и другого оружия даже больше чем фашистская Германия. После чего Сталину со своим холуйским Политбюро удалось всё просрать уже в первый месяц Войны! Уму не постижимо!
 Вот, когда нам, взрослым, стало понятно не на словах, а на деле, что представляет собою наша Советская власть под руководством малограмотных недоучек во главе с товарищем Лениным и таких же её холуёв, которым мы в 1917 году доверили наши судьбы, и которая имея все средства обороны была преступно неспособна защитить народ от истребления...   
Андрей Павлович замолк, тяжело вздохнул и Антон по его лицу понял, что эти размышления были для учителя более чем огорчительны.
 - Что понятно? - переспросил Антон, уловив в его ответе некую недосказанность и отклонение от темы.
 - А то, что для строителей бредового коммунистического общества в нашей стране человеческие души, благо их ещё было тогда много, оказались мусором, которыми можно было без жалости и безнаказанно засыпать рвы, окопы и доты врагов. А финал всему, Антон Артемьевич, – оглянись, и ты увидишь, – русская нация, приняв этот невиданный мощи удар интернационал - коммунизма имени Ленина - Сталина, а затем Германского фашизма в Отечественной Войне, теперь вымирает по закону биологии. А он прост – каждый вид животного мира, а человек часть его, для своего сохранения в Природе имеет некую предельную численность, переходя которую начинается его медленное и необратимое исчезновение.
Вот пример. По чьей вине миллионы наших бойцы оказались в плену, где нещадно подвергались истреблению? Можно спросить? Вопрос, конечно, риторический. Но ответ есть. По законам нашей коммунистической власти пленных не могло быть! Нет и всё тут!
 - Это как же? – удивился Антон. - Они же есть в каждой войне?
 - Верно. Это когда они в своей стране не на словах, а на деле граждане, попавшие в большую беду по вине своего же командования, а оно и есть государственная власть.
 Тут тебе и Женевская конвенция по защите военнопленных, тут какой никакой надзор со стороны Международного Красного Креста. А каково было нашим бедолагам? Разве они считались гражданами? Да нет, - шлак, мусор Войны. Вот немцы с ним так и обращались, благо получили из рук своих бывших советских благодетелей юридическое право на их уничтожение. Тут в ход пошли и газовые камеры, и крематории концлагерей, да и всякая смертельная потрава.  А если, не дай Бог, кто чудом и уцелел или бежал из плена хоть с оружием, хоть на захваченном мессершмитте или юнкерсе, так ему ещё придётся отсидеть лет по десять, а кому и умереть, как поётся в песне, «…На просторах Родины чудесной!..» – в советских концлагерях – в ГУЛАГе!
 Это, что касается Истории, Антон Артемьевич, но для человеческого сердца и души, наш народ вечно должен помнить, что не было в этом вины нашего Солдата, ибо страшны были его смертные муки и высочайшей пробы были и его Мужество, и беззаветная Доблесть. Я не любитель громких слов, но в приложение к нашим Воинам Великой Отечественной Войны о них следует писать или поминать только с большой буквы. И никак по-другому.
«К чему этот разговор о прошедшей Войне? – подумал Антон, - ведь, победили же!»...
Директор замолчал, потом начал приспосабливать на нос свои очки, с поломанными дужками. Он не глядел более на Антона, а упёрся взглядом, в лежащую перед ним тетрадку и только напоследок добавил:
- Но вы, Антон Артемьевич, не расстраивайтесь, всё образуется, и поверьте моему опыту, что столь необычное начало непременно привлечёт к вам ребят, а это в педагогике самое главное...
И не ошибся. Когда через день он опять вошёл в пятый класс «Б», держа в руках тот же самый томик стихов Генриха Гейне, он это понял по их уважительному вниманию.
 Антон, больше не пускаясь в обсуждение проблем Войны и Мира, а приступил к уроку со словами:
 - Сегодня я вам прочитаю несколько стихотворений на немецком языке, а вы постарайтесь только внимательно послушать немецкую речь. Потом я переведу всё на русский язык.
 Он раскрыл томик на той странице, чтение которой он отрепетировал ещё с вечера. Помня указания тёти Марии, начал читать, произнося слова внятно, избегая жёстких и резких звуковых артикуляций, которые, как она говорила, вовсе не свойственны никаким диалектам немецкого языка.
 Чтобы не утомлять ребячьи уши, читал он недолго. Это была поэтическая легенда о златовласой Лореляй, а потому содержание этой милой сказки, пересказанное по-русски, пришлось им по душе и они остались довольны своим новым учителем Антоном Артемьевичем, и его уроком…
 Всё это было в прошлом и теперь, направляясь в школу, он и не подозревал, что этот сентябрьский день, так щедро разукрашенный теплом и солнцем, он запомнит на всю свою жизнь...
 Урок начался, как обычно – подождал, пока ребята утихомирятся, раскроют свои тетрадки и начнут списывать с доски новые немецкие слова. Он даже успел написать Maiglockchen, что означало майский колокольчик или ландыш, как тихо раскрылась дверь и в класс, почему-то на цыпочках, вошла завуч.  Приблизившись к Антону и дотянувшись до его уха, прошептала:
- Антон Артемьевич, из Москвы приехали два товарища, и они просят вас спуститься в кабинет Андрея Павловича.
 Антон стоял спиной к классу, и ученики не видели, как он побледнел.
 «Вот и всё, - подумал он лениво и опустошенно. - Боже! Какой же я дурак. Ведь прав был Анатолий Иванович, добрый мой декан, когда говорил, чтобы я уезжал как можно дальше от Москвы. Надо было в глушь. В какой-нибудь Салехард, столицу «химиков» и заключённых или ещё лучше в деревеньку среди болот, где-нибудь за Уралом. Так нет же, обалдуй хренов, остался здесь под московским боком. Вот и дождался».
 Он медленно положил мелок у доски, подошёл к столу и тяжело сел на стул, как бы уже ощущая груз своего будущего бремени.
- А может бежать отсюда, пока эти двое рассиживаются в директорском кабинете? - подумал он. – Распахнуть окно и сигануть прямо со второго этажа на крышу крыльца, благо она рядом, и исчезнуть, как это было с ним однажды, когда он сбежал из детского дома, растворившись в морозной мгле январской ночи
- А как же дети? Оставить в их памяти нелепый и непостижимый нормальному уму поступок? Так не годиться.
 Он поднял голову и встретился с глазами Нади Ненашевой, милой и очень умной девочки, которая сидела на первой парте перед ним. Она глядела на него так пронзительно участливо, что ему показалось, будто она поняла, отчего учителю сейчас так плохо. И вдруг тихо и тревожно спросила:
 - У вас умерла мама?
 И продолжала на него глядеть своими большими карими глазами. Антон вдруг почти физически ощутил, как под его беду участливо легла её тёплая ладошка.
- Так значит она сиротка, - вдруг мелькнуло у него в голове, -  живёт у своей тетки, а потому и платьице не всегда отглажено и каблучки на туфельках не подбиты.
 Она по-прежнему с тревогой не отводила своих глаз, наверное, ожидая ответа.
 - Умерла, - ответил он совсем тихо, не то, повторив её вопрос, не то, сообщив ей этот прискорбный факт своей жизни.
 Потом посмотрел в её лучистые глаза и, очнувшись от охватившего его оцепенения, сказал:
 - А мы с тобою всё равно не пропадём. Верно, Надя?
 - Наверно, - ответила она и грустно улыбнулась...
Потом пройдёт много лет, а он будет её вспоминать и как язычник просить высшие Силы Добра, чтобы они распростёрли над её жизнью свою длань и охранили её от многих бед, которые могут выпасть в России на долю женщине…
 В классе воцарилась тишина, даже сидящие на задних партах ученики поняли, что Антону Артемьевичу сообщил неприятную весть.
Он чувствовал, как его радость от сегодняшнего утра, от божественной благодати, которая наполнила его душу своим сиянием, начала так стремительно исчезать, что ему от этого стало вдруг холодно и нехорошо.
 - Сколько же ещё времени осталось до конца урока? - тоскливо подумал он, сразу потеряв ощущение времени.
 Вновь приоткрылась дверь и завуч, не входя в класс, громко сказала:
– Антон Артемьевич, не заставляйте вас ждать? Вы слышите меня?
 Сказала и ушла, не прикрыв её за собою, а Антон скорее почувствовал, чем увидел, что за нею стоит один из тех, кто приехал за ним.
 - Надо же обложили, - подумал он и почувствовал, как пронзительный страх, который, как ледяная купель, еще мгновения назад, обдала его душу, теперь стремительно стал исчезать, оставляя место жаркому гневу. Он входил в его сознание горячей лавиной, против которой он не мог устоять, даже если бы и хотел. И ещё не поняв, что с ним произошло, он подошел к двери и, не желая  видеть того, кто стоял за нею громко сказал:
 - Подождёте! Не мешайте мне докончить урок.
 И с силой её прихлопнул. Подойдя к доске, он продолжил написание немецких слов, когда по полу запрыгали рябиновые ягоды. Это Санька Емельянов, сидящий на последней парте у окна, очередью стрельнул через трубку рябиной в кого-то из ребят и промахнулся. В другое время Антон сумел бы его приструнить, но сейчас, когда он понимал, что может быть это его последний урок, ему вдруг до боли стал дорог этот энергичный и смышлёный паренёк. Антон подошёл к нему, и тот безропотно протянул ему свою трубочку.
 - Да, не надо, - сказал он и дружески потрепал его по  вихрастой голове. - Только её спрячь до конца уроков.
 - А, кстати, ты помнишь, как по-немецки рябина? - неожиданно спросил он его.
 Санька неопределённо пожал плечами, потом повертел головой в надежде услышать подсказку.
 -  А кто-нибудь помнит? - обратился он уже ко всему классу.
 - Я знаю, - сказала Надя, поднимая руку, - только не до конца.
 - Это как понять? - удивился Антон.
 - Вот если по-русски, то она называется, – она запнулась, потом смущённо улыбнулась и досказала, - вишня для птиц!
- Молодец!  А теперь уже совсем легко. Ну! Кто скажет?
- Kirsche  Vogel! - закричал кто-то с места.
- Немного не так, но уже горячо! - бросил свой призыв Антон.
- Тогда Vogel Kirsche, - сообразил Саня.
- Молодец! - похвалил он его, и тот час в школе задребезжал колокольчик, возвестивший окончание урока.
 Роль звонаря в школе уже многие годы вменялась в обязанность тёте Луше, имеющей нежную кличку «техничка», - она же гардеробщица, она же в зимнее время истопница и утешительница ребячьих обид.
 - Все на перемену, дежурным проветрить класс, – приказал он, а у самого тоскливо сжалось сердце.
 Он дождался, когда остался один, осмотрел, как бы напоследок класс, потом подошёл к доске и хотел что-то написать на прощание, но раздумал и пошёл в директорский кабинет...
 Антон шёл по коридору через весёлую ребячью беготню бездумно, как бы ничего не видя перед собою. Наверное, так шли люди на эшафот, истратив все свои силы на борьбу, а то, что оставалось, была только их плоть, которой предстояло испытать последнее - боль и тьму. Тот гнев, который еще совсем недавно был ему опорой, начал исчезать, оставляя его с собою один на один…
 Когда Антон вошел в кабинет Андрея Павловича, то увидел слева от гипсового бюста Геродота посетителя в костюме из синего шевиота. Вида он был совершено непримечательного, на которого встреть его на улице и внимания не обратишь. И только одна деталь, привлекла его внимание - косо повязанный галстук, который указывал, что он пользовался им редко.
 - Здравствуйте! - сказал Антон, как бы обращаясь к Андрею Павловичу.
 При этом следовало бы пожать тому руку, но у директора правой руки не было. Вместо неё висел пустой рукав пиджака, для укорочения навсегда подшитый нитками.
Антон знал, что у Андрея Павловича был протез, для утраченной по локоть руки. Но когда однажды он явился на свой урок с пластмассовыми помертвевшими жёлтыми пальцами, то так напугал школьников, что его снял и убрал за тумбу, на которой располагалось античное изображение Геродота.
- Ну, здравствуйте, - с ухмылкой ответил приезжий в шевиотовом костюме. – А мы вас ждём.
И от этого «ну» и взгляда, которым смотрит охотник на попавшую в капкан зверюшку, душа Антона заполнилась холодной пустотой. К тому же и на лице директора он заметил озабоченность. Другой гражданин, тоже невнятной наружности, тенью вошедший за ним, довольно бесцеремонно уселся на свободный стул рядом с Андреем Павловичем.
 - Вы Антон Артемьевич Окаёмов? - спросил его приезжий в шевиотовом костюме.
 - Да, а в чём, собственно, дело?
 - А дело в том, что вам, гражданин Окаёмов, - он сделал многозначительную паузу, - следует вместе с нами отбыть в Москву и незамедлительно!
 - И с какой это стати? – поинтересовался Антон и почувствовал, как в его груди часто застучало сердце.
- Это вам там и объяснят, - с ухмылочкой ответил товарищ и повёл плечами, как бы прилаживая пиджак по своей фигуре, после чего поправил кособоко завязанный галстук.
 - Что значит там? - не сдавался Антон. – Почему не здесь и не сейчас?
Приезжие смотрели на него как на несмышлёныша, который настолько глуп, что им остаётся только развести руками.
 - Мы должны уже сегодня отбыть вечерним поездом Кинешма - Москва, - продолжил приезжий, пропустив мимо ушей вопрос Антона. – Так что времени у нас в обрез и прошу вас гражданин Окаёмов поторапливаться.
 Для пущей важности, он посмотрел на часы, сокрушённо покачал головою и тягуче произнёс: – М... да.
 Далее произошло и вовсе непотребное для товарищей, прибывших из столицы. Андрей Павлович для начала прямо-таки бесцеремонно попросил сопровождающее лицо шевиотового костюма пересесть на другой стул. Тот нехотя поднялся и занял место рядом, как теперь стал догадываться Антон, со своим начальником.
- Что-то сегодня жарковато. Вы не находите? - обратился к своим непрошеным гостям Андрей Павлович.
Потом снял пиджак, украшенный очень редким орденом имени «Александра Невского», и повесил его на спинку освободившегося стула. При этом директор оказался в безрукавке, а стало быть, тут же оголилось то, что осталось от правой руки.
 Появление розовой человеческой культи произвело неприятное впечатление на приезжих гостей, и пока они обмозговывали, что бы это значило, он подошел к тумбе, на которой царственно восседал бюст Геродота, из-за неё извлёк протез и его скрюченным пластмассовым пальцем ловко подцепил оконный шпингалет, тот щелкнул и окно распахнулось. В кабинет ворвался пряный запах пожухлой тополиной листвы и речных водорослей. Не выпуская из левой руки протез и неся его как булаву, он вернулся на место. Мертвенный вид ортопедической продукции и красной директорской культи неприятно насторожил гостей. Это сразу заметил Антон по их взгляду.
 - Во время Войны, - неожиданно начал Андрей Павлович, - я был комиссаром одного из многочисленных штрафных батальонов. О которых, замечу, наша власть помалкивает, как бы их и не было. Подобное молчание я расцениваю как неуважение власти к своему народу. Надеюсь у вас нет другого мнения? Но что интересно, помимо редкой шпаны, там были в основном очень порядочные и умные граждане.
Помню, как мы трижды пробовали захватить, за каким-то хреном, среди болот  высотку, будь она проклята. Голодные и холодные, а сзади нас подпирали неплохо упитанные парни дивизии НКВД, естественно, с пулемётами. Когда, наконец, мы её отбили, то не нам, а этим молодцам привезли ящик медалей и орденов, ну, а тем, кто так и не добрался до её верхушки, тоже без награды не остались  - получили над братской могилой звёзду... вырезанную из консервной банки американского производства.
 Он помолчал, вращая в левой руке на столе протез, а потом продолжил:
- А вот когда мы пошли в четвёртыё раз в атаку, мне осколком мины, как бритвой и отстегнуло руку, как вы видите, по самый локоть…
 Сказав это, Андрей Павлович помотал в пространстве остатком руки, как бы указывая, что ещё не всё потеряно и продолжил:
 - Если бы не мой ординарец, то я бы так и подох в этих болотах, кстати, очень богатых... на клюкву.
 Не теряя темпа и не ослабляя внимания к себе со стороны гостей, несколько громковато спросил их прямо в лоб:
 - Я, полагаю, что при вас имеется письменное приглашение товарища Окаёмова в Москву? А потому мне, как директору, который отвечает за учебный процесс, - на этом, по чиновничье суконном выражении, он сделал ударение, - хотелось бы с ним ознакомиться.
 Приезжие промолчали.
- Так я насчёт уведомления? - властно отчеканил директор, глядя на них в упор.
 При этом, в ожидании ответа, попробовал поставить перед ними на стол протез в вертикальное положение, но это не удалось, он падал.
 Приезжие на мгновение растерялись, попав в сеть, какого-то словесного каламбура, не относящегося к цели их приезда и к тому же сдобренного демонстрацией ортопедического изделия неприятного для созерцания. Может быть, поэтому гражданин в шевиотовом костюме, несколько картинно, как бы делая вид, что мы и не такое видали, достал из бокового кармана вчетверо сложенный листок и вальяжно, с улыбкой, передал его директору. Андрей Павлович взял его, потом приспособил на нос очки и стал читать. Прочтя, с удивлением воззрился на приехавшую парочку и, когда «шевиотовый костюм» протянул руку, чтобы забрать листок обратно, директор посчитал это преждевременным и тотчас передал его Антону со словами:
 - Удивительные вещи проистекают в нашей державе, ну, прямо уму непостижимые. Вот прочтите, Антон Артемьевич.
Антон взял в руки эту бумагу и стал читать некую чепуху, а поскольку он волновался, то и строчки прыгали и, вообще, он ничего не понимал. Наконец, взяв себя в руки, он вновь перечитал эту белиберду от начала до конца, из которой следовало, что он является гражданином Испании, а потому ему следует прибыть в Москву в соответствующие органы Власти за получением паспорта, с дальнейшим отбытием из Советского Союза.
 Наконец, поняв смысл написанного, он так искренне и весело рассмеялся, что гости почувствовали себя оскорблёнными.
- Это ерунда, - сказал Антон, - я к этой Испании имею такое же отношение, как вы к Шпицбергену.
- А при чём тут национальность? - заметило «сопровождающее лицо».
- Да нет, - улыбнулся Антон, - национальность здесь не причём.
- Но, позвольте добавить, - вмешался  Андрей Павлович, - забирая в свои руки у Антона листок, - здесь очевидная ошибка! – Дело в том что, Антон Артемьевич учился в этой школе с четвёртого по восьмой класс, правда, потом он уехал со своею тётей под Москву.
 - В Торжок, - добавил Антон.
- Вот, вот, - поддакнул директор, - в Торжок, потом уже в Москве он окончил Институт иностранных языков и по распределению был направлен в наш городской Отдел народного образования. И потом, - он приблизил листок к очкам, – здесь указаны инициалы «К.А.». Не знаю, какое имя кроется за буквой К, но, во всяком случае, не А, то есть Антон. Так, что вы, господа хорошие, заявились не по адресу, точнее не туда заехали.
 Он помолчал и добавил:
 - Как словесник, могу вам сообщить, что в России фамилия Окаёмов достаточно распространена. Это, конечно, не Иванов или там Петров, но к Сидорову приближается. Впрочем, возьму на себя смелость вам сообщить, что в городе Иваново был до Войны детский Интернат, в котором могли жить дети, вывезенные в своё время из республиканской Испании. Возможно, там и был некто Окаёмов с инициалами «К» и «А», который вам нужен…
 Искренний смех Окаёмова, некие разъяснения, сделанные официальным лицом, поколебали уверенность приезжих, что их занесло куда надо.
 Возникшая пауза была для приезжих унизительна, может быть еще и потому, что Андрей Павлович, как бы в задумчивости, наконец, установил перед ним на столе протез со скрюченным и по мертвецки жёлтыми пальцами.
- У вас на столе городской телефон? - после некоторой растерянности недовольно спросил «шевиотовый костюм».
- Да, - ответил Антон Павлович, по-прежнему наблюдая, чтобы от дрессированный протез сохранял свою стойку, - но не всегда работает. - Может сейчас вам повезёт.
 Косясь на протез, директор взял трубку.
- Коммутатор? Это школа номер два. Вы не соедините...? - Антон Павлович вопросительно посмотрел на гостей. Тогда «шевиотовый костюм» молча сам взял у него трубку и ценою обрушения ортопедической вертикали, приблизил её к своему уху:
 - Попрошу городской отдел КГБ.
- Алё! Алё! – вымолвил он. – Это я, майор Сухожилов. - Да, да мы были у вас утром. Попрошу вас связаться с Москвою, номер телефона я вам оставил. Прошу уточнить инициалы гражданина Окаёмова. Они у него «А, А» или «К, А»? Потом мне перезвоните. Я в кабинете директора школы номер два!
 Пока майор Сухожилов, будет дожидаться звонка, до Антона, наконец, дойдёт, что здесь не всё так просто, а Испания это не такой уж и вымысел, не имеющий к нему никакого отношения.
 Вот тут-то и всплыла, уже забытая за минувшие полтора года, встреча с тётей, которая свалилась ему как снег на голову, наговорила ему семь вёрст до небес и исчезла, даже не поинтересовавшись, где он живёт или будет жить.
 Собственно никакой обиды у него к ней было. Да и с чего? Роскошный обед в самом дорогом московском ресторане - это раз. Пачка десятирублёвок, благодаря которым он приоделся, чтобы прибыть на место работы почти модником - это два. Считай, господин Случай подсунул ему халяву. Что здесь плохого? А её разговоры про Париж или Испанию, про каких-то там его кузин? Так, Господи, ей же нужно было что-то говорить, она и говорила...
Но не случись её тогда, сидел бы он сейчас в редакции журнала «Иностранная литература» и зевал бы над правкой переводов литературных творений какой-нибудь Анюты Зегерс или очередного доморощенного южно-американского безвестного марксиста вроде Хулио Педара...
 Нет! Не пребывал бы ты там, дорогой Антоша Это, смотря, какой расклад мог получиться...
Эти и другие мысли путано вертелись в его голове, а когда он их просеял, то осталась одна, пугающая своею простотою - его таинственная благодетельница тетя Эльвира Агиляр Гонсалес оформила ему испанское гражданство.
 И, как бы уловив его мысли, Андрей Павлович сказал:
- А всё же странно. С какой стати ни с того, ни с сего человеку без его ведома меняют гражданство, и направляют ни куда-нибудь, а во франкистскую Испанию? Как это вам нравится, господа чекисты? Или я чего-то не понимаю, и вы как профессионалы сыска мне доступно объясните? Я много видел разной чепухи на своём веку, надеюсь, она и вас не миновала, но подобное вижу впервые! Как полагаете, товарищ майор? - обратился он к гражданину в шевиотовом костюме. - Это что же получается? Завтра и меня, как товар, могут приспособить к какому-нибудь государству и без моего желания?
 - А к какому бы вы хотели? - подало голос «сопровождающее лицо», гражданин в куртке с накладными карманами и подставными плечами, с виду жилистый и хваткий.
- Например, к грузинскому! Очень мне нравится Грузия. Чудесная страна! Господь постарался, создавая её!
- Так для такого путешествия никакого гражданства и не надо, - ответил тот, - купил билет на поезд да кати в эту Грузию, как к себе домой.
- Так не интересно, - заметил с усмешкой Андрей Павлович, пытаясь вновь о вертикалить лежащий на стол протез,  – там хорошо быть гостем, а не заезжим… 
- Ну, сорванцы! - вдруг неожиданно громко воскликнул  директор, от чего гости не то чтобы вздрогнули, но определённо напряглись, а протез опять, потеряв равновесие, с барабанным звуком упал на стол, а потом скользнул на пол.
- Ну, художники! Что же они с моею рукою то сделали?
 Гости, поначалу не поняв, о какой руке печалится директор школы, на всякий случай вперились глазами в протез.
 - Скажите, какой роскошный чернильный маникюр? - темпераментно продолжил Андрей Павлович. - Обратите внимание, товарищи чекисты, и на татуировку. А текст, текст-то какой? Это уже, определённо, по вашему ведомству.
 Андрей Павлович пододвинул протез к ним поближе и, близоруко приблизив к нему глаза, начал читать вслух: «СВОБОДА ЛУЧШЕ НЕСВОБОДЫ», «И СОБАКА ЛЮБИТ СВОБОДУ», «ЛЮБЛЮ ДО ГРОБА ТВОЮ УТРОБУ», «БОГ НЕ ШАКАЛ - ВСЁ ПРОСТИТ», а эта надпись «ПОПАВШИЕ НА МОЁ ПЕРО НЕ ПОТЕЮТ».
 - Каково? Откуда это всё, как думаете? - обратился Андрей Павлович в первую очередь к Антону.
 - Да из бани. Там не на такие художества насмотришься. Считайте, что они вам только цветочки изваяли.
 Зазвонил телефон. Андрей Павлович передал трубку майору:
- Да, это я ..
- Что? Всё правильно? Значит всё же «К, А.», а не «А, А.»?! плохо вас слышу, говорите громче! Что? На инициалы «А, А» не обращать внимание?! «К, А» и «А, А» одно и тоже? Как это так?!.. Вы не ошибаетесь?! Нет?!.. Понятно! - получив исчерпывающий ответ, он положил трубку, посмотрел на Антона и сообщил:
 - Всё остаётся в силе, молодой человек, пора вам собираться, ошибки нет, и вы знаете, что я имею в виду!
–  Так я не понял, вы, что арестовываете гражданина Окаёмова? - с тревогой спросил гостей Андрей Павлович.
- Нет, - ответил майор Сухожилов, – как вы могли понять из предписания, гражданин Окаёмов находится только под нашей охраной.
 - А какая разница - канвой он и есть канвой, разве не так?
 Сухожилов пристально посмотрел на директора, прикидывая стоит ли ему сообщать главное, но, поколебавшись, ответил:
- Он может ходить куда хочет и делать всё, что хочет, но только в нашем присутствии.
- Это что же получается, если Антон Артемьевич, к примеру, сегодня отправится повидаться с дамой своего сердца, так вы будете стоять за его спиною или наблюдать из-за угла?! - поинтересовался директор.
 Такое неуважительное понимание их работы, показалось майору Сухожилову достаточно обидным, на что он ответил:
- Ну, зачем же так всё прямолинейно понимать, мы уже сами решим, как нам поступать и лейтенант, товарищ Голощёпов, это тоже хорошо знает, - и он посмотрел на  «сопровождающее лицо», которое, уткнувшись взглядом в Геродота, пыталось осмыслить греческую надпись под бюстом.
 Так и не поняв, что она означает, а потому на неё разозлившись, что было видно по его лицу, хранившем отблески алкогольных увлечений, лейтенант неожиданно изрёк:
- Я вижу у вас вместо Карла Маркса, или Ленина какой-то древний старец что ли? Всё же в школе следовало иметь хотя бы одного вождя.
 - Вы, какого вождя имеете в виду? - на серьёзной ноте поинтересовался Андрей Павлович. - Мирового пролетариата или из эпохи Коллективизации страны?
 - Да любого - простодушно ответило сопровождающее лицо, он же лейтенант Голощёпов.
 - На этот счёт я не могу вас обрадовать. Скажу только одно - до Войны они, я говорю о вождях, в школе были, но когда немцы начали приближаться к городу, то какой-то паникёр, иначе его не назовёшь, превратил их в битую штукатурку. Жалко, но не всё потеряно! Чем-чем, а гипсовыми изображениями вождей наша Партия и её Правительство в первую очередь обеспечат школы, пусть и не сразу. Но всё же скажу и даже с гордостью, - кое-что учительскому коллективу тогда удалось сберечь. Это бюсты Карла Либкнехта и его подруги по партии Розы Люксембург! Но, возможно, коллектив здесь и не причём. Просто у того паникёра с кувалдой дрогнула рука, когда он их увидел.
- Кого увидел? - неожиданно переспросил директора товарищ Голощёпов.
- Как кого? - не понял Андрей Павлович. - Карла и Розу!
- Они, что вместе жили?
- Почему вместе? - удивился директор. - Насколько я знаю, у Карла была очень энергичная жена Софья Рысс, которая в своё время весьма настойчиво просила товарища Ленина, оказать ей, вдове немецкого революционера, материальную помощь в миллион немецких марок. Не знаю, как устроилось с миллионом, но доподлинно известно, что Ленин был более чем щедр, - приказал выдать ей пять тысяч не бумажных, а золотых рублей. По тем временам неслыханные деньги. А ленинский соратник и будущий клиент вашего Ведомства, он же заклятый враг Народа Гриша Зиновьев, и вовсе пожаловал ей шесть тысяч гульденов и ещё присовокупил целую коробку драгоценных камней, включая бриллианты, не из своего, а государственного кармана. Понятно, откуда у бердичевского голодранца могли быть такие богатства?
Надеюсь, господа чекисты, что об этом вам рассказывали на политзанятиях? Всё таки как не говори, а это циничный  грабёж России. Представляете, какая ошеломляющая забота и щедрость большевистских вождей не о своём народе, оказавшимся в то время, по их же вине, при страшной разрухе, голоде и нищете, а о германской Социал-демократии. Вот, что значит людоедская ленинская политика без страха и упрёка, а главное без совести. Согласитесь, - это многого стоит. Не так ли?
– Что вы хотите этим сказать? – с подозрительностью поинтересовался майор. ; Это что-то новенькое. От вас впервые это слышу. Сердечная забота товарища Ленина о народе общеизвестна. А то, что товарищ Ленин неукоснительно и до гробовой доски следовал своему принципу – в политике нет ни морали, ни  совести, а только целесообразность, конечно, во благо народа, так это разве что недоучке неизвестно. Согласен, факт, конечно, впечатляет. Поэтому этот Гриша Зиновьев, как вы его назвали, и был судим как враг народа и был расстрелян. Только к чему вы эти байки нам рассказываете? - поинтересовался Голощёпов и настороженно кинул взгляд на своего начальника.
 Но тот, казалось, не слушал директора, а был занят своими мыслями. А они были просты и скорбны: мели, мели, Емеля, - пока твоя неделя, а там если что...
- Это я к тому, - сказал директор, - что у громилы с кувалдой тоже была нежная душа и господин Либкнехт с горбоносенькой Люксембург ему понравились, и он сохранил им жизнь, в глубоком  подвале, правда,.. только в гипсе. Не исключаю и другой причины, - они ведь были немцами и в случае чего могли рассчитывать на милость своих свирепых соплеменников.
- Что-то я не уверен, что они немцы! – с волнительной подозрительностью заметил Голощёпов. - Может они и революционеры, но по фамилии определённо евреи.
- Как вы думаете, товарищ майор? - обратился он к Сухожилову. – Они евреи?
Но тот только пожал плечами и опять занялся своими мыслями.
Антон с интересом наблюдал, как Андрей Павлович разыгрывает, какой-то странный шутовской спектакль с участием непрошеных гостей. Пока он потчевал сотрудников КГБ своими воспоминаниями и историческими фактами, его левая рука, по-прежнему, пыталась придать ортопедическому изделию живительную силу, отчего протез выплясывал перед их физиономиями хитроумные циклоиды.
Наконец, Сухожилов этого не выдержал и с несколько брезгливой миной директору  посоветовал:
- Вы хоть чёрную перчатку надели на кисть. Всё для глаз было бы пригоже!
- Да хрен с ней, - простодушно ответил Андрей Павлович. - От этого протез лучше не станет.
- Может быть, вам помочь его пристегнуть? - не без ехидства предложил ему майор, желая освободить свои глаза от созерцания этой мрачной конструкции из пластмассы цвета церковной свечи, металлических скобок и кожаных ремешков.
- Да нет, спасибо. Этим инструментом наша уборщица Платонида Савельевна со смешною фамилией Румпель приспособилась открывает форточку после того как сверзилась с колченогой скамейки и получила сильный ушиб бедра.
- И не брезгует? - уже с трудом сдерживая своё раздражение, спросил его Голощёпов.
 - А чего ей, - простодушно заметил Андрей Павлович. - Она пол жизни в мертвецкой покойников обмывала и с любовью их прихорашивала для встречи с Богом! Да и сейчас этим по вечерам подрабатывает. А куда денешься при её бедности? Дети были, да с Войны не вернулись. Вот и весь сказ.
 Пока майор соображал, как бы повежливее прекратить словоохотливость контуженого комбата и отправиться на вокзал, Андрей Павлович продолжил:
- Сейчас у меня в нём нет нужды, разве что надеть его к Новому Году вместе с орденами и медалями, когда пойду на медкомиссию для продления инвалидности.
 Этот ответ майор пропустил мимо ушей, поскольку, в кабинет вошла завуч и, подозвав к себе Окаёмова, раскрыла журнал и начала что-то ему объяснять. И пока Антон её слушал, Андрей Павлович настырно продолжил своё повествование.
- Вот вы, слава Богу, без ущербности, а потому лишены удовольствия ежегодно являться перед очами медицинской комиссии именуемой ВТЭК. Приходишь и предстаёшь перед нею, так сказать, в своём полном телесном раскардаже.
 Сидит этакая «тройка» врачей, полагаю, вам такое число профессионально близко? И тот врач, что в центре, вопрошает:
- Ну, как ваши дела, уважаемый товарищ Косоусов?
Я поднимаю остаток руки и сообщаю, что к моему и вашему сожалению моя рука за прошедший год не отросла и добавляю, - вероятно, механизмы регенерации конечностей у человека и хвоста у ящерицы различны, а потому мою инвалидность пока придётся продлить до следующего года. Главное нам с вами не терять надежды!
 На такую реплику, смею вам заметить, от «тройки» можете получить либо сдержанную улыбку или фразу неприятного содержания, например, «вы, думаете, что говорите?!», а то и хлеще - «не вам, гражданин Косоусов, высмеивать государственные порядки!».
 Но самое замечательное было потом, когда Платонида Румпель через своего племянника, экспедитора на фабрики ортопедических изделий в Иванове, по большому блату организовал мне эту часть тела. Точнее, педагогический коллектив школы мне её торжественно подарили на День Победы, на 9 Мая! По такому случаю, я и решил, при первой возможности, порадовать «медицинский трибунал» этим подарком.
Заявился я на очередное освидетельствование. Выстоял в очереди в тот раз добрых пол дня, потому что в городе инвалидов войн более чем достаточно и даже с сильным перебором. Вызывают меня к столу и спрашивают:
 - Ну, как ваши дела гражданин Косоусов? Раздевайтесь, мы вас осмотрим!
 Я громким голосом, радостно отчеканил, что благодаря заботам советского здравоохранения и лично вашему неусыпному ежегодному контролю, у меня в этот год рука, наконец, отросла. И не снимая пиджака, продемонстрировал её, так сказать, в её полной биологической законченности. Только, вот, говорю, пока на регенерате пальцы не сгибаются, но это дело времени. Буду их разрабатывать. Так что теперь можете аннулировать мою инвалидность, а освободившиеся средства передать тем, у кого уже никогда не отрастут ни руки, ни ноги, а кое у кого… и голова!
Что тут началось, товарищ майор, то просто неописуемо! Когда они свой пар сбросили, я и говорю её Председателю, который на меня чуть с кулаками не набросился:
- Неужели вам, товарищи коммунисты, не стыдно заставлять не только безруких, но и безногих издалека тащиться к вам, тратить уму времени, а кому и сил, чтобы в который раз доказывать Советской власти, что конечности не отрастают, а перебитые осколками нервы не срастаются?
 А Председатель этой «тройки», стоит передо мной такой ражий, волнительный хряк. Плешь свою платком от пота вытирает и орёт:
- Думаешь, ордена навесил так и управы на тебя не найдём? Найдём. А что касается нас, то мы выполняем распоряжения Минздрава!
 А я ему говорю, что есть ещё человеческая Совесть, а она выше любого приказа и пока чиновники вроде вас, как гнилые пни будут торчать под нашими ногами и считать приказ выше Совести, то мы так и будем всю жизнь мыкаться в вашем чиновничьем вонючем дерьме.
- Неужели так и сказали? – встрял в повествование Голощёпов.
- А чего тут особенного, это моё твёрдое убеждение. А разве у вас другое?
 Голощёпов ничего не ответил и Андрей Павлович продолжил:
- Однако резонанс всё же получился. Оказывается этот дармоед, Председатель с фамилией Обсекушин, по общественной линии был членом горкома Партии и дополнительно считался у них ещё «доктором рабочих наук», а если уже совсем точно, то и сексотом вашего ведомства. Он и накатал целую телегу своего мнения, по которому в недавнее время, мне была бы обеспечена устойчивая пятьдесят восьмая статья с разжалованием из орденоносца и так далее. В лучшем случае отстранение от педагогической работы, как учителя лишённого политической зрелости, которого к школе не следует подпускать на пушечный выстрел.
 - И чем же ваша заварушка кончилась? - заинтересованно спросил его уже майор Сухожилов
- Да ничем. Вызвали в Орготдел горкома Партии и какой-то сопляк, из молодых да ранних, попробовал меня учить уму-разуму. Но я ему и врезал. А на его нижайшую просьбу всё же извиниться мне перед Обсикушиным ответил, что даже и не подумаю потому, что перед злобным дураком положено не извиняться, а посылать его на три буквы, и попросил это зарубить ему на носу.
Правда, с того момента, к моему удовольствию, я был выведен из состава городского Актива. А поскольку я не любитель на собраниях часами в ступе воду толочь на предмет ожидания процветания нашего государства в ближайшие четверть века, то был этому очень доволен.
 Андрей Павлович, завершив свой монолог, достал пачку папирос «Беломор» и предложил гостям:
- Угощайтесь, господа-чекисты!
 Поскольку Антон продолжал ещё что-то обсуждать с завучем, то перекур был кстати. Сухожилов с Голощёповым взяли по папироске. Майор, чтобы облегчить безрукому прикуривание, воспользовался своими спичками.
 Андрей Павлович, метнув взгляд на папиросную пачку с картинкой  Беломорканала, и неожиданно спросил:
- А вам, товарищ Сухожилов, не удалось там побывать?
Уловив во всём происходящем какое-то неуважение к их Комитету, а может и к ним лично, холодно ответил:
– Нет. 
 В молчании, докурив папиросу, майор поднялся со стула, как бы показывая, что аудиенция окончена, праздный разговор для отдыха тоже, и пора заниматься делом, то есть топать на вокзал.
 Но что интересно, пока Андрей Павлович разыгрывал свою буффонаду с участием протеза, вдовы Либкнехта и какого-то Обсикушина Антон вдруг почувствовал, как вновь обрёл какую-то внутреннюю остойчивость.
 Исходя из документа, с которым он ознакомился, следовало, что он не арестант, а более того, - Антон Окаёмов, вообще, уже гражданин другого государства. А когда он прибудет в Москву, то там и отбоярится от этой Испании. Так о чём речь?
 А потому, когда майор КГБ товарищ Сухожилов решил взглядом поднять его со стула, чтобы отправится с ним на вокзал, Антон совершенно спокойно выдал:
- Мы сегодня никуда не поедем.
- Надеюсь, вы шутите? - спросил майор, и нервная усмешка коснулась его губ.
- Совсем нет, - спокойно ответил Антон. - Во-первых, я учитель и не знаю, когда вернусь обратно и потому должен передать кому-то свои классы, тетради учеников, наконец, получить свою зарплату! Во-вторых, у меня есть друзья и очень близкие мне люди, и я не могу для них ни с того, ни с сего растаять в паровозном дыму пассажирского поезда Кинешма - Москва. В-третьих, у меня есть вещи, которые на всякий случай нужно собрать, чтобы взять с собою.
- Может быть, у вас есть ещё четвёртое и пятое? - недовольно спросил его майор.
 Антон заметил, как злобно сцепились его челюсти. И тут Антон, как говорится, вмазал этому трудящемуся, для которого каждый гражданин, был даже и не человек, а некая вещь, находящаяся в его полном подчинении. А потому, чуть усмехнувшись, он ответил так:
- Если мне нужно, товарищ майор, то будет и четвёртое, и пятое, и даже шестое! Надеюсь, что и против седьмого у вас не будет принципиальных возражений? Или я ошибаюсь?
Сухожилов мысленно утерся, но ничего не сказал, а может, и не успел, поскольку в разговор встрял Андрей Павлович, мудро ощутив приближение нежелательной схватки.
- Товарищ Сухожилов, - обратился он к нему, - не следует высказывание моего сотрудника принимать близко к сердцу. Антону Артемьевичу действительно нужно кое-что сделать. Уж вы мне поверьте, как директору, - и он опять всунул суконную чиновничью фразу, - ответственному за учебный процесс. Во всяком случае, я ручаюсь вам, что от своей охраны он не сбежит и попусту тратить ваше драгоценное время тоже не станет.
 В этот момент, вертикально стоящий протез, опять потерял равновесие и сверзился уже на пол со звуком самоварной трубы. Этот незначительный факт был каплей, окончательно выведшей из себя майора, который, уже не скрывая раздражения, заявил:
- Знаете что? Уберите, наконец, ваш протез! Мы приехали сюда не затем, чтобы его разглядывать и любоваться на его фиолетовый маникюр, который сделали ваши прелестные ученики. Надеюсь, эти хулиганы, которые так испохабили дорогую вещь, надписями исключены из школы?
 Лицо Андрея Павловича осветилось доброй, поистине христианской улыбкой:
- Ну, что вы! - ответил он. - Это же дети! Ну, пошутили с предметом, который, как я вижу, и у вас, считай, тёртых бойцов сыска, вызывает неприятные чувства. А каково им с не устоявшейся психикой? К тому же подорванной военной годиной. Вот если бы они, к примеру, прибили бы гвоздями к полу галоши учителя, тогда это уже другое дело! То голое хулиганство! Подобное требует серьёзного внушения, поскольку такую травму в калоше легко не исправишь по причине рубчиков на подошве.
- Я в калошах не хожу, - злобно парировал майор, наконец, понимая, что над ним в лучшем случае посмеиваются. - Не знаю, какие вы здесь порядки наводите, - за них вам отвечать, но вы должны понимать, что ещё существует эстетика, – раздражённо заметил Сухожилов.
- Ах, эстетика? - удивился Андрей Павлович.
- Да, да, она самая! Мы всё же живём в обществе нормальных людей. Вам будет приятно наблюдать, если лейтенант Голощёпов будет вынимать изо рта свои зубные протезы, раскладывать перед вами и рассказывать, что они хреновые и режут дёсны.
 Я правильно говорю, - обратился он к Голощёпову.
- Конечно, - ответил тот, - я их всегда кладу на ночь даже не в стакан, а в эмалированную кружку, чтобы для соседей не было неприятного вида.
- Ну, извините, - миролюбиво ответил  Андрей Павлович, - если чего я не так сказал или показал…
 Потом повернулся к Антону и, как бы разом вычеркнув из своей жизни приезжих и, перестав ёрничать, предложил:
- Антон Артемьевич, завтра приходите к началу занятий, и мы разберёмся с расписанием уроков.
 Сухожилов, возможно, не впервые ощутил, что та Власть, которая исходила от него, когда он и Голощёпов предъявили директору школы книжицы сотрудников КГБ, вдруг непонятным образом истаяла. Теперь они превратились как бы в неких привокзальных носильщиков, которые стоят на перроне в ожидании клиента  и ждут указаний.
 Андрей Павлович поднялся из-за стола, надел не без сноровки свой пиджак с единственным орденом, посмотрел на часы и фамильярно обратился к своим гостям:
- Так что, охрана, завтра утром здесь встречаемся.
- Возможно, – сквозь зубы, уже окончательно обозлившись, ответил Сухожилов. - Но для этого нам всем придётся переночевать в гостинице.
- А я то причём? - удивился Антон. - У меня есть свой дом, своя постель, мне гостиница не нужна. Я же не заключенный?!
- Верно, вы не заключенный, но это моё единственное условие, которое не подлежит обсуждению. Вплоть до Москвы вы будете при нас. Ничего не поделаешь. Не скажу, что я испытываю удовольствие вас сопровождать, но это моя работа.
- Полагаю, гостиница в городе есть? - обратился майор к Андрею Павловичу, тем самым подчёркивая, что Окаёмов всё же лицо подконвойное.
- Есть, - ответил тот. - Точнее это «Дом колхозника», но переспать пару ночей можно. Там я не ночевал, но говорят, что достаточно чистая, правда, сортир на улице, зато рядом есть баня. Работает по вторникам и субботам, можете сегодня воспользоваться. 
- Позвонить можно? - хмуро спросил его майор.
 – Конечно. Вы прямо через коммутатор, так проще, участливо добавил директор.
 Когда на другом конце провода Сухожилов услышал голос, то спросил:
 - С кем имею честь разговаривать?.. Здравствуйте. У меня к вам большая просьба - нам нужен трёхместный номер на сутки - двое, не больше.
- Что значит только восьмиместные? У вас, что и для начальства только такие апартаменты?
- Что, значит, не хамите?.. Какая заявка?… Мы только утром прибыли.. Нет, не депутаты. Но я настаиваю.. Две койки? Где?!.. Плохо вас слышу!.. В коридоре?!.. Но нас трое и нам нужно вместе... Это не ваше дело!.. Совещание?.. Но это ваши трудности. Алё! Алё!..
 По выражению лица майора было понятно, что его собеседник, мягко говоря, некорректно закончил с ним разговор. Сухожилов, не кладя трубку, постучал ладонью по рычагу аппарата:
 -  Соедините меня с городским отделом КГБ.
Подождав ответа, сообщил:
 - Это опять я, майор Сухожилов. У нас возникли трудности с гостиницей. Попрошу вас помочь директору или кто он там есть изыскать для нас трёхместный номер на двое суток.. Надеюсь.. Спасибо!
Когда майор в задумчивости положил трубку, Андрей Павлович спросил его:
 - Что-то не складывается?
- Да нет, против нас не попрёшь!
- А у меня к вам, товарищи чекисты, есть предложение. Полагаю, вы от него не откажитесь? Насколько я понимаю, вы прибыли утренним поездом и вокзальный буфет был ещё закрыт. Хочу вас пригласить отобедать в нашу городскую столовую. Это не московский ресторан, но еда сносная, конечно, по нашим масштабам и возможностям. Ну, как?
 Андрею Павловичу показалось, что это предложение несколько смутило Сухожилова, но обрадовало Голощёпова, который заулыбался и, возможно, тотчас простил контуженному директору его артикуляции с протезом. Почувствовав это, Андрей Павлович продолжил:
- А насчёт Антона Артемьевича, товарищ майор, не волнуйтесь, он сейчас проведёт только один урок и ещё успеет присоединиться  к нашему обеду. Куда он от вас денется!
 Миролюбивый тон директора школы, инвалида – фронтовика и уважительные интонации в его предложении, а также и голод внесли в душу гостей некое примирение.
 Майор ещё колебался, тогда Андрей Павлович, дружески коснувшись его руки, сказал:
- Да, не усложняйте себе жизнь, я ведь всё понимаю. Хотите, я у вас буду заложником?
И он грустно улыбнулся. Сухожилов оценил шутку директора и тоже улыбнулся и вдруг спросил:
 - А в каком звании вы окончили Войну?
- Я не дождался золотых погон, - ответил Андрей Павлович, – а потому остался при своих трёх шпалах в петлицах.
- Ну, это не так уж мало, - уважительно заметил Сухожилов.

2

 Городская столовая была недалеко от школы. Для этого нужно было только перейти по мосту через Колокшу и подняться по горбатой улочке к Храму, который и был превращён Советской властью в городской центр народного питания иначе в НАРПИТ.
 Поскольку из трубы, которая была выведена сквозь стену наружу, упорно валил дым, можно было думать, что работа на кухне была в полном разгаре.
 Рядом с Храмом была коновязь, к которой была привязана пара лошадей, запряжённых в телеги. Пегие лошадки неторопливо ели из привязанных торб, лениво отмахиваясь хвостами от надоедающих осенних мух.
 Обеденное время только ещё приближалось и народа почти не было, если не считать трёх колхозников, которые, видимо, и прибыли на этом транспорте. Когда они вошли в зал, Андрей Павлович сказал с улыбкой:
- Давайте сядем поближе к иконостасу. Икон, правда, давно нет, их изъяли и сожгли ещё за несколько лет до Войны борцы с церковным мракобесием, но, полагаю, стены могут ещё хранить Свет от Господней благодати. Как полагаете?
- Штукатурка ничего не может хранить, - парировал атеист Голощёпов.
- Ну, это как знать, – с улыбкой не согласился с ним Андрей Павлович. – Кстати, вы никогда не задумывались над тем, как в России выбиралось место для возведения Храма или даже часовенки?
- А чего тут задумываться, - с улыбкой  просветителя ответил лейтенант Голощёпов. - Культовое сооружение для охмурёжа православного народа? Да строй, где хочешь, лишь бы денежки были.
 - Это не совсем так и даже совсем не так! - сообщил лейтенанту Андрей Павлович. - Выбор места под возведение даже самой простой церквушки требовал особого рассмотрения. Как мне объяснил мой дедушка, важно, чтобы на выбранное место падал Свет. Вы понимаете, что я имею в виду? Строить Храмы в шаговой доступности от жилья не это ли богохульство? Вы понимаете это?
– Не очень.
– Напрасно. Это невидимая глазу энергия, исходящая из глубин Вселенной и позволяющая народу ощутить свою силу Созидания.
 Лейтенант Голощёпов вздохнул, снисходительная улыбка осветила его лицо тем грустным торжеством, какое возникает на лике гроссмейстера, поставившего самоуверенной зазнайке в начале партии мат в три хода.
- Люди, Бог знает, что на придумывают, - ответил он директору. - Вот вы верите в какой-то там свет. В солнечный что ли? А меня на курсах так учили, что усилиями Партии свет свечи над всем эсеэсэсэром будет заменён на лампочки Ильича! Вот это свет! Есть возражения?
- Пожалуй, нет, – усмехнувшись, ответил Андрей Павлович.
В это время из церковного придела вышла женщина в белом переднике. Андрей Павлович, увидев её, подозвал к себе:
- Нюра? Натан Маркович сейчас здесь?
- А куда он денется, - ответила она. - Здесь, конечно!
- Тогда позови его!
 Женщина ушла, а через пару минут перед ними предстал полноватого вида молодой человек совершенно лысый и с чёрной, как смоль, бородою. Это и был Натан Маркович.
 - Здравствуй, ассириец! Как поживаешь? - спросил его Андрей Павлович, протягивая для пожатия свою единственную руку.
Ассириец белозубо рассмеялся:
 - Пока есть мука да картошка, значит живём.
- Ладно, прибедняться-то! Чай, и мясцо есть в заначке?
Ассириец промолчал, заменив ответ улыбкой.
- Я это к тому, что со мною гости из Москвы. Так что угости нас по полной программе, а к салатику и сам знаешь, что положено.
Когда Натан ушёл на кухню, Сухожилов не удержался и спросил, проявив профессиональную осведомлённость:
- Он, что действительно ассириец, а не еврей - сефард?
- А что по лицу не видно?
- Видно, что еврей, а вот, что ассириец - нет, - ответил Сухожилов и тут же спросил, - и каким же ветром его сюда занесло?
- Да со времён Войны. Тогда здесь кого только не было. Особенно много было беженцев из Латвии и Белоруссии. Он среди них и оказался. Его родители в Москве у Ярославского вокзала артельно зарабатывали на жизнь торговлей шнурков, гуталина, стельками и начищали обувь до поражающего блеска.
- Видел я их! Рот полный золотых коронок. Они уж точно не перебивались с хлеба на воду, - дал комментарий Голощёпов.
- Так вот, - продолжил Андрей Павлович, - он мне и рассказал, что когда шестнадцатого октября 1941 года немцы еле допёрли до Москвы, чтобы тут же и сдохнуть, приключилась паника. Кто мог тот рванул из столицы. Родители Натана тоже кинулись в бега. Они решили податься в Кинешму, только вот Судьба посадила их не в тот эшелон.
 Одним словом, пока паровоз набирал воду да заправлялся углём на станции Кольчугино, вы по утру её проезжали, налетели немецкие самолеты, решившие, что в теплушках увозится оборудование завода и разнесли эшелон вдрызг так, что Натан стал сиротою. Сердобольные люди довезли паренька до первого города, которым оказался Юрьев - Польский тут и оставили. Поскольку гуталина не было, а единственная обувь для нашей непролазной грязи были резиновые калоши, склеенные из старых автомобильных камер, то его виртуозное владение сапожными щётками оказалось никому не нужным. Стал беспризорным, спал на вокзале, а если было очень холодно, то за двугривенный грелся в бане.
Андрей Павлович замолк, как бы что-то вспоминая, а потом продолжил:
- Надеюсь, вы помните в Третьяковской галереи картину художника Иванова «Явление Христа народу»?
- Не помню, - ответил лейтенант Голощёпов, а майор Сухожилов опять промолчал.
- Жаль. Так вот на переднем плане изображён юноша, стоящий в полусогнутой позе, считай, полная копия того Натана. А чуть погодя, встречаю его у школы. Сидит на крыльце, соплями смыгает и плачет. Я его спрашиваю:
 - Где живёшь-то? Отвечает – нигде. И показалось мне, господа чекисты, что прибился он к школе, как утопающий к спасательному кругу.  А куда же ему ещё идти, как не к школе! – подчеркнул этот факт директор. - Пока документов у него нет, ему продовольственную карточку не получить, потому на время решил его пристроить к этой столовой. Думаю, хотя сыт и не будет, а с голода умереть, не позволят, благо производством ведал мой кореш, мужик компанейский в чём-то и разгульный, а где-то и философ, но, конечно, и малость вороватый. На этом он потом и погорел по причине старой как Мир, - не поделился прибытком с кем-то из партийных или городских властей.
Так вот, пришли мы к нему, а он, как и вы, первым делом вопрос:
 - Он что еврей?
- Ну, а если да, то что?
- Ничего, это я из любопытства спросил. Мне, как русскому человеку, к примеру, подавай цыган, они своими песнями мою душу настраивают на добрую печаль да ласку. А что до евреев, то этот народец тоже по душе, - энергичный, есть чему у него поучиться, что хорошему, что и плохому. Рядом с ними всегда себя чувствуешь в боевой форме, а это всегда полезно для любого дела.
- Только Натан всё же ассириец, - говорю ему, - а ассириец, но это уже не важно.
Так он и остался при кухне, а сегодня здесь уже и бухгалтер, и зав производством, а когда надо и экспедитор…
 Появился Натан с подносом, на котором в тесном окружении салатов и борща возвышался заварной чайник. Сгрузив всё на стол, он с улыбкой сообщил:
- К сожалению, Андрей Павлович, сегодня не лучшая заварка.
- Ничего, не помрём, - ответил директор, сдвинул рядком три гранёных стакана и налил в них из чайника водки, - гостям до половины, а себе лишь треть.
- Ну, за что выпьем, господа офицеры? - спросил он гостей.
 Гости молчали. Андрей Павлович тяжело вздохнул и, держа стакан навесу, сказал:
- Вот только плохо, что вы забираете у наших ребятишек хорошего учителя, да ещё по неписанным законам!
 Сухожилов напряжённо слушал директора, памятуя его спектакль. Но тот не стал больше распространяться на эту тему, а только добавил:
- Если вы не возражаете, то выпьем за лучшие времена, которые непременно ещё будут.
 Глухо звякнули стаканы и они выпили. Наибольшее удовольствие при этом получил Голощёпов, который смаковал жидкость, слегка содрогаясь обвислым лицом.
Прикончив салат, Андрей Павлович вновь разлил водку по стаканам, а себе выделил самую малость, скорее для порядка.
- А чего себе так мало? - по-приятельски спросил Голощёпов. - Давайте уж поровну!
 Андрей Павлович засмеялся:
 - Вы канвой, вам можно, а у меня через сорок минут урок...
К тому, что директор школы, фактически, спровадил им всю выпивку, Голощёпов отнёсся очень уважительно и даже поднял чайник, что бы по весу оценить, сколько там ещё осталось. Поняв это, Андрей Павлович предложил:
- А вы не стесняйтесь, если не хватит, только скажите и Натан принесёт ещё.
- Думаю, что более чем достаточно и большое спасибо, - ответил Сухожилов и строго посмотрел на своего помощника.
 Темы для разговора больше не было, а потому борщ съели в молчании.
В ожидании второго блюда Андрей Павлович решил попотчевать гостей историей города..
 - А вот город наш знаменит, - начал он. - Да и как иначе, если  ему восемьсот лет и всё при нём, - и Кремль, и земляной вал, и даже остатки рва, в котором по весне лягушки концерты задают. А церквей и храмов достаточно, хотя крушили большевики их нещадно.
- А что в них толку-то, - сказал хмелеющий атеист Голощёпов.
- Наверное, был, коли их сотни лет строили, - возразил ему Андрей Павлович. – А тут вдруг засомневались. Не иначе, как в голову большевикам моча ударила…
- А это не значит, что они полезны, может даже наоборот, не даром Марксизм - Ленинизм учит, что Религия это опиум для народа, – убеждённо парировал Голощёпов и продолжил:
- К примеру, мой покойный батя рассказывал, что когда он ревизовал церковную утварь в каком-то монастыре, то там такие богатства обнаружили, что и во сне не увидишь. Они, что, по-вашему, к попам с неба упали? Это всё мозоли трудового народа. Вот так!
 Атеистическая подоплека рассуждений лейтенанта КГБ была столь выразительна, что Андрею Павловичу ничего не оставалось другого, как замолкнуть. Но лейтенант уже вошёл во вкус лектора-просветителя. 
- Хорошо, что Советская власть попам руки окоротила, навела в этом деле порядок, - всё отобрала и отдала народу. Тут на одни купола, батенька, уйма золота уходило. А на чёрта они нужны? - завершил он свои рассуждения.
 Майор Сухожилов не включался в разговор, занимаясь гуляшом, который принесла официантка Нюра
- Не знаю, не знаю, - отозвался Андрей Павлович, - но от атеистических преобразований Партии, в душе всё же есть некая смута. вы не находите?
 - Ни в коем разе! - снисходительно сообщил Голощёпов, – главное в Вере сказочки и, как только это вы поймёте, вам сразу полегчает.
- Не скажите. Дело ведь не в неком бородатом Боженьке, нарисованном красками на доске, - ответил ему Андрей Павлович, ещё надеясь внести хоть какое ни какое сомнение в непоколебимый атеизм великовозрастного отрока. - Это лишь некий зрительный образ великой преобразующей Силы, которая управляет не только Природой и людьми, а, возможно, и всей Вселенной.
 Лейтенант Голощёпов, оценив молчание своего начальника, как похвалу своему активному сопротивлению ереси, изобразил на лице благородное долготерпение и по новой стал наполнять водкой стаканы. Андрей Павлович прикрыл свой стакан рукою, отчего Голощепову пришлось налить себе более чем майору, его начальнику.
 Тоста никто не предложил, а потому он без команды выпил ядрёную жидкость местного спиртоводочного завода, и было приступил к окончательной прочистке церковного тумана в голове бывшего выпускника Московского университета, как Андрей Павлович сказал:
- Вот говорят, что Судьба человека это, как бы его характеристика написанная наперёд, знать которой ему не дано. Я тоже так думал, а оказывается всё сложнее.
 Когда осенью 1941 года меня призвали в армию, перед тем как идти в военкомат с вещами, мне мать и говорит, ты хоть и неверующий, но крещёный, а потому пойди к святым Храма Георгия и испроси у Господа себе спасение. Я, говорит, уже старая - тебя не будет и моя жизнь укоротиться. А я ей говорю, что у нас же икона есть, почто мне к Храму топать? Чай, сама знаешь, кроме картошки да бочек с керосином за его дверьми ничего нет, это ведь склад. А она ни в какую, - иди да иди! Дело, говорит, не в этом и даже не в Лике святых или нашего Спасителя. Все они были там и благодать свою на камнях непременно оставили. Испроси себе спасение. Это моя единственная к тебе просьба, до других могу и не дожить.
 Ну, что делать? Пошёл! Поднялся на земляной вал, откуда алую зорю на пол неба видно, посмотрел, как за Палазинскую гору Солнце садится, грустно стало. Подумал, что может, в последний раз на город смотрю. Потом спустился к Храму Святого Георгия. Кругом всё истоптано конной тягой, лошадиные яблоки в обилии. Пожалуй, впервые я так жарко рассматривал его белокаменную резьбу. Как будто впервые увидел удивительный вертоград, в зарослях которого обитают птицы, добрые и сильные звери, а чудовища охраняют вход в этот Храм. И в этом тайном каменном узорочье не то изображённой повилики, не то хмеля и лик Спасителя, и святых, и ангелов. Это уже потом, когда с Войны вернулся, я всё пытался понять тайну этого каменного ребуса, а тогда нашёл только образ Святого Георгия. Он над главным входом изваян в одежде патриция и воинских доспехах на копьё опирается, а в руке щит с эмблемой вздыбленного барса.
 Кстати, вы не обратили внимание на этот Храм, когда шли с поезда? Это недалеко от городского комитета КГБ! Пройти мимо него и не заметить просто невозможно. Он, как говорится не только на виду, но и на слуху - рядом с ним церковь из красного кирпича, в которой денно и нощно, содрогая землю, громыхает дизель, который для города электричество в ту пору вырабатывал.
 - Это в пять куполов что ли? - уточнил Сухожилов.
- Нет, это вы видели Михайло-Архангельский собор монастыря, а Георгиевский храм небольшой с одним куполом, чуть в стороне.
 Сухожилов ничего не ответил, поскольку сосредоточенно контролировал окончательный разлив Глощёповым остатков водки, который, завершив приятную для него процедуру, выжидающе посмотрел на своего начальника, как бы подталкивая его к тосту.
 Сухожилов, встретив внимательный взгляд Андрея Павловича, сказал:
 - Ну, что же, товарищ директор, нам уезжать, а вам оставаться - так что будьте здоровы.
 - Благодарю! – ответил Андрей Павлович.
 Гости выпили и уткнулись в тарелки с гуляшем.
- Так вот, – продолжил Андрей Павлович, – мать и повелела у Святого Георгия испросить себе спасение. Стою у Храма, пялю глаза на эту тайную каменную красоту и думаю, сколько же поколений прошло мимо неё с того первого дня, как её изваяли, сколько глаз было обращено на Храм с мольбою и надеждой на чудо! Получается, и я за ним пришёл?
Но может матушка и права в том, что была в нём охранная Сила для нас грешных коли устоял он и против орд Батыя и, чего уж тут скрывать, и родного Правительства, которое тоже пока не решается долбануть его взрывчаткой, а уж как руки то чешутся.
 Это я сообщаю вам ради одной мысли, - обратился он уже к Голощёпову, - которая у вас вызвала сомнение, а она проста! Как бы его не разрушали огнём и мечём, хоть до самого основания Храм всё равно восстанет из руин и пепла потому, что там, где ему положено стоять - падает Свет. Храм Святого Георгия и есть тому пример!
 Когда пойдёте на вокзал, вы можете пощупать его удивительные стены рукою. Уверен, что всадники Батыя тоже его касались да ещё, небось, цокали от удивления, рассматривая эту каменную скань. Так что, доложу вам, на русской земле он такой один стоит, как символ Вечности. А вы мне, товарищ лейтенант, про лампочку Ильича. Она что? Пшик и сгорела!
- А причём тут лампочка? – обиделся Голощёпов. - Если хотите знать, может ваш Храм только под керосиновый склад и годится. А что до нашего Правительства, то вы ошибаетесь. Достаточно было одного росчерка пера, любимца Партии Лазаря Моисеевича Кагановича, про товарища Сталина мы уже и не говорим и так понятно, чтобы в тридцатые годы в одночасье ликвидировать Храм Христа Спасителя! А эта такая была глыба кирпича. Вот вам и ваш свет! Был он, и нет его. Одна яма осталась. Всё в руках мудрого человека и нашего учителя товарища Сталина, а вовсе не вашего Спасителя. Сегодня только уж совсем тёмные веруют в такую силу, о которой вы говорите, - торжествующе закончил Голощёпов и повертел у виска пальцем.
 Андрей Павлович усмехнулся, и хотя ясно понимал, что любые доводы лейтенант пропустит мимо своих ушей, всё же решил внести в его душу сомнения, а потому сказал:
- Понятно, что ломать, не строить! Но согласитесь, - Храм взорвать взорвали, место расчистили и хотели построить Дворец Советов да такой высоты, чтобы на его верхушке Вождь был выше облаков. Нечто вроде вавилонской башни. Ну, и что? Пока вырыли только котлован, и всё затихло. Или я ошибаюсь?
 Голощёпов ничего не ответил, - он почувствовал, что эта дискуссия, с явным политическим подтекстом, может обернуться не в его пользу.
- Так вот, - продолжил Андрей Павлович - стою я перед Храмом, а у самого в мыслях, что я скалдырник, попрошайка. Ведь Война идёт, а на Войне будут и мертвые. А вот кто? То уже не в наших руках. Стало быть, испросишь себе спасение, а дальше что? А если осилят немцы? В город танки с крестами вползут, солдатня со шмайссерами? Тогда всё равно конец. И испросил я у Спасителя и всех Святых Победу. Помню, приложился щекою к каменной капители и вдруг чувствую, что она тёплая будто не каменная она, а из тёплой тесины выточена. Чудеса и всё тут. Хочешь, верь, хочешь, нет! Постоял, припав к ней, послушал, как на городском валу плакала гармошка, прощаясь со своим хозяином, и вернулся домой.
 Мать спрашивает:
- Испросил спасение?
- Знамо, а то, как же иначе?
 Наврал я ей, а через два дня уже в теплушке ехал на фронт.
-А как вас угораздило попасть в штрафной батальон, - участливо поинтересовался майор, доставая из кармана портсигар и раскрыв крышку, предлагая всем закурить, - согласитесь, что для этого надо хорошо постараться.
 - Совсем не обязательно, - улыбнувшись, ответил Андрей Павлович, - а если без деталей, то по приказу командования, который, как вы знаете, не обсуждается!..
 В дверях столовой появился Антон.
- А вот и ваш конвоированный, - с улыбкой сказал Андрей Павлович, вставая из-за стола и, посмотрев на часы, добавил, - как время то бежит, мне пора.
 Одёрнул рукою пиджак, потом достал расчёску и причесал свои негустые  волосы:
- Я вас оставляю, так что до завтра.
Гости видели, что прежде чем покинуть столовую, директор зашёл на кухню.
Пока Антон обедал, Сухожилов и Голощёпов, размагниченные водкой молча сидели за столом, бездумно рассматривая публику, прибывающую в столовую. Торопиться было некуда, до ранних сумерек ещё далеко, а потому они и отдыхали.
К ним подошёл ассириец Натан Маркович. Сухожилов, как старший, полез было за бумажником, что бы расплатиться, но тот сообщил, что всё оплачено и, протянув в газете свёрток, сообщил, что это просил передать Андрей Павлович.
 Свёрток тут же перехватила шустрая рука Голощёпова, которая мгновенно ущупала горлышко бутылки и ещё что-то тёплое. Натан Маркович, уловив в глазах Голощёпова интерес, сообщил:
- Чтобы вечером не скучать.
- Спасибо, но это лишнее! - ответил ему Сухожилов.
 Однако Голощёпов уже успел свёрток заначить у своих ног.
- Что не надо? - насторожился лейтенант.
- Да нет оставь, - ответил майор и, улыбнувшись, обратился к Антону:
- Хороший мужик твой директор, жаль только, что на него что-то находит. Наверно, последствия контузии? И часто это с ним такое?
- Это вам так показалось. Вы ведь привыкли, что при виде ваших красных удостоверений с золотым гербом люди в страхе немеют, как кролики пред удавом. А кто вы ему? Он ни раз и не два поднимал в атаку своих штрафников и, замечу, не боялся получить пулю в спину. А это, согласитесь, на всякой войне дорогого стоит...
Видимо, его гости не испытали в своей жизни этого удивительного чувства, возникающего от желания отодрать своё, пока еще живое тело, от матушки - земли, что требует этот вид боя, а потому тотчас утратили интерес к его батальным подвигам. Это выразилось в том, что Сухожилов, изготовив из спички зубочистку, стал задумчиво ею ковыряться в зубах, дожидаясь, когда Окаёмов закончит свой обед…
 И был для Антона ещё какой-то особый смысл в том, что Андрей Павлович под сурдинку напоил незваных гостей водочкой, как бы ослабив их чекистский напряг в этот прекрасный осенний день. Более того, позволил им дополнительно ощутить теплоту предстоящего вечера в городской не очень уютной гостинице, для чего в придачу к натановым пирогам с зелёным луком, добавил поллитровку водки, которую изготовлял спиртоводочный завод в городе Симе из сгнившего картофеля. Продукта не ахти какой чистоты, но зато и в малой дозе хорошо бьющего по мозгам.
 Антон уже допивал чай, когда Сухожилов, перестав ковырять зубы спичкой и ощутив теплоту сытого человека, которая располагает к беседе на вольную тему и даже позволяет ему выйти за границы, очерченные его службой, ради интереса спросил Антона:
 - А вот если честно, Окаёмов, как могло получиться, что вы влипли в эту историю с Испанией как оса в мёд?
 - Вы считаете, что очутиться в стране генерала Франко это мёд? – усмехнувшись, ответил  Антон.
- Ну, хорошо, как муха на липкую ленту!
 Майор тоже улыбнулся:
 - Согласен, что это ближе. Ну, а всё же?
 Антон не торопясь, допил чай, а потом сказал:
- А давайте так, товарищ майор, я честно сообщу вам, что я думаю на этот счёт, а вы тоже честно мне расскажите, кому потребовалось наделить меня испанским гражданством и можно ли его похерить.
- Согласен, - сказал Сухожилов. - С кого начнём?
- Мне всё равно, - ответил Антон, - мы же дали друг другу честное слово? Верно? Тогда можно и с меня…
- Дело в том, - начал Антон, - что моя мама была русская и подростком была со своими родителями выслана из России. После вышла замуж за моего отца - испанца. Когда в 1936 году в Испании началась Гражданская война, немало детей республиканцев вывезли в Советский Союз. Моя мама была врачом и одной из тех, кто сопровождал их на пароходе до Советского Союза. Так мы оказались сначала в Москве, потом в Минске, куда позже из Испании приехал мой отец.
 Антон замолк, раздумывая, что можно ещё сообщить сотруднику КГБ. Майор был весь внимание.
- Теперь моих родителей нет, - продолжил он. – Отец, скорее всего, погиб во время Войны в Белоруссии.
- А мать? - напомнил Сухожилов.
- Во время Войны она работала здесь в военном госпитале, а потом ... её не стало.
- Понятно, - сказал майор, – ну и,... – нетерпеливо подтолкнул он Антона.
- А вот полтора года назад, когда я уже оканчивал Институт, к нам заявилась делегация из ЮНЕСКО и её руководитель некая госпожа по фамилии Агиляр решила, что я её племянник. Вот это всё, что я могу как-то связать с той бумагой, которую вы мне показали.
 Наверное, следовало ещё рассказать, что она обещала с ним встретиться в Париже или ещё где-то, но это казалось ему такою туфтою, которую в расчёт принимать не следует.
– Ну, а теперь вы что скажете?
 Сухожилов задумчиво улыбнулся.
- Толковый ты парень, Окаёмов. Извини меня, что по твоей молодости я обращаюсь к тебе на «ты», а вот рассказать тебе ничего не могу. Ты уж извини. А если честно, то я в самом деле ничего не знаю. Можешь мне поверить на слово, если можешь.
- Жаль, - сказал с обидой Антон, - очень жаль.
- А ты не суетись и губы не надувай. Мы сотрудники особой Организации, а в ней не принято знать ничего лишнего, и скажу больше, - чем меньше знаешь...
- Тем дольше проживёшь! – пьяновато улыбаясь, добавил Голощёпов.
То, что в разговор с Окаёмовым совсем некстати встрял помощник, майору не понравилась. Это понял Антон по той просьбе, с которой он обратился к лейтенанту:
 - Ты вот что, Голощёпов, сходи «до ветра» и узнай, где здесь сортир.
 Тот тяжеловато поднялся со стула, положив свёрток на стул, и отправился исполнять приказ начальника.
 Когда Голощёпов отошел от стола, Сухожилов оглянулся по сторонам и продолжил:
- Но поразмыслить на эту тему я тебе помогу. Причём размышлять будешь ты, а я буду разве что подправлять, если где упрёшься. И так, я задаю вопросы, - ты отвечаешь. Как ты думаешь, если бы ты работал в оборонной промышленности на самой захудалой должности, допустим, красил танки, спровадили бы тебя в Испанию, будь ты хоть четырежды испанцем?
- Конечно, нет! - ответил Антон, - я же только учитель и кроме немецкого языка знаю ещё испанский, и уж совсем плохо английский, так что на хрена я нужен испанцам.
- Ну, что же, вполне резонно, - заметил майор. – А теперь взгляни с той стороны, которой ты «на хрен не нужен». Представь, что в Испании живёт некая тётка, назовём её Долорес, которая узнала, что за морями и горами объявился её племянник. Допустим, что эта самая Долорес, услышав из уст племянника скорбную историю его мытарств, кидается в испанское министерство Иностранных дел со слёзной просьбой, чтобы те срочно послали депешу в Советский Союз, с которым как ты знаешь, нет дипломатических отношений, - мол, верните моего племянника. И что на это ей скажут? Как думаешь?
 - Могут сообщить, что у них нет никакого её племянника, а если и есть, то выяснится, что он категорически против менять свое гражданство. Это то, что, между прочим, устраивает меня, - заметил Антон.
- И это всё? - спросил его с некоторым удивлением Сухожилов.
- А разве мало?
 - А ты пофантазируй, пораскинь мозгами-то. Ну? – теребил его майор. - Как можно ещё извлечь гражданина из другого государства?
- Можно, например, обменять его на какого-нибудь советского агента, который сидит в мадридской тюрьме или выкупить его за большие деньги, - ответил Антон. - Да и мало ли ещё чего можно придумать.
- Хорошо. Теперь рассмотрим твои варианты изымания человека в практическом плане. Испанская разведка, Окаёмов, никогда не будет менять советского агента на учителя немецкого языка – ты не тот масштаб. Так что этот вариант отпадает.
 Есть смысл обсудить реализацию выкупа. Понятно, что у того, кто хочет это сделать должна быть очень солидная мошна. А у кого она такая может быть? Отвечу за тебя - только у государства. А вот для того, чтобы оно раскошелилось, нужна просьба не от каких-то там Долорес или Хуанов, которые ходят пешком по Мадриду или подметают его улицы. Ты догадываешься, что я имею в виду?
- Догадываюсь, - ответил Антон. - Стало быть, я прохожу по этому варианту, а поскольку я много стою, то ко мне и приставлен не то канвой, не то охрана. Я правильно понял?
- Мы ведь рассмотрели теоретический случай, – уклончиво ответил Сухожилов, - а жизнь, как ты понимаешь, Окаёмов, намного сложнее и, к сожалению, хитрее. И главное, что я тебе хочу сейчас сказать не из каких-то там  философских заморочек, а из своего опыта - в ней зевать нельзя, это ты запомни, если хочешь дожить до старости.
-Вы полагаете, что мои родственники очень богатые люди? - спросил майора Антон, пропустив мимо ушей последнее замечание.
-Не обязательно, скорее всего, кто-то из них очень приближен к власти, а это дороже денег.
Сухожилов, перестав обсасывать спичку, бросил её под стол и вдруг спросил Антона как-то по-домашнему, как спрашивает отец сына:
 - Так какие у тебя сегодня ещё дела?
- Надо навестить моего учителя. Во Время войны он был директором этой школы. Не знаю, что было бы со мною, не случись он тогда рядом. А сейчас он остался один. Правда, по мелочам соседи помогают, школа тоже не забывает. Это если надо для печки привезти дрова или уголь.
 - А что же его бывшие ученики то? Небось, пол города одних тимуровцев?
 - Разве, что тимуровцы, - ответил Антон, - а те, кто у него до Войны учился, их и нет.
 - То есть, как нет? – удивился Сухожилов.
- Да, вот так. Он как-то мне рассказал, что одни погибли в Гражданскую войну, потом кто-то из них не пришёл с Финской компании или навсегда остался в польской земле, когда Советский Союз делили её с Германией. Остальных добрала Война, а те немногие, кто потом вернулись, со временем уехали из города. Где здесь работать? Есть маленькая ткацкая фабрика, построенная ещё при царе, заводик «Шестой номер» да железнодорожная станция, - нешто они резиновые? Да о чём тут говорить, если за пол века Советской власти в городе ни одного дома не построено, разве, что сараи из горбыля! Хорошо, что кое-где есть уличные колонки для воды. Да ещё фанерные «шалманы» для пьяниц, - вот и вся прибыль жителям от Советской власти за семьдесят лет, которое лишь проживала то, что осталось горожанам ещё от царских времён…
 Мы, может быть, и сами обустроили свою жизнь, даже на нашу нищую зарплату, да ничего для этого нет: ни древесины для домов, ни гвоздей, ни кровли, ни цемента, хотя песка под ногами не меряно, ни стекла для окон, разве что рубероид в достатке, чтобы залатывать дыры над сараями да уличными сортирами, – ничего, всё как по карточкам или по воровскому способу. А это не гоже, и далеко не все граждане приспособлены к такому социалистическому бытию.
 В дверях появился Голощёпов и руками показал, что всё в порядке, - он нашёл сортир и можно трогаться. Однако плотная еда с выпивкой разморила Сухожилова, а потому ему захотелось посидеть в прохладе, под воздушным пространством Храма и ни о чём не думать. Завтра или в крайности после завтра они вернуться в Москву. И уже не будет тишины и уюта этого русского городка с его церквями. С улицами мало отличающихся от деревенских, с криками петухов за заборами, редким тарахтением полуторок и постукиванием по булыжной мостовой телег, торжественно шествующих гусей вдоль палисадников и его жителей, которым не зачем торопиться. И эта, так редко возникающая в его душе тишина, была ему так неожиданно приятна, что он вдруг спросил Антона:
 - Может, ещё посидим малость или дел много?
- Да нет, время есть, - ответил Антон и опять почувствовал, как на него начала наползать тоска.
Сухожилов, уловив изменение настроение у своего подконвойного и пожелав поделиться с ним тем человеческим уютом, которым наполнил его этот день, сказал:
- Знаешь, Окаёмов, давай так договоримся с тобой, - мы хоть и конвой, но я понимаю тебя, пойми и ты нас. Закругляй свои дела, а Голощёпов будет слегка при тебе, - майор улыбнулся, - но не для подгляда, а только для охраны, а вечером я жду вас обоих в гостиницу. И ради Бога не вздумай выкинуть какой-нибудь фортель. Надеюсь, ты много чего слышал о нашей Организации. С нею шутки не столь плохи, сколь смертельно опасны. Считай, в залог ты оставил нам своего директора, товарища Косоусова. Если что произойдёт, - во всём будет его вина. А это мы уже сумеем доказать. Тем более, что в нашем Ведомстве человеку положено говорить то, что мы хотим услышать, а не то что есть на самом деле. Тебе привести пример? Можешь считать этот идиотизм «туфтою», но один альпинист, после того, как с ним побеседовали в нашей Организации, признался, что он действительно передал сведения иностранной разведке о пограничной заставе на вершине Хан ;Тенгри. Это такая гора на Тянь – Шане, в Средней Азии. Ты знаешь её высоту?
; Нет?
; А я знаю, посмотрел карту, – без пяти метров семь километров. Какая к чёрту погранзастава, там дышать-то нечем Так что имей это в виду. Пожалей своего директора. Он хороший и добрый мужик.
- Но это же преступно заставлять человека признаваться в том, чего нет? Или вашей Организации всё равно, какая чушь будут извлекаться из арестованного с помощью ваших методов допроса? Мне даже не верится, что такое может быть в Советском Союзе.
- Вот и хорошо, что тебе не верится., - уже без улыбки ответил Сухожилов. - Значит договорились.
- А если на меня, такого дорогого, кто-нибудь возьмёт да кинется? Тогда что? - по-детски поинтересовался Антон. - У нас тоже, какая ни какая, а шпана есть!
 Сухожилов ухмыльнулся.
 - Что скажешь, лейтенант? - обратился он к Голощёпову.
- Мы не промахиваемся, - ответил тот, - за это зарплату получаем.
Вероятно, по хорошему расположению духа Сухожилов пожелал похвалить своего помощника и, обратившись к Окаёмову, сообщил:
 - Он мастер стрельбы из пистолета.
- И не только из одного, - не удержался Голощёпов, - могу стрелять и по-македонски.
- Вот, вот, - сказал майор, - именно за это, считай, цирковое искусство, я и рекомендовал начальству перевести его в Москву из Средне-азиатского республиканского КГБ.
А было такое дело. Сразу после окончания Войны, - продолжил Сухожилов, - получает наш Отдел депешу от товарищей из Алма-Аты: в городе царствует открытый бандитизм. Спасу нет, помогите. А тогда с этим делом и в Москве было хлёстко. Вот и командируют меня одного в качестве помощи. Я тогда был в чине старшего лейтенанта, с правом решить этот вопрос на своё усмотрение. Через неделю прибываю поездом в азиатскую столицу. На следующий день совещание устроили и обрисовали мне картину - по вечерам гражданам на улицу выходить просто опасно. Но была одна деталь, которая привлекала моё внимание. Бандиты и всякая там шпана, хотя ничем не брезговала, но особенно охотились на граждан в кожаных пальто. Их, как трофеи, демобилизованные привозили в ту пору из Германии. Уж очень они были в моде у фраеров. Получалось так - хочешь отправиться на тот Свет, смело одевай кожанку и топай по тёмным улицам, а через пару или тройку дней ты непременно наткнёшься на компанию, которая в лучшем случае тебя только разденет, а в худшем укокошат. Понятно, что без кровопускания, чтобы не портить товарный вид одежды. Старались душить или восточным способом ломали шею. Начальник городского КГБ меня спрашивает:
 - Что посоветуете?
 А что я могу, посоветовать, если для нормы у них по штату и половины сотрудников не наберётся, а тут экстремальная ситуация? Вот тут-то младший лейтенант Голощёпов и выдал идею. Правда, за неё меня потом здорово взгрели, а некоторые умники даже пытались втолковать вышестоящему начальству, что мои действия грубо нарушали права граждан и даже Советскую конституцию.
А я так скажу, – какие такие граждане? Это те, что ломают хребет человеку, чтобы не пачкать кровью ворованную вещь? Только вот, в нашей стране, как я понимаю, надобно жить не по Конституции, а для начала хотя бы по здравому смыслу. Если её полистать, то каких только там благих статей нет. А что толку? Законы должны соответствовать каждому моменту жизни и главное исполняться. Правильно я мыслю?
Голощёпов и говорит, - есть идея. Нужно сформировать три - четыре бригады по три человека в каждой, одного для приманки одеть в кожаное пальто и по тёмным улицам отправиться прогуляться. Двое для страховки будут идти сзади. При нападении бандитов на «объект» их без всяких уточнений расстреливать на месте, а трупы, для наглядности, оставлять на улицах до полудня, что бы горожане видели, как будут с ними поступать впредь.
- Это с гражданами что ли? - не понял Антон.
- Да нет же, с бандитами, - уточнил Сухожилов и продолжил.
- Очень меня сомнения одолевали в полезности такой операции, но с другой стороны, если не сбить волну разбоя, тогда и вообще хана, - паханы город повяжут.
 Говорю ему:
- А ты уверен, что при этом деле среди покойников не окажутся и наши сотрудники? Как потом эту кашу расхлёбывать? Одно дело бандита шлёпнули, другое - оперативника, а это уже «ЧП».
 Чувствую, что моим азиатским коллегам план Голощёпова приглянулся. Это и понятно, - если будет промашка, отвечать придётся мне, а не им! А что делать? Поручение дано мне, - значит, выполняй. Говорю им, чтобы не случилось беды, следует хорошо стрелять не вообще, а и «в лунном сиянии», а вы, дери вашу мать, в тире не каждые полгода появляетесь. Какая уж тут стрельба? Но с другой стороны иного выхода не вижу. Даю согласие на эту операцию, но с одним условием - подобрать сотрудников, способных к хорошей стрельбе и с утра до ночи недельная тренировка в тире под руководством младшего лейтенанта Голощёпова. Патроны не экономить.
Когда спросили насчёт даты операции, начал мямлить, пока, мол, тренируйтесь, а там видно будет. Спросишь, почему так секретно? Отвечу, – в наших Органах всегда есть и будут Информаторы, этакие продажные шкуры купленные уголовным миром, и об этом надо всегда помнить.
Когда совещание кончилось, Голощёпова попросил задержаться. Спрашиваю его:
- Справимся?
 Отвечает, что у него нет иной радости в жизни, как только пальба из пистолета и не как-нибудь, а по-македонски.
- Это как в американских фильмах что ли? – поинтересовался Антон.
- Нет, лучше. Почти в совершенстве
- Что значит в совершенстве?
-Это когда из десяти бутылок девять, а то и все разом расшибу.
 Не поверил я ему, говорю, пойдём в тир, там и явишь мне своё искусство.
- А что ты мне тогда сказал, помнишь? - обратился он к Голощёпову, как бы втягивая его в беседу.
 Лейтенант улыбнулся, чувствовалось, что повествование, в котором он главное лицо, доставляет ему удовольствие.
- Сказал, что в тире и дурак сумеет метко стрелять, а надо на свободе, где расстояние на глаз сразу трудно определить.
- Верно! – подтвердил Сухожилов.
- Хорошо, говорю, пойдём во двор. Могу дать тебе мой трофейный немецкий «вальтер», пристреленная, хорошая машинка. А он мне «спасибо, только в македонской стрельбе сподручнее «наган» и для руки прикладистее и осечки не даёт.
 Скажу так, - поразил он меня своею сноровкой. Глазомер у него, как у белки. Жаль, конечно, что, в своё время, закопали его талант за азиатскими пустынями. Жаль. Ему бы по молодости, на первенство страны, а то и Мира по стрельбе выступать...
 Начали мы с ним разрабатывать операцию. Маршруты определили поближе к злачным местам - вокзалу и улочкам, примыкающим к центру города. А когда стали решать, кому в моей группе для приманки надевать кожаное пальто, то вышел спор.
 Я полагал - уж если я дал согласие на эту рискованную операцию, то мне и карты в руки.
Это значит я в кожанке и с «вальтером» в кармане, а он меня подстраховывает своим македонским боем. А он ни в какую. Говорит: «что это неправильно, потому что стрельба по македонски эффективна лишь на короткой дистанции, а для этого требуется простор и особая сноровка. Тут нужна не только меткость, но и скорострельность, а не только «вальтер». Так, что извините меня, товарищ начальник, а приманкой буду я, а вы меня со спины и с флангов будете подстраховывать». Что делать? И я согласился!
- Всё так и было? – опять обратился майор с улыбкой к Голощёпову. - Ничего не упустил?
- Всё так, товарищ майор, - ответил он с явным удовольствием, ожидая финала рассказа, где он должен предстать в боевой красе классного стрелка. Но Сухожилов неожиданно замолк, полез в карман за портсигаром и, элегантно щёлкнув его серебряной крышкой, предложил своим слушателям папиросы. Голощёпов взял одну, Антон отказался, как некурящий, и Сухожилов продолжил свой рассказ, периодически отправляя в пространство струйки сизого дыма:
- Скажу не без гордости - охота на эту шпану была такой, что уже поутру в городе только и говорили: наконец, милиция своей прямой работой занялась и бандитов уняла. Но один прокол всё же получился. Какой-то журналист, без царя в башке, чёрт бы его побрал, возьми да помести в городской газете наши фотографии. Вот так и делай людям доброе дело. Но перед возвращением в Москву я устроил ему аудиенцию, будь он неладен, – с ухмылкой закончил майор.
- Посадили его что ли? - поинтересовался Антон.
- Да нет. Что с дурака возьмёшь? Но, думаю, наша беседа ему ещё долго снилась.
Антону показалось, что столь лаконичное завершение давней эпопеи его конвоиров явно расстроили Голощёпова. Видимо, не всё рассказал майор, чего хотелось бы тому услышать.
 - И чем же завершился ваш ночной рейд? - поинтересовался Окаёмов, при этом Голощёпов благодарно посмотрел на Антона.
- Это пусть вам расскажет её автор, - ответил Сухожилов. -  Кстати, за эту операцию он получил медаль за «Боевые заслуги», а я выговор и задержку в присвоении следующего звания.
Но, видимо, Голощёпов был не мастак рассказывать, а более всего любил послушать о себе лестное, а потому застеснялся.
 Выдержав паузу, Сухожилов выпустил струйку дыма под купол Храма в сторону «Ярого Ока», единственного изображения оставшегося на фризе на недосягаемой для маляров высоте и продолжил рассказ:
- В тот вечер, а точнее в лунную ночь, я ничего подобного не видел, даже в трофейных американских боевиках. Правда, в одном было что-то похожее, но там стреляли холостыми патронами, и противник валился по команде режиссёра, а здесь жизнь моего товарища висела на волоске, если ещё не тоньше…
 Итак, отправились мы на охоту, иначе и не назовёшь нашу прогулку, в район самого смачного места города - вокзала. Товарищ Голощёпов одетый в модного покроя кожаном пальто идёт не спеша, посвистывая, освещённый лунным светом, а я поодаль, прячась в тени заборов и стен домов.
 Подошли к какому-то глухому перекрёстку, я его хорошо запомнил по смачной вывеске на доме - «СКУПКА КИШОК», а под нею стоят три амбала, курят, похоже нужных прохожих высматривают.
 Ночь, тишина, даже собаки не лают. Кругом в домах люди, а что случись хоть на всю Вселенную вой, проси помощи, не то, что двери - форточки не откроют. Если честно, то стало очень неприятно, - констатировал Сухожилов и философски заметил – боевые операции уютно разрабатывать в кабинете. - Это всё равно, что играть в оловянные солдатики. А когда ты вот так лоб в лоб это, уже другая эманация извлекается из души человека - потный страх.
Тут он и говорит мне, чтобы я малость отстал, а он подойдёт к ним поближе и, как только начнёт стрелять, я должен тотчас залечь и шпану убирать с его флангов. Сказал и направился к ним навстречу. Приблизился, остановился и ждёт, что бы они вышли в лунный свет.
- Эй, хозяева, пройти можно? - кричит он им.
-А куда ты хочешь?
- В сортир хочу и даже очень!
- А у нас в каждой подворотне сортир имеется! Может ещё и портки тебе подержать?
- Обойдусь! - а сам пьяновато смеётся - базарит.
А потом совершенно серьёзно:
- Шутки всё это, мужики, приезжий я, у кореша столовался, а теперь и заплутал в потёмках. Как мне отсюда выбраться к большому Коммунистическому проезду?
 Эта братва и решила, что перед ними и в самом деле лох, Иванушка дурачок, который под хмельком, при хорошем настроении и в клёвом кожаном пальто. Ослеплённые таким видением, они на меня, по началу, внимания не обратили. Подумаешь, какая невидаль, пьяный работяга в телогрейке ночью шлёпает от вокзала и за стенки еле держится. От такого приятного сюрприза им стало тоже и весело, и беззаботно. А потому они вышли из тени на свет, и не торопясь вразвалочку, направились к Голощёпову.
 Как сейчас помню - трое впереди плечом к плечу, как родные братья, а ещё двое с флангов. И того пятеро. Тут я уже перестал бояться, потому верю в один принцип – смелые живут дольше.
 Кто-то из них просипел: «Ты, кореш, скидавай свою кожанку, а то в сортире можешь её загадить. Мы её охранять будем».
 А Голощёпов, как сейчас помню, вдруг жалобно заблеял барашком, мол, что вы, братцы, я полжизни мечтал о таком пальто, а вы его отнимать, да побойтесь Бога! А они отвечают:
- Какого? У нас в городе их два - Магомет и Христос! Вот и молись на выбор в сортире, чтобы мы тебя живым отпустили.
 Товарищ Голощепов прямо плачет и пятится от них в тень стены. А один из них увидел меня и кричит, а это мол, что за хрен ползучий:
- Откуда я знаю! Какой-то пьяный! - отвечает Голощёпов, а сам уже засунул руки в карманы. Один из них это приметил.
- Чего в карманах щупаешь, курва обоссанная!
- Да вот боюсь, что не совладать мне с вами, так хоть ключи от квартиры спасу, а то замок портить придётся, а где сейчас купишь новый? Дверь что ли ломать? У вас на рынке, как с замками-то?
Такой глупый и неуместный разговор о каком-то замке, их так развеселил что они, пренебрегая опасностью, предались ещё большей радости.
Скажу так, - это была их последняя радость под звёздами Средней Азии! Потому что в следующее мгновение Голощёпов выхватил из кармана револьверы и открыл пальбу.
 Если честно, я не знаю до сих пор, сколько потребовалось ему секунд, чтобы уложить на землю всё троицу и одного флангового, после чего он тотчас залёг, и я вслед за ним бухнулся на землю. Оставшегося в живых я уже прикупил себе. От неожиданности такой грустной развязки тот стоял растяпя рот, пока я не всадил в его глупую башку пулю.
 Из подворотни на выстрелы выбежала ещё троица паханов и начала метаться по перекрёстку, не понимая, что произошло, и почему такая ошалелая пальба, а их братва валяется вповалку, но когда поняли, было поздно. Ведь они имели дело не с урками или милиционерами, у которых за каждый расстрелянный патрон отчёт требуют, а с мастером своего дела. Так что на восемь бандитов в городе сразу стало меньше. Потом еще чёртову дюжину добавили другие бригады. Но там сложилось хуже. Они нарвались на большую группу и двоих милиционеров, к счастью для меня, в этой перестрелке только ранили.
- А что было потом? - спросил его Антон.
- Потом? - ответил Сухожилов. - Потом мы их подтащили поближе к тротуару и оставили на солнышке до полудня протухать.
- И раненых не было? - поинтересовался Антон, обращаясь уже к Голощёпову.
- Да, нет, какие там раненые, - ответил тот, отведя глаза.
- Дальше пошло, как говорится, двумя дорогами, - продолжил Сухожилов. - По одной нас чистили за самоуправство, за всякие там превышения, а по другой мы оказались в глазах горожан вроде санитаров, которые избавляли город от нечистот.
Когда в газетах сообщали, что отныне борьба с бандитами примет беспощадные формы, с разбоем и воровством сразу притихло. По вечерам люди стали появляться на улицах, молодёжь прогуливаться - семечки лузгать.
Были, конечно, потом отдельные грабежи и убийства, но уже таких наглых размеров больше не было. А вид кожаного пальто или куртки, думаю, вызывал у этой публики устойчивое отвращение не на один год вперёд.
- А что среди убитых были только одни бандиты? - спросил Антон майора.
- Наверное, нет. - Были приспешники, этакие шакалы при гиенах, которые пользовались остатками разбоя. Может, кто по глупости был при них. Я понимаю, Окаёмов, что ты имеешь виду, но у нас не было выбора, тут как на войне - либо под нулёвку косить эту заразу, либо ничего не трогать. Я выбрал первое, может, поэтому до сих пор в майорах и занимаюсь доставкой особо важных персон вроде тебя, господина Окаёмова, - добавил он с улыбкой. ; Но на практике я понял одно, нравится это кому или нет, - чтобы осиливать бандитизм есть только один и единственный путь - пользоваться его же методами, а значит бить его беспощадно, на истребление, а не перевоспитывать длительными отсидками в КПЗ, на лесоповалах или статьями Законов, на которые, извините меня за грубость, они срут с высокой колокольни. Ведь пока бандит жив, жизнь греет его надеждой, когда на поблажку, а то и на побег. Это только не от Мира сего долдонят нам в уши, что бандитам не страшна смерть. Хреновые гуманисты эти психологи! Но это верно только для отморозков, которые не знают смака жизни. Но таких уродов всё же мало, хотя в Природе они есть и всегда будут.
 А обычные бандиты, по опыту знаю, хитрые и изворотливые, ах как они любят смак Жизни. Как его любят! Они не боятся ни прокуроров, ни граждан начальников, ни зоны, а только её матушку – смерть. Вот она для них стопор, и даже не пожизненная отсидка, у которой впереди ещё много может чего случиться в их пользу.
Конечно, при таком варианте только первое время будет казаться кровавым, а потом всё войдёт в свою колею. Вот когда, при исполнения Закона, бандитов будет прохватывать могильный холод. А это им нужно?
 Говорят, что в Америке на памятнике изобретателю револьвера «кольт» полковнику Кольту, имеется такая эпитафия «Все люди рождаются разными и только «кольт» делает их равными». Может, по этому в Америке такой бандитизм, как у нас невозможен? Если каждый гражданин имеет право на оружие и это бандит знает.
 - Так за что же вы получили взыскания?
- Если коротко, то за мой принцип, что осиливать уголовщину и бандитизм можно только их же методами и ничем другим.
- Но при таком подходе могут пострадать и не такие уж уголовники? Разве не так? – заметил Окаёмов.
Сухожилов улыбнулся.
 - Это ты, имеешь в виду тех, кто стоит за углом на шухере, когда другие грабят или убивают человека? Согласен, что выбора им не даю. Но верно и то, что эта публика должна шкурой своей чувствовать, как близок тот край пропасти, за которой их ждёт неминуемая гибель.
Когда я после командировки вернулся в Москву, то попросил перевели товарища Голощёпова на Лубянку в звании лейтенанта, где он работал инструктором и являл своё удивительное искусство стрельбы. Так что охрана у тебя, Окаёмов, такая, что сам Генсек позавидовал бы, - закончил Сухожилов и встал из-за стола.
- Может, дойдём до гостиницы, узнаем, как нас там устроили? - обратился он к Антону. - Она далеко?
- Да, нет. Здесь всё рядом. Это же Юрьев, а не Москва.

Распаренные обедом и водкой, они вышли на паперть и, не желая того, вдруг остановились, удивлённые редким видением, которое подарил людям этот день, щедро прогретый ласковым сентябрьским солнцем. Сухожилову даже показалось, что когда-то давно, а может даже и во сне видел эту дорогу, мощёную окатанным разноцветным булыжником, крутовато спускающуюся к реке. И этот воздух золотистый от сияния пожелтевших листьев берёз и лип, которые от лёгкого всполоха ветра отрывались и, прежде чем опасть к их ногам, плавно как бабочки ещё долго кружились в его тёплых струях.
- Надо же. Что, значит, не доспать, - подумал Сухожилов.
 Но не только это привиделось. Ему показалось, что он вообще прибыл в другую страну, где есть времена года. Здесь весной в палисадниках всё цветёт - сирень и жасмин, а летом, в пунцовой яркости поднимаются заросли мальвы, а вот осенью, как сейчас, тротуары осыпаны жёлтыми и багряными листьями клёнов, которые шуршат под ногами и никто их не убирает. Зимою люди ходят не по чёрному месиву, а по хрустящему белоснежному снегу с алмазными вспышками снежинок, а на заиндевелых ветвях берёз можно увидеть прилетевших на городские подворья алых снегирей и снующих синичек, овсянок или хохлатых коростелей. Здесь от рассвета до заката время течёт медленно, оставляя для человека шанс подумать о чём-то очень важном. А вот что самое важное?
Однажды, он спросил об этом у своего деда:
- Да просто, - ответил тот и взъерошил своею тёплой пятернёю его волосы. - Если ты Верующий, то это уметь отличать Добро от Зла.
– А если в церковь человек не ходит, тогда как?
 Что на это ответил дед, он не помнит. Может и ничего, потому что не надеялся, что это удержится в белобрысой голове его внука.
 Но позже атеист Сухожилов решит, что тот ему всё же сказал. Во всяком случае, должен был сказать – Совесть. Только она делает человека человеком, награждая его мудростью и ощущением благодати Жизни.
 Позже он поймёт, что в том мире, который он себе сподобил, ему придётся много раз мучительно решать эту задачу не по совести, которая в его государства будет раздавлена бетоном 58 статьи Уголовного кодекса. Вот как сейчас в этой командировке, будь она не ладна...
 Вот он майор КГБ заявился в этот городок и теперь с церковной паперти любуется его тихой красотою. А кто они его жители? Да откуда ему знать, если он толком никого и не видел? Разве, этого чудаковатого школьного директора? Потом какого-то ассирийца, Бог весть, каким ветром занесённого в просторы Ополья, а может и вовсе не ассирийца, а всего лишь армянского еврея, да вот молодого учителя Окаёмова, которого следует доставить в Москву. Вот и всё, а остальные для него безымянны, как эта стоящая на привязи у храма савраска, которая из под русой чёлки по-человечески устало смотрит на него своим фиолетовым глазом, в котором, как в зеркальце он видит и небо, и себя, и застрявшую в её длинных ресницах слезинку...
 И случилось необъяснимое - внимательное грустное лошадиное око, обращённое к нему, вдруг зацепило его душу и появилась совсем посторонняя мысль о том, что не было для человека умнее, добрее и полезнее существа, нежели лошадь, а для неё не было более беспощадной свирепой Силы чем человек, который и сейчас, позабыв про её ум и преданность и, сделанное в веках ему Добро, продолжает убивать её тело и душу для производства дорогих копчёных колбас…
 - А всё-таки люди порядочная дрянь, - отстранёно подумал Сухожилов, не отделив от них и себя…
- Так тронулись что ли, товарищ майор? - прервал его размышления Голощёпов, видя, что его начальник застопорился на ступеньках паперти.
 - Пожалуй, пора, а то товарищу Окаёмову, наверное, ещё дел много. Правильно я говорю? - с усмешкой спросил Сухожилов у Антона.
 - Да нет, - миролюбиво ответил тот. - С вашего разрешения мне хватит сегодня да завтра. А чего тянуть, если сюда возвращаться? Верно?
Сухожилов пропустил вопрос мимо ушей и, обернувшись к Голощёпову, вдруг спросил:
 - Дай взглянуть, что нам сподобил этот араб?
 Лейтенант передал свёрток майору, который прощупал его и, ничего не сказав, вернул обратно…
 Окаёмов шел рядом с Сухожиловым, рассматривая выставленные на подоконниках перед белыми занавесками цветущую герань, бальзамины в огненной россыпи цветов, многокрасочную сочную зелень бегоний и разноцветье фиалок.
 Антон теперь почти физически ощущал, как неведомая ему сила начинает его отрывать от мира людей, в котором он до этого времени жил. Мир, где есть река Колокша, в воду которой он мог опустить руку и ощутить в жаркий день её прохладу или смотреть, как на течении, в её струях, полощутся космы водорослей под прозрачным льдом. И это было ему доступно и сегодня, и завтра, и всегда. Так же как сейчас ступать ногами по листьям клёнов, которыми усыпаны улочки города и рассматривать эти деревянные дома с резными наличниками и подоконниками заставленными цветами, которые по весне украсятся уже по-иному - лилиями амариллисов и глоксиний, а в тишине  светёлок на стене будут тикать деревенские ходики, отсчитывая время жизни их владельцев - и это тоже часть его жизни, которую у него хотят отобрать. Даже эта дорога, которая уведёт его к вокзальному перрону, возможно, навсегда из этого города, тоже его.
 И вот теперь всё это, вместе с плывущей в голубом небе стаей птиц, как бы отлетает или уже отлетело от его бытия вместе с воспоминаниями о мартовской капели с длинных хрустальных сосулек на водостоках крыш, радостным чириканьем воробьиной братии, на раскатанной санями дороге, и многого того, что так сладостно-горько хранит память человека. А когда вдруг всплыл сладковатый вкус веточки акации, то на него накатилась такая тоска, что он не выдержал и, тем, признав себя побеждённым, спросил у Сухожилова:
- А может так случиться, что произошла какая-то ошибка? И в Москве, может, удастся отказаться от этого гражданства? Как вы думаете?
 И было в этом вопросе, что-то по-детски беззащитное, отчего майор даже чуть замедлил свой шаг, потом посмотрел на него, как смотрит врач на больного с неясным диагнозом болезни. И было в этом взгляде и печаль, и жалость только не было надежды, на которую так рассчитывал сейчас Окаёмов.
- Что касается твоего первого предположения, то ошибки нет, да ты и сам это слышал, - ответил Сухожилов и замолчал, как бы в раздумье. - Теперь запомни - твоё полное имя в паспорте гражданина Испании Карлос Антонио Агиляр, возможно, есть добавка - Окаёмов, а может, её и нет. Это ты только здесь именуешься, как Антон Артемьевич Окаёмов, и родился ты не в Минске, а в Испании. Добавлю больше, - твоя мать Дарья Александровна Агиляр, а в девичестве Окаёмова, была осуждена по 58 статье уголовного кодекса с очень нехорошей приставкой - шесть. А это, если не ошибаюсь, шпионаж. О твоём отце известно, что он пропал без вести в Белоруссии то ли в 1942, а может и 1943 году. Остального, Окаёмов, лучше и не знать. А вот, что касается твоей надежды, то честно скажу, не знаю. Тут уж как получится, - может да, а может, и нет.
 Он тяжело вздохнул и хотел добавить, что оказаться в его положении в Испании это ещё не катастрофа, но побоялся. Ему показалось, что к его разговору стал внимательно прислушиваться Голощёпов.
Мимо них, торопясь и махая портфелями, прошествовала стайка школьников, отправляясь на занятия во вторую смену.
 - Ученики Окаёмова, –  подумал Сухожилов.
 И опять его мысли вернулись к своему конвойному.

3

 За свою жизнь, он сотрудник КГБ, насмотрелся на многое, о чём никогда не хотел бы вспоминать, а особенно во хмелю, который неизменно воспалял его память. Может поэтому, он и не любил выпивку ни с сослуживцами, ни тем более в одиночку. Но вот сегодня, когда он малость выпил, в его душе невесть отчего зажёгся в душе огонёк радости. И он воспринял это как естественный ход сегодняшнего бытия, которое подарил ему этот дремлющий в своём скромном осеннем великолепии городок в этот тёплый сентябрьский день.
 Сухожилову показалось, что уже стоя на ступеньках храма, он как бы сбросил со своей души грязную одежду, которая испачкалась за эти годы в коридорах и кабинетах Лубянки или, когда сидел тесно прижавшись в автомобиле, отправляясь на оперативные задания. Тогда у него никто и никогда не требовал отличать Добро от Зла. Да никто и не дал бы ему на это право. И всё же за всю свою службу в Ведомстве ему иногда удалось силой его отобрать. И теперь они были для него хоть и слабой, но опорой, когда ему было совсем плохо.
Глядя на Окаёмова, он подумал о том, что у него мог быть такой же сын, и жили бы они пусть не в Юрьеве, а в Суздале или в том же Зарайске. А что? Чем плохи эти русские городки? А сколько таких разбросано по русской земле? А то, что Советская власть их к «едрене Фене» списала, так это не их вина, а беда. Зато, какие проспекты и дворцы за эти годы отстроит эта нерусская Кремлёвская Власть в республиках Кавказа и Азии. Уму не постижимо! А если спросить - на какие такие шиши? Вот Армения, к примеру, нет там ни хрена - одни камни, да усыхающий Севан - и всё, а республика самая богатая из всех. Достаточно посмотреть какие дамы в мехах да в драгоценностях шастают по проспектам имени заслуженных революционеров, а легковых автомобилей приходится на человека - чуть ли не как в США. А уж про мраморные памятники на их могилах и разговора нет. Истинные шедевры скульптуры, под стать временам великого Челини. Да и Грузия не бедствует с личным автотранспортом. Откуда всё это? От продажи мандаринов или коньяка? Фига два. Понятно откуда - воруют. Известно кто, где и у кого. Однажды это аукнется. Жаль только, что за всё расплачиваться будет не это благочинное ворьё, а те, кто копейки считают от зарплаты до зарплаты...
Чем-то понравился ему этот молодой учитель, которого кто-то хочет силой заполучить в Испанию. Ему, как нормальному человеку, и в голову ещё не приходит, чем для него это может кончиться. Неужели его испанская родня без царя в голове?
 До Москвы они его довезут в целости и сохранности, точнее до Ярославского вокзала, а там его встретит другой отдел его Ведомства. А в нём один Звездунов чего стоит. А что о нём говорят в управлении? Говорят, что он большой фантаст и талантливый выдумщик. Вот этот самый Звездунов и попросил его заехать в Юрьев за Окаёмовым. А на хрена, спрашивается, заниматься внешней разведке КГБ этим вопросом, здесь и МВД достаточно. Подумаешь, великое дело оформить выездную визу гражданину при наличии у него иностранного гражданства! Значит, в плешивой голове большого фантазёра Звездунова крутится какая-то идейка и как всегда во благо личной карьеры? Не обязательно. Конечно, если будет хороший навар, он поделится им и с вышестоящим начальством, ибо свято верит в то, что фраеров губит только жадность, а он не жаден. Вот за исповедование этого догмата генерала Звездунова и любят в Управлении.
 Это только по молодости, а точнее по вере в светлые образы Чекистов, о которых ему талдычили на комсомольских, а потом на Партийных собраниях в Московском университете, он верил, что для них интересы народа превыше всего.
В последние годы его всё чаще подмывало спросить, у взопревших от театрального экстаза докладчиков из Политуправления, - о каком таком народе они так заботятся, коли про себя его величают Стадом! Но не спрашивал, - знал, что за этим последует.
 Сколько раз он наблюдал, как в руках таких Звездуновых судьбы ни в чём неповинных людей становились материалом, из которого они шили себе генеральские лампасы, на погоны нацепляли очередные звёзды и дырявили свои френчи под новые ордена. Вот и сейчас, что-то замыслил этот хитрый генерал Звездунов. Для этого он и послал его за Окаёмовым, а в соглядатаи прицепил Голощопова. А что? Вполне продуманно. Не единожды проверенный товарищ, служака, а потому Звездунову всё расскажет, как на духу, и не ради своей выгоды, а из веры, что так и должно быть. О таких говорят «санкта симплицитас» - святая простота, а если без латыни, то просто честный и исполнительный дурак. Это только идеалист, польский писатель Бруно Ясенский, этакий моралист человеческих душ, который проходил по их расстрельному Ведомству, полагал, что всё Зло на Земле от Равнодушных. Путаник этот Ясенский, пусть будет ему пухом русская земля. Может в последний момент жизни его, наконец, осенило, что только Равнодушным всё до «Фени» - что Зло, что Добро. И только Зло творится на Земле с помощью исполнительных Дураков да холуёв при власти…
Сейчас он размышлял о превратностях Судьбы, которая странным образом связала его со Звездуновым. Казалось бы, шустро поднимаясь по должностной лестнице, генерал должен был давно забыть того, кто кончив Московский университет, к своему пенсионному возрасту с трудом дотянул до майора и даже не был удостоен значка «Почётный чекист» - этакий меч на фоне щита. Сухожилов улыбнулся, подумав об этой нагрудной эмблеме. Насчёт меча для его ведомства было понятно, но причём тут щит? Правильнее изобразить вместо него плаху! Кого он защищал? Народ? Да нет - власть партократии над народом России. Вот кого он защищал!   
 И опять мысли потекли в прошлое, когда он выпускник юридического факультета Университета, начитавшись блистательных речей адвокатов вроде Фёдора Никитовича Плевако, с тайной подачи Парткома Университета, был рекомендован в органы НКВД…
 
Он хорошо запомнил тот торжественный холодок, с которым вчерашний студент перешагнул порог Лубянки. Встретили его очень участливо. Были улыбки, даже к месту рассказали очень элегантный анекдот, с некоторым политическим подтекстом, что намекало на особую свободу, которой могли пользоваться сотрудники Наркомата внутренних дел.
 Из собеседования с товарищем в штатском следовало, что выпускнику МГУ предстоит очень интересная работа, а главное по его специальности - «Гражданское право». На этом был сделан особый акцент, а его будущая деятельность по своей значимости, вербовщиком приравнивалась к таким понятиям, как стахановское движение, достижению Северного полюса или перелёту советских лётчиков через океан в США.
- Я вам завидую, молодой человек, - сказал собеседующий, сладко потягиваясь, - работа в тихом кабинете, вокруг приятные интеллигентные люди. - Одним словом, чистая работа.
- Кстати, - добавил он, - наше учреждение располагает и большим хранилищем юридической литературы от времён Петра Великого до сего дня, в которую вам и ходить не придётся. Достаточно будет нажать на вашем столе кнопку и технический референт вам  доставит то, что вы пожелаете.
 Также имейте в виду, что в ряде случаев вы можете пользоваться и материалами допросов, помня, что на них может стоять гриф «Секретно». Но надеюсь, что в вашей практике будет достаточно и того, что опубликовано и в открытой печати. Что касается денежного довольствия наших сотрудников то, учитывая наше время, оно вполне достаточное, чтобы мы об этом помнили и честно работали. Вы же понимаете, что народ в целом не настолько хорошо живёт, чтобы нас считали дармоедами?
Он помнит, как этот вежливый, с тихим голосом вербовщик  улыбнулся, вышел из-за стола, прошёлся по кабинету, как бы разминая затёкшее от сидения тело, и сладкоголосо продолжил:
- Полагаю, что я вас убедил в полезности вашей будущей работы в области Гражданского права – одного из главного в своде Законов для наших граждан?
 И, не дожидаясь от него ответа, решительно подытожил:
 - Ну, вот и хорошо!
Затем подошёл к своему столу и нажал на нём кнопку.
- И теперь последнее, - сказал он, дождавшись, когда встретились их глаза. - Надеюсь, что вы, как образованный гражданин нашей страны, отдаёте себе отчёт в том, что наша Организация стоит на страже интересов нашего народа, а потому не прощает не только измены, но даже намёка на неё. Даже намёка. Повторяю - даже намёка! А тех, кто утратит совесть, честь и горячее сердце чекиста, заживо сжирают голодные крысы.
Он замолчал, как бы этой паузой давая своему собеседнику время оценить меру ужаса и мук будущего предателя, а потом добавил:
 - Это я вам сообщаю лишь для образности, поскольку наказание может иметь различные формы.
Распахнув дверь, на пороге кабинета появился военный в звании майора
- Прошу вас провести товарища Сухожилова в отдел кадров для оформления в звании, - обратился вербовщик к майору и задумался.
 - Младшего лейтенанта? – подсказал майор.
 - Ну, зачем же так, - как бы обидевшись за Сухожилова, ответил тот. - У него прекрасная характеристика сына московского пролетария, потом он же окончил Университет с отличием! Для начала это не так уж и мало, майор! Совсем не мало! Нашему Управлению позарез нужны грамотные работники, а неприлежные пришей-пристибаи. Так что, думаю, он достоин звания лейтенанта. Тем более, - он улыбнулся, - девушкам лейтенанты больше нравятся.
 И, не уменьшая своей доброжелательности, добавил:
 - И даже старшего, но с этим чуточку погодим, а то вдруг зазнается? Очень надеюсь, лейтенант Сухожилов, что оно будет у вас далеко не последним. Желаю вам успехов в работе и, кстати, в Наркомат вы являетесь в форме, что же касается остального времени, то старайтесь не мозолить ею глаза гражданам.
 На прощание он протянул ему холодную, чуть потную оттого и липкую ладонь…
 Через неделю его пригласили в примерочную спец ателье, где портной подогнал по его фигуре летнюю форму лейтенанта НКВД…
 Поначалу так и было, как его информировали в Управлении кадров Наркомата внутренних дел - тихий кабинет, правда, на двоих. Сосед, который сидел напротив, за другим столом, был постоянно задумчиво сосредоточен, читая какие-то бумаги, которые ему приносили и не стремился к общению с ним…
 Однажды, возвращаясь с работы, он встретил на Кузнецком мосту своего профессора Георгия Петровича Комарова, который работал в Университете на кафедре Гражданского права. Ему показалось, что тот, увидев его в форме сотрудника НКВД, почему-то смутился. Поздоровались.
- Надеюсь, Сухожилов, - вы работаете по специальности, то есть на охране Закона? - поинтересовался он.
 - Я тоже на это надеюсь. - По крайней мере, Георгий Петрович, мне так обещали.
- Тогда, Сухожилов, желаю вам всех благ...
После этой встречи ему ещё долго помнились его испуганные глаза, от которых в душе осталось странное ощущение тревоги. Это была первая неприятность, во всяком случае, для него.
Вторая обнаружилась несколько позже. Оказалось, что его сосед по кабинету капитан Утропов тихий лысоватый мужчина с невзрачным  лицом, в его отсутствие шарит в его шкафу. Причём делает это очень профессионально, когда самая что ни на есть мелкая вещица или тот же карандаш возвращается точно на своё место. Он бы и не заметил этого, если бы не его промашка. Оказалось, что его коллега был неравнодушен к духам, и однажды переборщил ими, оставив приятный, но тяжеловатый запах «Красного мака» на тесёмках его папок.
Ещё не зная обычаев этого ведомства, Сухожилов решил устроить ему ловушку. Для этого он избрал весьма хитроумный способ. Он попросил приятеля дипломника с химический факультета МГУ, чтобы тот раздобыл для него малость очень вонючего, легко испаряющегося вещества, которое он намеривался поместить во флакон из-под старинных духов. Это было несложно, поскольку, тот  работал на кафедре профессора Н.Д. Зелинского, где занимались такими веществами...
Изящный пузырёк с герметичной стеклянной пробкой, наполненный при сильном охлаждении несколькими каплями этой вонючки, он и поместил в свой закрытый шкаф, полагая, что если у соседа есть к нему ключ, то он не откажется от искушения открыть пробку флакона, в котором, судя по наклейке, когда-то хранились французские духи.
 Шли дни, а флакон по-прежнему стоял нетронутым. Он даже стал подумывать, что зря возвёл напраслину на своего молчаливого коллегу. Мало ли кто в Отделе мог шарить по его бумагам. Ему даже пришла в голову мысль, пригласить молчаливого трудягу Моню Утропова посидеть в кафе над гладью Чистых прудов с тем, чтобы по-товарищески им познакомиться. И хорошо, что он не успел…
 Как-то вернувшись в кабинет в конце рабочего дня, он обнаружил странный сладковато-тошнотворный запах, не сильный, но достаточный, чтобы в нарушение Инструкции этого учреждения можно было отодвинуть штору и приоткрыть форточку в кабинете
 Он никогда не забудет того взгляда, которым его встретила эта бледная немощь. Казалось, он мысленно ему сообщает, что ещё придёт то время, когда он будет выматывать из его тела кишки. Тогда он и вида не подал, что учуял разлившуюся по кабинету вонь.
 Подойдя к своему шкафу, он не только широко распахнул его дверцу, отчего кабинет наполнился новой порцией вони, но незаметно приоткрыл пробочку флакона с тем, чтобы добавить её густоты.
 Сосед, не в силах сдерживать подступившую рвоту метнулся прочь из кабинета, однако добежать до сортира, который был в дальнем углу коридора, не успел, а потому опростался за дверью прямо на ковровую дорожку.
 Когда он, умывшись, с побледневшим лицом от блевавшегося человека, вернулся обратно в кабинет и расслабленно сел за свой стол, готовый при очередном позыве  по новой рвануть в сортир, он спросил его:
- Никак кто-то нам нагадил в приточную вентиляцию? Уж очень тошнотный запах. Вы не находите?
 Коллега ничего не ответил, только шустро вновь покинул кабинет.
 Этот отвратительной запашок, почти неземной вони, в кабинете держался довольно долго, что указывало – приятель химик, определённо, перехватил с его количеством. Поэтому в течение месяца, всякий входящий, потянув носом, считал своим долгом рекомендовать хозяевам проветривать кабинет от запаха пропотевших портянок. Намекая, что ноги следует чаще мыть.
 Что же касалось его коллеги по «Гражданскому праву», то он всю следующую неделю отсутствовал по причине обострения аллергии и «острого живота», а потом и вовсе исчез. Он так и не узнал отчества Мони Утропова…
 Как он понял, начальство прореагировало на эту злую шутку странным образом, - оно без объяснений убрало из кабинета соглядатая.
Зато результаты этого биологического эксперимента вызвали у его товарища восторг, поскольку это вещество, синтезированноё в его лаборатории на основе серы, могло оказаться идеальной субстанцией для подмешивания его в ничтожных количествах, например, в газ, чтобы любая домохозяйка могла своевременно уловить на кухне его утечку.
Так с помощью флакона из-под духов времён торговли России с Французской республикой он освободился от своего молчаливого соглядатая. А его приятель, будущий профессор химии, получил отличную оценку за дипломную работу, значение которой для промышленности, особо выделил мэтр – профессор Николай Зелинский…
Однако безмятежная деятельность, связанная с проведением юридической оценки применяемого законодательства, к концу лета неожиданно прекратилась. Он был вызван в следственный Отдел Управления, где ему сообщили, что в составе следственной бригады, лейтенанту Сухожилову приказано отбыть в командировку в Таджикистан.
Он было попытался отбояриться от неё, ссылаясь на то, что область его интересов «Гражданское право», а работа следователя ему известна разве что по университетским лекциям.
 - Вот и хорошо, - ответили ему с улыбкой, но тоном, не допускающим возражения. - Теоретические основы вам известны, а всё остальное покажут опытные практики, например, майор Звездунов, под началом которого вы и отправитесь в столицу Таджикистана Сталинабад.
 На следующий день, придя на работу и, не успев разобрать доставленные материалы, был вызван по телефону в кабинет к майору Звездунову...

 - Проходите, - сказал майор, когда он переступил порог его кабинета. - Будем знакомиться, - и он протянул ему руку
 Майор ему сразу приглянулся: строен, по-армейски подтянут, на груди значок «Почётный чекист» и орден «Красная звезда». Несколько полноватое лицо улыбчиво и располагающее к себе. Предложил присесть на диван. Пока он рассматривал майора, тот молча достал из кармана галифе портсигар, с выгравированным на его крышке гербом, и предложил закурить. Потом, отвалившись на спинку дивана, по-хозяйски закинул ногу за ногу, пуская дым в потолок, сказал:
- Я полагаю, что вам, выпускникам Московского университета, не следует объяснять, что в настоящее время в нашей стране происходит невиданное обострение классовой борьбы. А как показывает практика, идеологическая диверсия рано или поздно переходит из пассивной формы в открытую схватку. Задача наших Органов и состоит в том, чтобы разрушать замыслы врагов нашей Партии, а стало быть, и народа, в самом начале! Вам это понятно?
 После этого, крайне абстрактного вступления, из которого мало что можно было извлечь полезного, он продолжил:
- Так вот, по поступившим в наш Наркомат сведениям в Таджикистане, который, как вы знаете, граничит с Афганистаном, где ещё совсем недавно велась война с басмачеством, остались очаги антисоветизма, пока ещё пассивного. Но близость границы и прочие обстоятельства заставляют нас отнестись к этому факту очень серьёзно. Наша задача - в качестве контрольного Органа прибыть в эту республику и помочь местным товарищам разобраться в обстановке. Вам, как человеку новому в нашей организации, хочу напомнить об её многопрофильности, которая включает также надзор за деятельностью органов НКВД в Союзных республиках. Возможно, вас интересует, почему я рекомендовал именно лейтенанта Сухожилова? Секрета в этом нет! Хочу попытаться объединить мой практический опыт с вашим теоретическим фундаментом выпускника Университета. К тому же вы, лейтенант, оказались очень изобретательны, когда своей вонючкой так ловко выкурили из кабинета своего коллегу. Такие находчивые изобретатели у нашего руководства в большой цене. Вот я и предложил вашу кандидатуру. Кстати, вы когда-нибудь были в Средней Азии?
Услышав, что никогда, он ему порекомендовал, до их отъезда, посетить на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке павильон республики Таджикистан, добавив - для адаптации. Так в его жизни впервые появился будущий генерал Звездунов...
И было в той командировке что-то по-человечески паскудное и в то же время счастливое. Но, что странно, – он не мог отбросить первое, чтобы тотчас не исчезало второе...


4

Прямого поезда из Москвы до Сталинабада на тот день не оказалось, а был Москва – Ташкент, а потому предстояла пересадка в Кагане, что почему-то устраивало Звездунова.
 На Казанский вокзал Сухожилов прибыл загодя, чтобы в первой в жизни служебной поездке исключить всякие случайности и, стоя у вагона поезда Москва-Ташкент, ждал своего начальника.
 В отличие от него, одетого в форму офицера НКВД, Звездунов заявился в штатском костюме с небольшим чемоданом и, судя по походке, с довольно тяжёлой сумкой.
- Патроны что ли? - мелькнула в его голове нелепая мысль.
 Рядом с ним шла молодая миловидная женщина. Она что-то ему рассказывала и белозубо смеялась. Увидев его, майор подошёл к нему, поставил вещи на перрон и представил её как свою супругу со странным именем Перепетуя.
- Заманцева, - добавила она, заглядывая ему в глаза, словно в окно чужой квартиры, и как бы подчёркивая свою обособленность, добавила:
– Перепетуя Глебовна!
Потом, повернувшись к Звездунову, с игривой улыбкой спросила его:
- Так это твой телохранитель? И много у вас в Управлении таких молодых симпатичных офицеров?
- Таких, как он не очень, – ответил Звездунов, - а, вообще, имеются!
 Сухожилов вдруг почувствовал, что Перепетуя, не стесняясь, рассматривает его как мужчину и тогда, чтобы скрыть своё смущение, сказал:
 - Товарищ майор, пока вы будите на перроне, давайте я внесу ваши вещи в вагон…
 В купе было душно. Ему хотелось до отхода поезда ещё постоять на перроне. Но, отодвинув занавеску окна и увидев, как Перепетуя Глебовна довольно стеснительно отодвигалась от ласковых объятий своего мужа, решил остаться в вагоне, чтобы их не смущать. Хотел открыть окно, поднатужился, но, как принято на железных дорогах России, оно было на всякий случай прихвачено гвоздём. Поэтому, подумал он, в советских шпионских фильмах никого из окон и не выбрасывают.
Увидев его в окне, Перепетуя Заманцева игриво помахала пальчиками, и он не понял, то ли она приглашала его выйти на перрон, то ли этим хотела сказать «до встречи!». В этот момент поезд тронулся, и пока Звездунов уже на ходу вскочил в тамбур, а потом добирался до купе, она шла рядом с окном, улыбалась и что-то ему говорила, но за двойными рамами окна он не мог расслышать, а когда появился майор, платформа осталась уже позади…
 Как он помнит, ехали они долго, душно и пыльно. Но было и то, что потом останется в его памяти навсегда - это небо. Звёздное небо над выжженной летним зноем казахской пустыней, по которому иногда светлыми полосами чиркали метеоры.
 Потом, в этом пустынном безмолвии, почти на сутки поезд замрёт на каком-то полустанке недалеко от станции Саксаульская. Виною будет ни весть откуда налетевшая странная гроза, которая, где-то в одночасье, обрушив на землю потоки воды, переполнит высохшее за лето русло безымянной речушки, которые и сметут мостик и часть железнодорожного полотна. Машинист каким-то чудом успеет рассмотреть в утренних сумерках исчезнувшие впереди рельсы и вовремя затормозить паровоз перед самым обрывом путей...
Они проснулись от странной тишины. Выглянув в окно, он в утренних сумерках увидел дощатый дом путевого обходчика, потом в окружении глинобитных строений загон из жердей, за которым с гордо поднятой головой стояли верблюды и старательно пережёвывали свою жвачку. Затем появились пассажиры, которые начали прогуливаться около своих вагонов, громко разговаривая и с интересом оглядывая открывшиеся перед их глазами безмерную ширь пространства.
 Умывшись, они тоже вышли из вагона подышать. К ним подошла казашка и на ломанном русском языке стала предлагать верблюжье молоко и клубки верблюжьей шерсти. Из её слов они поняли, что всё это она хочет обменять на плиточный зелёныё чай, если он у них есть.
 Он и сейчас помнит эту невысокую восточную женщину. В её карих и не очень раскосых глазах было столько человеческой просьбы, что Звездунов не выдержал этого и сказал:
- Авенир Павлович, будь другом сходи в вагон, там в моём бауле возьми пару пачек зелёного чая. Наши хозяева и чёрным обойдутся...
 - Возьми, - сказал Звездунов, царственно протягивая их женщине. - Плиточного нет, только такой.
 Она счастливо заулыбалась, отчего кожа её лица, покрытая мелкой сеточкой морщин от горячего солнца пустыни и жгучих ветров степи, вдруг расправилась и помолодела. Она стала всовывать им в руки всё, что у неё было.
- Не надо, - сказал Звездунов. - Оставь себе.
 Она продолжала настаивать на своём, не понимая, почему эти люди не хотят взять в обмен такое вкусное верблюжье молоко и шерсть, из которого всякая женщина должна уметь вязать вещи. А потом разве есть на Свете, что теплее верблюжьей шерсти? Об этом молчаливо вещали её глаза. И когда она протянула пачки чая обратно Звездунову, он вдруг улыбнулся и, обратившись к нему, сказал:
- Ты смотри, лейтенант, какая щепетильность, вот бы нам в Москве такую заиметь. Как думаешь, может, когда и у нас так получится?
 - Это тебе наш бакшиш из Москвы! Понимаешь, бакшиш детям твоим! - твёрдо сказал майор, всовывая пачки чая обратно в её руки. - Бери, не стесняйся.
 Она заулыбалась и, осторожно взяв, прижала их к груди как ценность. И она сначала сказала спасибо на своём родном языке, а потом по-русски, как бы скрепив этим всё то доброе, что случилось с нею и этими русскими посреди этой безлюдной и бескрайней, выжженной солнечным зноем казахской степи...
 Поначалу, Звездунов был обеспокоен непредвиденной задержкой поезда, поскольку им следовало торопиться. Но, поразмыслив, он узрел в этом божий промысел, который использовал для уютной выпивки, которую извлекал из своего баула, с последующим безмятежным сном в тиши замершего, в ожидании путейской ремонтной бригады, поезда…
 К вечеру, оставив своего начальника в объятиях Морфея, Сухожилов отправился на прогулку в степь, которая уже по осеннему времени превратилась в настоящую пустыню.
 Горизонт был столь немыслимо далёк и необъятен глазу, что ему и впрямь показалось, что Земля и в самом деле не шар, а плоскость…
 Почва, потрескавшаяся от летней засухи, спрятала корни и семена растений в своём теле до короткого мгновении будущей весны, чтобы возвестить Человеку, что Жизнь прекрасна. Изредка появлялись, ещё не ушедшие в зимнюю спячку, любопытные суслики, которые, привстав на задние лапки, тревожно осматривались окрест и, видя идущего на них человека, свистнув, мгновенно исчезали. То было днём. А к ночи, когда на землю с небес начал опускаться холод, а пассажиры, утомлённые дневным бдением, разошлись по своим вагонам, чтобы отужинать и пораньше лечь спать, он отправился в степь, уходя всё дальше и дальше от железной дороги, освещённой лишь светом рассыпанных над нею звёзд.
 Землю поглотила тьма, и только полоска тусклых огоньков поезда указывала, что помимо мириады далёких светил и тишины есть ещё люди. Тогда ему в голову пришла странная мысль, что только здесь под этой Небесной сферой Время медленно и тягуче истекает в Вечность, и если попасть в его сонное движение, то можно прожить хоть и одну, но очень длинную жизнь, и может, тогда удастся понять, что такое Жизнь и предназначение в ней Человека на планете Земля.
 - А что если взять да спросить об этом путевого обходчика, который, перепоясавшись ремнём, на котором висят сигнальные флажки и коробочка с сигнальными петардами, рано утром, пока солнце не разогрело землю, отправится на осмотр пути? Только вот жаль, что, вряд ли он поймёт, что же хочет узнать у него лейтенант НКВД...

 В Кагане, железнодорожной станции близ Бухары, им предстояла пересадка на поезд до Сталинабада, который отправлялся только по чётным дням. Опять возникла задержка, которой Звездунов был очень рад.
Поначалу Сухожилову показалось, что его начальник желает полюбоваться на архитектурные шедевры столицы древнего таджикского государства Сомонидов, однако ошибся. Они его не интересовали.
 По его словам Бухара, столица древнего государства таджиков, вопреки их желанию щедро подаренная большевиками узбекскому Туркестану, до недавнего времени была рассадником религиозного мракобесия, которое в Гражданскую войну заметно поубавили лихие бойцы командарма Фрунзе, когда громили гвардию эмира Бухары, Саида Алим Хана, кстати, генерал-майора Семёновского полка российского государя Николая II. Правда, при взятии древнего глинобитного города они малость переборщили. За каким-то хреном, как выразился Звездунов, бомбардировали дворец эмира после чего, разрушив его крышу, превратил его в исторические руины.
Его несколько удивило столь неравнодушное отношение майора Звездунова именно к дворцу эмира, хотя он и знал, что так называемая благородная Бухара славна не только порушенным дворцом эмира, но и другими великолепными памятниками зодчества мусульманского средневековья…
- Ну, что, лейтенант? - обратился Звездунов к нему, когда они вышли из вагона на перрон вокзала. - Давай находи бричку, не пешком же нам топать в город, а билетами займёмся позже. Для нас это не проблема - с нашими документами мы везде вхожи.
Искать транспорт пришлось недолго, поскольку, он появился сам. К ним подошёл улыбчивый молодой парень в затёртом халате и тюбетейке на круглой как шар голове и спросил:
- Бухара нужно?
- Нужно, нужно, - засмеялся Звездунов. - Всё нужно, Бухара нужно, базар нужно, дыня нужно, мехмонхона нужно.
Парень, услышав знакомое слово, улыбнулся, как бы приняв их уже за своих
- Поедем, - коротко сказал он и пошёл вперёд, а они за ним.
В тени вокзальной стены стояла худенькая стройная лошадка, впряженная в бричку. Возница рукавом халата стряхнул пыль со ступеньки и тем, как бы показал, что транспорт подан, и можно садиться.
 Видно, соловая лошадка хорошо знала дорогу, поскольку без напоминания сама отправилась в город. Поравнявшись, с бывшей резиденцией русского Генерал-губернатора в Бухаре, возница, как заправский гид, посчитал необходимым, указать прибывшим гостям на эту первую архитектурную достопримечательность.
- Большой раис, русская мирза жила. Дом хороший, очень зебо!
Звездунов улыбнулся и спросил его:
 - А ты кто по национальности?
 Возница удивлённо посмотрел на майора.
- Ну, по паспорту, кто ты?
-Я узбек таджикской национальности, – ответил он.
- Ни хрена себе! - искренне удивился Звездунов. - Это что-то совсем новенькое, прямо чудеса в решете.
 - Почему новенькое? - отозвался парень. - В Бухаре всегда таджик жил, узбек мало, а теперь, если хочешь дом иметь, сад иметь, надо узбек быть, а если нет ; уезжать надо. А куда уезжать надо? Дом здесь, сад здесь, гуристон здесь. Как быть?
 Звездунов почесал небритый подбородок и только задумчиво добавил: – М...да!
Потом поинтересовался:
- И много здесь таджиков узбекской национальности?
- Скоро будут все, – отчеканил парень.
-Лихо! - засмеялся Звездунов. - Вот что значит дружба народов, лейтенант. Здесь так жарко обнимают своего брата, что тот уже забывает какого он рода и племени. Надо же такое сварганить - таджик узбекской национальности? В дурном сне не привидится. Ну, дают узбеки! Дай им власть у них и майор Звездунов может оказаться русским только узбекской национальности!
-Так вы же им эту власть и дали, - сказал он Звездунову. - А теперь чего понапрасну руками махать. Думать нужно раньше.
 На это майор ничего не ответил.
Дальше ехали молча, и только при въезде в город парень спросил: - Мехмонхона? Бозори колхози?
- Гостиница, мехмонхона, - сказал Звездунов, - базар потом будет.
 Бричка круто свернула в сторону, и они довольно шустро покатили по узкой улочке к его удивлению именуемой Краснофлотской. Иногда их головы касались ветвей деревьев, перевешивающиеся через глиняные дувалы, а порывы жаркого воздуха доносили запах тлеющего кизяка, яблок и сушёных абрикосов.
 Наконец, выехав на небольшую площадь, они остановились около длинного дома, напоминающего солдатскую казарму.
- Приехал, товарищ начальник - командир, - мехмонхона! - сказал возница, слезая с козел, и теперь ждал расплаты.
- Сколько? - спросил его Звездунов.
- Рубль, - ответил парень.
- Сколько, сколько? - заинтересованно и с удивлением переспросил Звездунов.
Парень стушевался:
- Пятьдесят копеек.
Сухожилов взглянул  на возницу, на его проношенные калоши, надетые на голые ноги, на дырку из которой торчал грязный палец, на затёртый временем халат и ещё подумал, что у этого таджика узбекской национальности, наверное, есть большая семья, а майор Звездунов только в дороге уже успел пропить больше сотни рублей.
 По тому, как майор долго смотрел на парня, возница понял, что этот гость и его спутник в офицерской форме такой же, как и те, которые превращали таджиков в узбеков. И что никой платы он не получит, а потому стеснительно улыбнулся, с укором вздохнул, и собрался влезать в свою бричку и тогда, опередив Звездунова, он сказал вознице:
- Значит так. С человека рубль, нас двое - значит два рубля и вещи рубль и того три рубля.
 Он достал свой бумажник и отсчитал ему деньги. Удивлённый щедростью военного, парень с радостью подхватил их вещи и понёс в гостиницу, в мехмонхону...
 Когда кучер ушёл, Звездунов недовольно сказал:
- Уж очень ты расщедрился. Всё равно всех не накормишь, а вот цену такой махинацией собьёшь. Восток это базар, а на нём просят одну цену, а платят другую. Это тебе не наш спец гастроном в Фуркасовском переулке. Этому малому и полтинника бы хватило, а ты трёшку отвалил.
– А вот с этим, товарищ майор, я не согласен, - несколько официально ответил он ему, - тот же полтинник - это тариф для местных, а мы гости и не откуда-нибудь, а из Москвы, а потому нацмены должны знать, что гость не скареден! А раз не жаден, то и добром помнить его будут.
 - А тебе нужна эта память? - холодно поинтересовался Звездунов
- Это кому как, а мне нужна.

В Бухаре они провели полтора суток. За это время осмотрели достопримечательности. Но каждый предпочёл свои. Звездунов, как гурман, отдал должное красочному базару с его разнообразием дынь, невообразимо огромных арбузов, выросших на берегах благословенного Зеравшана, сочных от переспелости персиков, фиолетового инжира и винограда на любой вкус и цвет.
 Лейтенант Сухожилов, не умаляя яркости базарной жизни, предпочёл посмотреть памятники, приспособленные для восхваления Аллаха. Он не уставал дивиться красочному изяществу исламской архитектуры и её украшению. И был поражён, когда на площади Ляби – Хауз, где находился большой и глубокий пруд рядом с чайханой, пожилой таджик, в замызганном халате и калошах, показал мечеть, по пояс утонувшую в культурном слое земли, по лестнице которой тысячу лет назад, ступала нога великого врача и учёного Х века Абу Али Ибн Сины.
 Ему всё же удалось затянуть Звездунова в Арк, цитадель бухарских эмиров, превращённую в музей. Разглядывая красоту резных колонн айвана, в бывшем тронном зала дворца, над которым теперь вместо зеркального потолка, было синее небо с его непогодами, его начальник вновь заметил, что лётчики командарма Фрунзе, определённо, с испуга переусердствовали со своим бессмысленным бомбометанием.
 Архитектура медресе и мечетей Звездунова не очень проняла, зато мавзолей Исмаила Сомони, создателя государства таджиков, произвёл на него просто ошарашивающее  впечатление.
- Ну, стервецы, ну и печники! Ну, бля!- восхитился он. - Такую храмину отгрохать! А ей уже тысячу лет! И смотри, Авенир Павлович, материал то доброго слова не стоит - плохо обожженный кирпич даже не алебастр? Ну, ёлки- моталки не зря мы с тобою здесь осели, не зря!
 И он даже по кирпичу чиркнул ногтём.
- А какая фактура стен получилась. И всего лишь за счёт игры света и тени от фигурной выкладки кирпича. Ну, стервецы - строители! Ну, фантазёры едрёна Матрёна!!!
 При этом он даже допустил крамолу, когда заявил, что подобный мавзолей мог бы лучше украсить в Москве Красную площадь.
Однако это соображение было высказано, чуть позже, когда они сидели в тени ив у пруда на маленькой площади Ляби - Хаус, вкушали плов и запивали его приторно-сладким портвейном местного разлива. Потом, войдя в пьяный кураж, майор предложил подняться на минарет Калян, с которого в давние времена сбрасывали приговорённых к смерти, и с его высоты осмотреть окрестности Бухары-и-Шариф, то есть Бухары благородной. Он пробовал его отговорить от этой нелепой идеи. Но тот упёрся в своём желание – хочу Калян и с всё тут
 Они в сильно поддатом состоянии отправились к знаменитому минарету. Однако на двери обнаружили древний замок такой величины, что ключ для него следовало бы возить на ишаке. Звездунов настырно стал обращался к прохожим аксакалам в надежде, что они знают, кто ведает ключом от двери минарета. Но те лишь пожимали плечами и, не замедляя шага, шли своею дорогой, - мало ли какая глупость может втемяшиться в голову пьяным, тем более что один из них был в форме офицера НКВД?
Ничего не добившись, они, обнявшись, как родные братья, отправились в гостиницу и, понятное дело, заблудились в узких улочках - проулочках среди глиняных дувалов и глухих стен домов. Неожиданно они вышли на маленькую площадь с мечетью, украшенной четырьмя декоративными минаретами, на одном из которых аисты устроили себе гнёздо. При их виде, у Звездунова вновь возникло желание влезть на минарет. В отвёт на шумное желание двух пьяных проникнуть внутрь мечети, где как они полагали, была лестница на минареты, распахнулась дверь, и вышел мужчина узнать причину столь шумного поведения пьяных граждан. На их просьбу он вполне миролюбиво сообщил, что в бывшей мечети склад, а он его сторож и рекомендует им идти домой отдыхать. Звездунов стал настаивать на своём и даже пробовал силой войти внутрь. Сторож грубо прекратил эту попытку и захлопнул за собою дверь. Этим он ещё больше распалил Звездунова, который с пьяной настырностью стал дубасить в неё ногою и требовать каких-то объяснений. И они их незамедлительно получили, - дверь распахнулась и сторож, стоя на пороге, для острастки пальнул из дробовика в небо. В ночи раздался грохот выстрела, который встревожил  аистов и жителей соседних домов, а заодно и протрезвил майора…
 Так они и шатались по улицам незнакомого города, ища своё пристанище. Редкие встречные объясняли им дорогу до их мехмонхоны. Но то было бы понятно для трезвой головы. Они же были хороши и к тому же улицы Бухары это не Питер с его проспектами и даже не путанная Москва. Наконец, они забрели, чёрт знает куда: под их ногами почему-то оказались уже железнодорожные рельсы. И тут им повезло - встретился русский железнодорожник, который шёл с работы, а увидев двух сильно захмелевших граждан своей национальности, согласился их проводить до гостиницы. Но при одном условии - сначала он зайдёт домой.
Когда они подошли к его жилью, то им оказалось медресе Улугбека, о чём вещала памятная табличка, прибитая к стене, и советской властью исторический памятник превращенный в обычную советскую коммуналку для рабочего люда, который жил в его тесных маленьких комнатках, худжрах.
 Дожидались провожатого во внутреннем дворе, где на верёвках сушилось бельё, а ребятишки при свете фонарей с весёлыми криками гоняли самодельный футбольный мяч…
 Сухожилов помнит, что увиденная ими картина восхитила Звездунова. Если ещё отбросить нецензурные вкрапления в речи, которыми майор иногда пользовался для выразительности своей речи, то сухой остаток был таков:
- Ну, стервецы! Ну, изобретатели! Дери иху мать! Лучшего места не нашли для жизни, чем под оком Аллаха! А в прочем у нас хуже ; здесь в них хотя бы люди живут, а не картошка хранится с керосином.
Часам к десяти вечера, а это уже была тьма-тьмущая, они заявились в свою мехмонхону и, не раздеваясь, завалились спать…
 
На следующее утро они отбыли в Сталинабад. Пассажирский поезд ехал медленно, останавливаясь на каждом полустанке. Они парились в душном общем вагоне, обливаясь липким потом, полагая, что хуже уже не бывает. Но то было заблуждением. Когда же в Каршах к ним завалился табор грязных цыган с непомерной величины замызганными тюками, которые они протискивали прямо через вагонные окна, орущими сопливыми детьми и визгом женщин, тут же стервозно предлагающих свои услуги гадалок, то вагон наполнился таким гамом и такой вонью давно немытых и пропотевших на жаре человеческих тел, что Звездунов не удержался и сказал:
- Вот только теперь, лейтенант, мы и хлебнули азиатской экзотики по полной программе!
 К вечеру поезд на паровозной тяге дотащился до Сталинабада и они, одурев от дороги, с радостью сошли на перрон…
 В этот же день они появились в кабинете Комиссара республики. Его хозяин поднялся из-за стола и по ковровой дорожке направился к ним с приветливой улыбкой.
- Комиссар Аблахов Акбар Насратуллаевич! - представился он, пожимая Звездунову руку, поняв, что именно он, который в штатском костюме, главный, а лейтенант лишь его посыльный, то есть ординарец. Но и ему тоже была выделена доля внимания и энергично пожата рука. Затем, согласно обычаю Востока, была брошена россыпь вопросов о том, как у них со здоровьем, как здоровье их родных и близких и, наконец, как доехали, и ещё глубокое извинение, за то, что не смогли встретить по причине опоздания их поезда.
 По-русски он говорил вполне прилично, но с акцентом. Усадив гостей за стол, он на минуту вышел в приёмную, а когда вернулся, то продолжил разговор о погоде, виде на урожай хлопка в этом году. Как тогда понял Сухожилов, это была очень болезненная тема для всех уровней власти в республике.
Раскрылась дверь, и в кабинет вошел его помощник-секретарь, неся в одной руке поднос с виноградом, а в другой заварной чайник, на который Аблахов тотчас надел парчовую нахлобучку, а из шкафа извлёк пиалы. Пока его помощник подносил на тарелочках орешки и сладости хозяин, разлил зелёный чай по чашкам.
 - Когда я учился в Москве, - сообщил Аблахов для затравки разговора, - всё было терпимо, только не хватало зелёного чая. А что делать? У вас, как говорят? Привычка вторая натура…
 После недельного посещения вагона-ресторана с его солянками и жареными пирожками с малопонятной начинкой, вызывающими устойчивую изжогу, ягоды свежего винограда были притягательно вкусны. А потому Сухожилов не очень стеснялся, отщипывая от гроздей огромные, налитые золотым соком упругие ягоды, полагая, что вкуснее такого винограда на свете, видимо, не бывает.
 Потом он узнает, что это был знаменитый сорт «Джаус», однако потом предпочтение он отдаст не только ему, но и «Тойфи». В нём не было той приторности, а прозрачные золотсто-розовые грозди, чуть подёрнутые белой, как иней поволокой, были так красивы, что он, увлечённый его дегустацией, уже и не вникал в беседу майора с Комиссаром. Да это было и не главным, а главное было потом перед тем, как им покинуть кабинет.
 По словам комиссара Аблахова оказывалось, что в Таджикистане среди интеллигенции особенно той, что училась в Москве, прижилась троцкистско-бухаринская и рыковская ересь, которая могла выражаться даже в открытом неуважении Вождей Партии. Так он не раз и не два слышал, как прежде уважаемый им писатель, вслух сообщал, что член Политбюро, некто Куйбышев Валериан, был пьяницей. А важного коммуниста и друга вождя Яшу Свердлова смерть настигла вовсе не по причине хвори, а на каком-то митинге, один из пролетариев просто хряснул его по голове обрезком трубы или ещё чем. Причём, этот трагическое происшествие произошло не по пьянке или злостному хулиганству, а из несогласия с революционными рекомендациями этого трибуна большевизма. Подобные разговоры, заявил Комиссар, нетерпимы, они подобны спичкам, которыми дети балуются на сеновале, а потому таких граждан сам Аллах велел изолировать от общества.
 Вот тут-то Сухожилов и узнал, что целью их командировки было уточнение на месте ранее высланного из Москвы дополнительного списка граждан Республики, которые, по мнению Наркомата внутренних дел, могли составлять для советского государства потенциальную опасность. Его следовало согласовать с республиканскими Органами НКВД с тем, чтобы избежать нежелательных ошибок.
Он помнит, что ему хотелось спросить, а что имеют в виду под понятием «нежелательные ошибки» эти два сотрудника НКВД? Но тогда посчитал, что для такого вопроса он чином ещё не вышел.
 Аблахов открыл сейф и достал серую папку, развязал тесёмки и, достав лист, передал его Звездунову. Тот, несколько отдалив его от себя, как это делают дальнозоркие люди, стал читать. Закончив чтение, задумчиво произнёс:
– М...да..., – и забарабанил пальцами по столу, а после некоторых раздумий сказал:
– Что-то вы переусердствовали с числом кандидатур. Вам не кажется? Да и обвинения какие-то беззубые. К примеру, возьмём Саида Турабаевича Насырова, он в списке под первым номером, бывший Комиссар двадцать первой краснознамённой дивизии. Он же не скрывает, что до Революции его родственники в бедняках не числились? Не скрывал. И потом это же родственники. Небось, и ваши родители не в тряпье по Бухаре шастали и не из маша кашу ели, а из риса, верно, ведь? - рассудительно заметил Звездунов.
 Потом мотивировка какая-то странная, считай, её почти и нет, - продолжил он, - всё общие слова, которые при желании можно прицепить на любого гражданина, даже на вас, товарищ Аблахов.
 Аблахов полез в карман, достал портсигар, щёлкнул крышкой и предложил всем закурить. И пока он это делал, по его остановившемуся взгляду можно было понять, что он судорожно ищет ответ на этот простой вопрос, - в чём и как обвинить человека, с которым он, возможно, не раз сиживал за праздничным достарханом. Более того, убедить московского инспектора Звездунова в необходимости его ареста.
- Может, в Москве на такие случаи имеются какие-нибудь наработки? - осторожно поинтересовался Аблахов, видя, что майор определённо что-то знает, но пока помалкивает.
 Звездунов грустно улыбнулся. Сухожилов хорошо помнит, что в тот момент ему показалось, как в душе Звездунова, что-то всколыхнулось. Возможно, ему впервые лично приходилось решать судьбу людей, заранее понимая, что если кто из них и назовёт Валерьяна Куйбышева пьяницей, то разве Мир от этого перевернётся? Да и потом, кто такой Куйбышев, чтобы его имя могло сподобить человеку под голову плаху? А политическая грызня в Москве в стае Триумфаторов? Где сейчас спрашивается их любимец Лёва Бронштейн, он же Троцкий? Понятно где, - среди кактусов в стране постоянных революций - в Мексике! Опять же Бухарин, Рыков или тот же Гриша Зиновьев они что? Лучше Куйбышева? Да один хрен! Все они из одной дьявольской кубышки. Что создали, - то и получили. Вот и их прах упаковали в ту же глиняную тару, разве что безымянную.
Сегодня может настать очередь и других, которые, ничего не подозревая, ещё бегают по коридорам Лубянки, не чувствуя смертоносного сквозняка, о котором как-то говорил ему Звездунов. Кто знает, может во всём этом действительно есть Божий промысел? Наверное, не зря тысячу лет на Русской земле существует Вера. Наверное, не глупее нас были предки, когда в Душе своей исповедовали превыше всего - НЕ УБЕЙ и ПОМОГИ ближнему своему. А вот Вожди огнём и мечом принудили народ порушить в себе эту Веру. Вот с этих годин и попёрло со страшной силой в государственную власть и на Свет божий людское отребье.
 Потому сейчас убить человека, что плюнуть. А вот если помочь ему? Да на хрена, это нужно, мать их дери. Зато для торжества в стране самого важного Принципа большевики не пожалели ни своих, ни чужих жизней. Прост этот принцип лагерных паханов-блатарей - ты умри сегодня, а я завтра....
Вот тогда, глядя на них, он и подумал, что у Звездунова и Аблахова нет другой опоры кроме этой - лагерной, отчего и была на их лицах и растерянность, и горькая усмешка, хотя у каждого по своей причине.
Наконец, Звездунов, не докурив папиросу и по-солдатски раздавив её о подошву ботинка, сообщил:
- Обычно, если нет иных сведений, многое выясняется во время обыска, а потому с него и надо начинать. Глядишь, там и литература найдётся не с тем уклоном или обнаружиться кое-какая переписка. Да и мало ли что в жизни человека помимо его желания может застрять в его доме?
- Ну, что же, - ответил комиссар, - раз Нарком республики Саид Насыров в списке идёт за номером один, с него и начнём. - Как считаете, товарищ Звездунов?
 - Не возражаю.
В заключение Аблахов сообщил, что уважаемых гостей сейчас отвезут в очень уютную гостиницу их ведомства, и что они там будут жить в красивом месте и на полном пансионе.
 - Сегодня отдыхайте, а завтра будьте готовы на выезд к девяти утра. Мы за вами заедем. И ещё - по вечерней прохладе советую перед сном прогуляться по городу - Сталинабад единственная столица Азии, в которой ночи почти всегда прохладны.
 - Это почему же? - удивился Звездунов, - днём жарища, в лицо пышет будто кто-то дверцу у печи распахнул, а ночь прохладна? Что-то мне не верится, дорогой Акбар Насратуллаевич.
 Аблахов рассмеялся.
 - Если задумаете спать с открытым окном, не забудьте попросить у дежурной второе одеяло. Ведь наш город почти на километр приближен к небесам, а в горах уже лежит снег! Так что не простудитесь...
 Как гостеприимный хозяин, он проводил московских гостей до легковой машины, которая и отвезла их в райский уголок столицы Таджикистана…
 Вечером они решили последовать совету - пройтись по городу. На вечернем солнце было по-прежнему жарко, зато в тени очень приятно. Пройдя по тенистой улице, они вышли к площади, на другой стороне которой, как они догадались, был городской парк. В сумерках могучих столетних серебристых тополей дымился мангал, на шампурах потрескивал шашлык. Тут же стояло несколько столиков. За один из них и уселись.
- Ну, лейтенант, - сказал с улыбкой Звездунов, - на правах младшего по чину, организуй нам ужин…
 Когда молодой парень, который старательно выжаривал шашлык, потом брызгал из бутылки на него уксусом, а затем, положив шампуры на тарелку, обсыпал зажаренное мясо резаным белоснежным луком и принёс его им, Голощёпов удивлённо спросил:
- А разве шашлык бывает без помидоров?
Парень, видимо, не понял о чём речь и с удивлением уставился на него. Звездунов рассмеялся, махнул парню ладонью – мол, иди сами разберёмся.
- То, что ты имеешь в виду, Авенир Павлович, - сказал Звездунов, - это шашлык грузинский или абхазский. Там, действительно, на шампур нанизывают толстые куски баранины, перемежая их помидорами и репчатым луком. Вещь, не спорю, вкусная. Только здесь Азия! Возможно, не всякий раз под руками могут быть помидоры, особенно в горах, да и с дровами не разбежишься. Зато обрати внимание на этот белый лук - в Москве такого не сыщешь - сахар.
 Так они и сидели в тени вековых тополей, ни о чём не думая, лишь слушая, как высоко над ними щебетали птицы, шелестели от порывов ветра листья, через которые начали проглядывать звёзды. Конечно, можно было выпить, но для этого было жарко, да и пиво им тогда не понравилось – с виду было тёплым и мутным.

5

Ровно в девять утра они спустились во двор гостиницы и Звездунов даже не успел закурить, как въехали два легковых автомобиля. В первом сидел Аблахов и два охранника в штатском. Во второй тоже два сотрудника НКВД, но уже в форме...
Пока их машины катили по тенистым улицам города, в которых ещё с ночи затаилась свежесть, лёгкая прохлада приятно ласкала лицо. И только когда они выехали на дорогу, ведущую в посёлок Гиссар, они почувствовали жаркий и пыльный воздух долины, уже прогретой солнцем. Проезжая мимо глинобитных, прокалённых сухим зноем минувшего лета кишлаков, он с интересом рассматривал непривычную для него жизнь Востока - сидящих в тени деревьев мужчин, а потом, когда автомобили опять вырывались на просторы хлопковых полей - работающих на них женщин и детей.
 По тому, как в истовом веселье, при виде мчащихся машин, на дорогу под гавканье собак выбегала босоногая, чумазая ребятня, он понял, что легковой автомобиль или иначе «шайтан-арба» здесь была ещё редкостью.
Проехав Гиссар, они вскорости остановились в небольшом посёлке напротив клуба, на стене которого висел кумачовый транспарант с призывом ответить на очередной партийный Съезд Советского Союза новыми трудовыми успехами, а над дверью, несколько в стороне, на бумаге приветствие участникам Семинара руководителей хозяйств. 
 Потому, как куры безмятежно разгуливали около клуба, и трудолюбиво копались в цветочной клумбе, можно было догадаться, что если, где и проходит семинар, то не здесь.
 Все с удовольствием вышли из прогретых солнцем автомобилей и теперь толпились, ожидая распоряжений Комиссара.
Аблахов, чувствуя какой-то сбой в операции, подошёл к Звездунову и несколько извиняющимся тоном сообщил, что ошибки быть не должно - в Управлении точно известно, что Саид Насыров находится именно здесь в посёлке Каратаг, но вот где он сейчас - узнает в конторе колхоза.
Их появление не прошло незамечено. Понятно, что первыми объявились ребятишки, которым не терпелось хотя бы рукою коснуться раскалённых крыльев машин, а ещё лучше никелированных фар. Потом припёрлись укутанные в халаты старики, которые уселись напротив них в тени развесистой могучей и дуплистой от своих столетий чинары и что-то обсуждали между собою.
Глядя на них, ему подумалось, что их души выкупавшись в реке Времени, наверное, теперь обрели покой. Отчего седобородый, возможно, недобитый лихими будёновцами бывший басмач, а ныне колхозник, сидит рядом с ЧОНовцем и теперь они ведут между собою беседу, как это делают все крестьяне всех народов Мира - о видах на урожай, о весеннем заморозке, что сгубил цветение абрикосовых садов, о предстоящей зиме или надвигающейся свадьбе своих детей, о ценах на муку и нехватку керосина и многом другом, к чему прикладываются мозолистые руки мусульман и христиан, живущих на одной улице и под одним небом.
 Тогда он подумал, что может в грядущих веках это и есть те два крыла Веры, которые, наконец, поднимут ввысь человеческий Разум над войнами, ближе к Тому, кто создал эту прекрасную Землю и вложил в неё Душу?..
 Не понимая их речи, он мог поклясться, что все эти старики, познавшие владычество эмирской и большевистской власти, не говорили ни о нёй, ни о Революции, в которой, по изуверским законам придуманных Шайтан-Талмудом Карлом Марксом, бородатый портрет которого висел в конторе, сын мог лишать жизни своего отца, брат убить брата, а отец сына!..
 В утреннем ещё незатянутым дымкой ультрамариновом небе раздался гул самолёта. Он посмотрел вверх и увидел, как над Гиссарской долиной кругами набирал высоту «кукурузник».
 Старики, прикрыв глаза ладонью от Солнца, тоже вперились в небеса. Один из них, воздев свой посох в сторону самолёта, торжественно, как пророк, произнёс по-русски, как бы побуждая обратить внимание приехавших начальников на сидящих аксакалов:
- Шайтан парранда! Памир хочет!
- Что он говорит, - спросил Сухожилов, у стоящего рядом с ним охранника. Тот улыбнулся.
- Это они так самолёт называют. - «Шайтан - птица», а автомобиль у них тоже Шайтан - только бричка.
 - А полуторка, стал быть, Шайтан-арба? Так что ли? - спросил с улыбкой Сухожилов
 Охранник рассмеялся, но ничего не ответил.
- А почему всё Шайтан, да Шайтан?
- Не знаю, - ответил парень. - Может не понятно голове? Вот ишак понятно! Сеном накормил, а лучше овсом или ячменём. Водою напоил - он и побежал, что с тобою, что с поклажей. Тоже понятно. А здесь как - бензин налил - хорошо! А керосин налил - плохо! А воду если, то совсем плохо, потому и Шайтан..
 Аблахов вернулся с колхозным бухгалтером, который, как оказалось, был ответственный за техническое обеспечение проходившего Семинара.
 Из его путаного рассказа, следовало, что участники совещания вместе с товарищем Саидом Насыровым отправились на делянки колхоза. Вот только он не знает на какие. Там их и надо искать.
 - Вот мы и поищем вместе с вами, - угрюмо приказал Аблахов. - Нам время дорого.
 Бухгалтер беспрекословно залез в машину Комиссара и их кортеж, в сопровождении ребятни, не спеша тронулся из кишлака.
Толпу людей, которая стояла в начале пшеничного поля, он увидели ещё издалека. Не доезжая до них, Аблахов приказал остановить машины на дороге в зыбкой тени обстриженных тутовников. Перейдя арык, они почти незаметно подошли к ним и теперь стояли сзади, как припозднившиеся участники Семинара. Он же подошёл сбоку и теперь увидел человека, за которым они приехали - Саида Насырова.
 Держа в руке колосья пшеницы, он что-то говорил по-таджикски, обступившим его людям. Говорил улыбаясь, наверно, о чём-то хорошем и даже весёлом по тому, что кто был постарше улыбались, а молодые даже смеялась.
 Потом все медленно тронулись краем поля и Насыров, очерчивая руками пространство Гиссарской долины, продолжал что-то говорить. Звездунов спросил у Аблахова:
- Насыров, что рассказывает?
Тот поморщился, но всё же ответил:
 Ну, ...если в общих чертах. То говорит, что без образования и научной агротехники даже на тракторе далеко не уедешь. Только с ней можно добиться двух урожаев в год.
 Потом помолчал и добавил:
 - Как завлекает. Где только таких слов набрался… научная агротехника. Они все так говорят...
Только позже он поймёт значение этого «они» в купе с презрительной ухмылочкой, а тогда только мелькнуло:
 - Надо ж, начал во здравие, а кончил за упокой.
 Глядя на озарённое своими мыслями лицо Саида Насырова, он подумал, что если человек способен зажечь в себе огонь Веры в Добро, то он может передать её и другим. Наверное, только так и двигается человеческая жизнь к лучшему. Тогда, вслушиваясь в незнакомую речь человека, которого следовало уже до окончания совещания в посёлке под названием Каратаг доставить в Сталинабад, многие дерзкие мысли его посетили.
 То, что в Стране идёт беспощадная борьба с врагами народа, он знал. Это было известно даже детям, которые старательно, с пугливого не сопротивления своих учителей, выкалывали в учебниках «Истории СССР» глаза врагам Народа маршалам Блюхеру и Тухачевскому и другим. Но, если по совести, он не только не видел, но и не слышал, чтобы где-то были враги народа, которые взрывали домны, рушили мосты или по злобе на Советскую власть, развинтив рельсы, устраивали крушение поездов. Это было только в кино да в произведениях советских писателей, болезненно озабоченных социалистическим реализмом. А то, что было ему известно, хотя бы по роду своей профессии, всегда было следствием не злого умысла, а обычной халатности, или простого разгильдяйства.
 Вот сгорел в каком-нибудь Желдыбине скотный двор. А всё почему? Пастух по пьянке закурил на сеновале да и заснул с устатку. Тут и полыхнуло. Но нет худа без добра, - по той же причине он забыл закрыть ворота на шкворень и скотина, ошалевшая от пламени и дыма в ужасе разбежалась по округе. Естественно, что когда её собрали, некоторых душ не досчитались. Сделали предположение, - якобы, в огне погибли.
 Или, к примеру, загасили домну. Но опять же не по злобе на трудовой народ, а нарушили технологию. Хотели как лучше, - втюрить две плавки за смену и отрапортовать Партии о таком успехе, а получилось ни одной и домна угасла...
 И вот теперь, глядя на этого человека, стоящего с непокрытой головою под палящим солнцем, который убеждает свой народ, что два урожая в год это лучше чем один, что для этого требуется не только хорошее образование, но и наука, трудно было поверить, что за пустынями и горами в далёкой Москве его могла волновать судьба недавних любимцев Ленина, - Бухарина, Рыкова или того же Гриши Зиновьева и прочих хозяев этой огромной страны – России. И вот теперь он, лейтенант НКВД, должен встать поперёк жизни Саида Насырова по ни весть кем отданному приказу.
 Возможно, увидев, что среди слушателей мелькнули незнакомые физиономии Насыров перешёл на русскую речь.
 - Хочу вам сообщить, - сказал он, - мы, наконец, убедил Правительство нашей Республики о необходимости открыть в Ходженте Институт сельского хозяйства. И теперь главная задача привлечь туда нашу молодёжь, для чего незамедлительно открыть в Сталинабаде курсы по подготовке в Институт.
 И тут глаза Насырова встретились с его глазами ; лейтенанта НКВД.
 Сухожилов никогда не забудет, как сквозь плотный загар лица Насырова проступила бледность, отчего оно стало серым и он умолк.
Аблахов воспользовался затянувшейся паузой, подошёл к нему и что-то негромко сказал.
 Сухожилов видел как рука Насырова, держащая колосья пшеницы, медленно опустилась, и пальцы смяли её жёсткие стебли.
- Понятно, Акбар Насратуллаевич, - почему-то опять по-русски и негромко ответил Насыров. – Прошу только пять минут, чтобы докончить беседу.
 - Да, да, конечно! Конечно! - суетливо извиняющее ответил Аблахов и отошёл в сторону, чтобы не маячить на глазах у людей.
 Саид Насыров ещё молчал какое-то время, как бы на прощание, рассматривая с высоты холма, на котором было поле, утопающую в осенней красоте Гиссарскую долину…
 О чём он тогда думал? Может, уже прощался с её ненаглядной прелестью, отчего душа его плакала, понимая надвигающуюся на него погибель? А может, он подбирал какие-то необычные слова, которые хотел оставить на добрую память людям, стоящим на краю хлебного поля?
 Тогда этот первый в его жизни подконвойный показался ему капитаном корабля, который шторм неотвратимо несёт на рифы, и в оставшиеся последние минуты, тот обязан дать указание свои морякам, что делать в момент кораблекрушения.
– К сожалению, – сказал он опять по-русски, – мне срочно нужно выехать в город, а совещание продолжит мой заместитель, товарищ Валиев Рахматулло. Но,… - он помедлил, видимо, выбирая между «напоследок» или «на прощание», сказал другое, – всегда помните, - достойную жизнь всякому народу может обеспечить только сам народ и его Наука. И ещё - много будет в вашей жизни титулованной шпаны, которая будет этому мешать и вам врать, а потому не падайте духом и старайтесь не прогибайтесь под её силой.
 Лёгкая усмешка коснулась его губ и он, не оглядываясь, пошёл к машинам.
 Аблахов косолапо топал впереди, за ним Насыров, потом Звездунов, а он тогда отстал, увлёкшись рассмотрением долины, которая с холма предстала перед его глазами в обрамлении гор, которых он никогда ранее не видел. Выросший в дворовой тесноте бревенчатых московских кварталов, ему и не снилась такая красота.
Далекие, в голубой дымке скалистые вершины гор, уже были припорошены снегом, а ниже в долине реки, среди полей и кишлаков полыхали в ярком багрянце абрикосовые и виноградные сады...
 Ему вспомнились слова женщины-экскурсовода с большими грустными глазами метиски, которая ещё в Москве на Выставке рассказывала ему о том, как прекрасна её родина весною, когда цветут сады, а в горах распускаются в огненном великолепии мириады тюльпанов, а склоны холмов покрываются цветами, похожими на мак - ремериями.  В садах поют соловьи и тёплые дожди опускаются с Небес, чтобы напоить влагой эту прекрасную землю, где в один день можно увидеть все времена года. Здесь в миниатюре есть и ландшафт Испании, и африканского буша, и субтропиков, и пустынные просторы Мексики, а есть ещё Памир, предтеча великих Гималаев, за спиною которых лежит таинственная Индия...
 Уже все вышли на дорогу, где их ожидали автомобили, а он всё смотрел и смотрел в туманную даль Гиссарской долины, над которой в синем небе с севера медленно плыли холодные белоснежные облака...
- Товарищ лейтенант?! - крикнул ему Звездунов, - мы вас ждём.
 И пока он торопливо шёл по узкой тропинке, потом искал удобное место, чтобы сподручнее было перепрыгнуть через заиленный арык, все уже расселись по машинам.
Но тут выяснилось, что автомобиль Аблахова не заводится. Шофёр, удивившись на непредвиденную задержку, открыл капот и приступил к анализу причины, чувствуя за своею спиною недовольное сопение своего начальника.
 Воспользовавшись заминкой, все с удовольствием опять вылезли из нагретых, как печка, машин и теперь примостились на обочине дороги в ожидании окончания ремонта.
 - Чёрт знает что, - начал отчитывать шофёра Аблахов. - Каждый раз у тебя, Муминов, что-то происходит. Вроде курсы окончил, а вижу, так ничему и не научился.
 Шофёр, не обращая внимания на унизительную критику своего начальника, с помощью отвёртки пытался вдохнуть жизнь в двигатель.
 Звездунов, который по молодости какое-то время работал в гараже ОГПУ, решил продемонстрировать свою техническую сноровку и подошёл к автомобилю.
 Пока все суетились у машины Аблахова, Сухожилов остался наедине с Насыровым. От этого момента у него осталось на всю жизнь удивительно мерзкое ощущение человека, которого тихой сапой заставляют быть пусть не палачом, но при его ведомстве.
 Странное чувство стыда вдруг хлынуло на него тяжёлой мутной волною. И для того, чтобы как-то от него освободиться следовало что-то сказать Насырову. Только вот что? По молодости, он этого не знал. Но его подконвойный, это почувствовал, а потому, обратившись к нему, как старший по званию, ибо в минувшем для него Времени он был комиссаром двадцать первой краснознамённой дивизии, сказал:
-Лейтенант! Я не знаю, как вас звать, извините.
 Потом помолчал и, глядя на него глазами, в которых уже накапливалась тоска, добавил:
- У меня в городе остались жена и трое ребятишек. Две дочки - Рахбар, Кумри и сынишка, самый младший... - Юсуфчик.
Он замолк и продолжал смотреть на него, не надеясь на ответ. А что следовало на это ответить? Мол, ну, и что? И тем ещё круче наполнить его душу холодом? А может сказать самое простое и человечное - понятно. Но тогда он становился как бы его тайным сообщником. И, поколебавшись, он всё же выбрал последнее и тихо произнёс: - Я вас понял, - и уважительно добавил, - Саид Турабаевич.
 И тогда губ Насырова коснулась грустная улыбка, как будто в коротком ответе молодого лейтенанта НКВД он ощутил надежду на помощь и хотя не для себя, но и это уже было великим благом. Может быть, поэтому он и улыбнулся…
 Он навсегда запомнил этого невысокого человека с удивительно лучистыми карими глазами. Потом он себя спрашивал, - почему среди многих людей, к которым в своей жизни он был причастен, именно Насыров удостоился этой чести? Возможно, потому, что это было первое дело, в которое Ведомство, вероломно нарушив свое обещание, приспособило его к сыскной работе?
Позже он поймёт, что это и есть самая главная работа этого ящера, который, сносив одну кожу, меняет на другую, но на такую же ядовитую - ВЧК, ОГПУ, НКВД, МГБ, а теперь КГБ. А что потом? Под какой новой аббревиатурой эти лихие вороватые ребята, для которых Законы государства всего лишь «филькина грамота», которой они подтираются в отхожем месте, будут прятать свои тёмные дела под грифом «Секретно»?
 Потом он был молод, а в антураже поразительно красивой природы ему просто не верилось, что у нормального человека, занятого мыслями о земле, на уме могло быть что-то вредительское, а стал быть, произошла какая-то нелепая ошибка и это всё скоро выяснится, и так далее, и так далее.
 Ах, он дурачок. Сколько же ему надо было дышать воздухом лубянковских коридоров, чтобы понять, что это Чудовище никогда, ни при какой погоде, не признает своих кровавых ошибок, ибо в его пустой голове, созданной по законам иного Мира, нет мыслей  ниспосланных Человеку на Землю её Творцом...
 Поэтому в его первом деле, как и во всех остальных, всё было правильно, - стальные челюсти застенков этого Чудовища, распростёршегося над шестой частью суши планеты, всегда выполняли главную Государственную задачу - пожирать в Человеке сначала всё лучшее, что в нём есть - Ум, Совесть, Честь, Доброту, а потом и его самого. И тем защищать Власть большевистской Партократии над народами России, во имя личного благополучия, потому что благополучие народов России ей виделось лишь в лживых обещания, печатающихся на газетной бумаге. А кто вовремя не успевал спрятать этот божественный Дар от его сыскных глаз и ушей, того и дробили его челюсти...
Как ни крутились-вертелись шофёры над двигателем под руководством Звездунова мотор в благодарность за их старание даже ни разу не чихнул. Наконец, употев он высказал мнение, что мотор исправен, но перегрет на солнцепёке. Необходимо его охладить, а единственный способ для этого - раздобыть тряпку и, моча её в холодной воде арыке, несколько раз обляпать ею двигатель пока тот не остынет. Тряпки в автомобиле не оказалось, а потому один из шоферов тотчас побежал за нею в кишлак.
 Звездунов вытер промасленные руки газетой, предварительно осмотрев её, чтобы в ней не оказалось портрета Вождя, и отправился к Аблахову, который сидел под тутовником и раздражённо пожёвывал травинку.
- Перегрев. Сейчас мотор охладим и поедем, - убеждённо заявил Звездунов, присаживаясь рядом с ним.
Несмотря на то, что Акбар Насратуллаевич был раздражён, он посчитал возможным высказать ему своё мнение.
 - Хреновая ответственность у ваших водил, - сообщил он Комиссару. - Мало ли что может случиться в дороге, а у них даже тряпки нет под рукою.
 - Да о чём вы говорите, Ермил Семёнович, - раздражённо взвинтился Аблахов. - Разве дело только в тряпке? Где запчасти раздобыть? Вот проблема. Автомобили используем на износ. Который год всё обещают выдать новый транспорт. Только одни обещания. Может, вы в Москве нам поможете?
- Попробую, - без энтузиазма пообещал Звездунов.
 Разговор определённо не клеился. Аблахов был в гневе и занят своими мыслями, а Звездунов с интересом рассматривал палитру охряных гор Гиссарской долины на фоне ярко синих небес.
 Наконец, Звездунов поднялся, отряхнул брюки и сказал Комиссару:
- Пойду взгляну, что они там делают, как бы чего не напортачили.
 - Ну, как дела, водилы, - спросил он, подойдя к шоферам и, трогая ладонью поверхность двигателя, добавил, - вроде температура нормальная, машина должна завестись.
 Водители благодарно заулыбались.
– Вот только воды, ёлки-моталки, вы надрызгали в мотор сверх меры. Тряпку то надо было малость отжимать, а не ляпать, как попало.
Шофёр Аблахова влез в автомобиль и включил стартёр. Раздалось характерное лязганье, потом мотор дважды рыкнул и затих.
Звездунов прискорбно вздохнул.
 - Всё правильно. Не знаю, как это будет по-таджикски, а по-русски так - «заставь дурака молиться, он весь лоб расшибёт!» Вода, видать, что-то замкнула, ядрёна вошь! Попробуйте напоследок крутануть ручкой, может, что и получиться.
 Всё было напрасно. Как в поте лица они не надрывались, двигатель хранил своё молчание. Правда, ни с то ни с сего он пару раз всё же пальнул из выхлопной трубы какой-то гарью в сторону любопытствующих ребятишек. Те, испугавшись, потеряли интерес к Шайтан-бричке и начали потихоньку отбывать в свой кишлак по своим ребячьим делам.
 Видя, что шофёры по-прежнему суетятся у машины, а дела нет, подошёл, вконец разозлённый Аблахов и, поняв, что вся эта канитель умаляет его авторитет в глазах московской Инспекции, обратился к шофёрам с критическими замечаниями уже с вкраплением нецензурных слов русского языка.
 Звездунов понял, что на глазах любопытных колхозников в присутствии представителей Власти назревала скандальная ситуация, а потому решил вмешаться. 
- Ну, вот что, - обратился к шоферам Звездунов, чувствуя, что так можно проторчать до вечера. - Хватит ручку вертеть. Разве не понятно, что по вашей милости, видимо, бобину пробило или ещё что.
 Бессмысленность ремонта была очевидна и, чтобы пригасить разгорающееся раздражение Аблахова, он сказал ему:
 - Моё предложение такое, Акбар Насратуллаевич, возьмём вашу легковушку на буксир и доедем до города. Так будет быстрее, а в этой корячке смысла нет. Теперь нужна только крепкая буксирная верёвка.
Но, как на зло, в машине верёвки тоже не оказалось. И если бы не большое количество свидетелей, то личный шофёр Муминов дополнительно схлопотал бы от Аблахова уже по шее, а сейчас он ограничился лишь матерным посылом...
Только за полдень они тронулись в обратную дорогу. На передней машине ехал Аблахов с Саидом Насыровым и двумя охранниками, а они и ещё двое – на буксире. Но на этом их приключения в этот день не окончились, а случилось следующее…
 Уже совсем недалеко от посёлка Гиссар, проезжая какой-то кишлак, им встретился на дороге подъём. Ничего особенного для обычной машины и даже для ишака с поклажей. Но здесь автомобиль был на буксире, а рядом с шофёром донельзя разозлённый начальник, а потому случилось то, что и должно было случиться. То ли на подъёме у шофёра от волнения рука дрогнула при переключении скоростей, или сцепление было не в порядке, но он сплоховал. А потому сначала получилось ослабление буксирной верёвки, а затем рывок. Не очень сильный, но верёвка была не первой свежести и оборвалась. Мгновенная растерянность привела к тому, что машина с Аблаховым рванулась вверх, а их автомобиль задним ходом покатился назад и вниз.
-Ты куда?! - не своим голосом заорал Звездунов на водителя, который сидел рядом, - тормози,  ...твою мать!!!
Но тормозухи не получилось, зато машина  виляя задом скатывалась вниз, ускоряя своё движение. От худшего спас профиль дороги, который в этом месте круто изгибался, а потому автомобиль, кособоко перескочив через неглубокий арык, сходу ударился задним бампером о глухую глинобитную стену дома, картинно обляпанную для просушки свежими лепёшками кизяка.
 Но прежде чем это произошло, Сухожилов успел увидеть, как густая коричневая жидкость хлестанула по открытому окну, отчего в автомобиле резко запахло свежим навозом.
 В последующей тишине, они услышали странные шлепки о землю. Взволнованный происшествием Звездунов, пожелал было ретиво покинуть машину и уже ноги поставил на землю, но тотчас отдёрнул их назад. Вокруг автомобиля была разлита густая навозная жижа. Даже в такой прискорбной ситуации майор не потерял чувства юмора, и процитировал народное наблюдение:
 - Хорошо в краю родном, пахнет сеном и говном!
 И захлопнул дверь автомобиля.
- Никак, водило, ты говнососку раздавил что ли? - не то в шутку, не то всерьёз спросил он шофёра.
Струхнувший парень, придя в себя, ответил:
- Да нет. Это колёсами разбили земляное корыто, в котором хозяева размешивали навоз с соломой для изготовления лепёшек. Теперь от удара о стену они все по падали. Сейчас будет большой базар.
- Ни хрена не будет, - успокоил его Звездунов, пряча улыбку и радуясь, что пронесло.
- Не с гулянки возвращаемся, а с боевого задания. Верно, я говорю?
Лицо шофёра расстроено скукожилось. Ему было не до шуток.
 Удар о стену не прошёл незамеченным, - тотчас из калитки высыпали дети, за ними взрослые. Понятно, если бы долбанула полуторка или там арба, то базар получился бы большой, ибо вся их не очень приятная работа пошла насмарку, но, увидев легковую машину и военных, растерянно притихли.
 Глядя на заляпанный навозной жижей автомобиль, женщины, прикрывая своё лицо платками, только сокрушённо цокали, как бы жалея не свой труд, а хозяев такого красивого, блестящего на солнце автомобиля, которому, не желая того, устроили такой сюрприз.
 Звездунов начал привыкать ко всей этой бестолковщине, как к некой норме здешней жизни, а потому без излишней строгости спросил шофёра:
- Ты что же, растяпа, на тормоза-то не жал? Так мог нас и угробить, ядрёна вошь. Хорошо, что пробег задним ходом был небольшой! Да глинобитная стена нам подсобила.
- Да жал я, жал! - с волнением ответил парень. - Только тормоз на подъёме плохо держит.
 - А на спуске хорошо, да? - с язвительной улыбкой заметил Звездунов.
Парень, шмыгнув носом, ничего не ответил.
- Так ведь ездить нельзя, - продолжил корить майор. - Здесь не равнина, а кругом горы. Как же вы по районам-то разъезжаете?
- Когда в район надо, берут другую машину, а на этой только по городу.
- Ну и по городу тоже. Нешто там нет подъёмов и спусков? Не ровен час, и людей передавите. Тебе в отсидку идти, а не твоим пассажирам. Башкою надо думать, а не задницей. Понял? 
 - Товарищ Комиссар всё собирается сдать её в ремонт, да всё некогда, день и ночь в разъездах, - виновато оправдывался шофёр.
Видя приближающегося Аблахова с шофёром, парень вылез из автомобиля и, стоя в сапогах по щиколотку в навозе, понуро дожидался разноса уже по полной программе.
 Аблахов, подойдя к обляпанной навозной жижей, машине и, как бы не замечая оплошавшего водителя, стараясь не очень запачкать сапоги, стал осматривать повреждения.
; Да...! - задумчиво произнёс он, – надо же было так метко угодить в говно. Вот уж если с утра дело не сложится, так и будет до самой ночи! Тут хоть туй, хоть поминки.
Помолчал, ногою брезгливо нажал на смятый задний бампер, который с одной стороны окончательно отвалился и несколько отстранёно заметил:
 - Ишь, как задницу скособочило.
 Опять помолчал, а потом, обратившись к своему шоферу, спокойно спросил:
 - Как думаешь, сами вытянем её из говна или проезжий грузовик будем ждать?
- Да, нет, товарищ Комиссар, без него обойдёмся, - бодро ответил тот, - нам только на гору подняться, а дальше до города дорога будет ровная. А вот верёвка нужна крепкая, а ещё лучше кусок троса.
- А как будешь сюда спускаться? - поинтересовался Абалахов технической стороной дела, - задом, передом?
- Только задом, товарищ Комиссар, потому дорога здесь очень узкая, слева насыпь, а справа глубокий арык и развернуться негде.
- Тогда давай поторапливайся, а то и так чёрт знает сколько времени потеряли.
 Шофёр шустро отправился к своей машине, которая остановилась почти на вершине взгорка…
- Кто здесь хозяин? - с интонацией большого начальника, строго спросил Аблахов, обратившись к стоящим созерцателям аварии.
- Я, - ответил  молодой худощавый мужчина в старом латаном пиджаке.
- Ваша фамилия?
-Тилло Юсупов я, – ответил тот.
 - Вот что, товарищ Юсупов, прошу вас раздобыть крепкую верёвку, чтобы нам взять на буксир поломанный автомобиль, а ещё лучше кусок троса. Поняли?
 Юсупов и ещё двое мужчин, то ли его родственники, а может быть и соседи, тотчас отправились решать задачу, поставленную Комиссаром НКВД.
А в это время аблаховский шофёр, почти дойдя до машины, которая стояла на взгорке, радостно помахал им рукою, как бы сообщая, что сейчас он начнёт спускаться, – мол, ждите, сейчас подъеду.
И тут все увидели, что он только не успел распахнул дверь, как автомобиль тронулся с места и начал скатываться вниз, набирая недозволенную скорость. Шофёр еле успел суетливо ввалиться в кабину, чтобы нажать на тормоз, но время уже было упущено и автомобиль, по той же колее, что и первый, но виляя уже с хорошим разгоном скатился вниз, дополнительно обдав свидетелей происшествия хорошей порцией навозной жижи и хряснулся своим задом в радиатор стоящей машины. А то, что шофёр всё же успел в последний момент нажать на тормоз, лишь немного ослабило удар машины о машину. 
- Ты куда прёшь, Шайтан тебя разорви?! ; заорал Аблахов, еле успев в раскорячку отскочить в сторону, но всё же принял на гимнастёрку и лицо веер навозных брызг.
 Раздалось глухое буханье, хруст стекла автомобильных фар, а потом, в образовавшейся тишине, все услышали, как из смятого радиатора струйкой задней машины потекла вода.
- Первый раз слышу, как писает автомобиль, - сказал один из охранников, пряча в пышных усах усмешку.
- Ты, сержант, помалкивай, - тихо порекомендовал ему Звездунов, - смотри, а то и тебя заставят также писать. Понял?..
- Вы что?! Все с ума по сходили, раздолбаи херовы?! – никого не стесняясь на всю округу орал Аблахов.
Потом резко перешёл на таджикскую речь с вкраплением матерных слов русского обихода, потом опять на русскую, уже для ушей московской Инспектуры.
 - Бог мой! За один день две машины искорёжили! Это что саботаж?! Или того хуже, дери вашу мать. Аллаха на вас нет!!! Ты что?! Жопой своей смотрел, когда машина в раскат пошла?! Где были твои глаза?! – продолжал изгаляться над шофёром Аблахов, одновремённо нервными движениями удаляя носовым платком с гимнастёрки брызги навозной жижи.
Шофёр, с виду русский, стоял бледный и хотел что-то сказать в своё оправдание, но Аблахов не желал его слушать. Нелепость аварии была столь очевидна, что вполне могла подойти под 58 статью УК СССР пункт 14, как образец скрытого саботажа. И опять вмешаться майор Звездунов.
 Он подошёл к Аблахову, который наливаться гневом и, взяв его под локоть, вежливо, как потерпевшего, отвёл в сторону.
- Акбар Насратуллаевич, - сказал он ему, - криком делу не поможешь. То, что шофёры у тебя порядочные раздолбаи, в этом ты прав. Но могу тебя успокоить - в Москве таких тоже хватает. Может даже их и больше, это как считать. Мой тебе совет, - не мотай себе нервы. Сейчас остановим грузовик, прицепим разбитый автомобиль, а твой хоть и у него и помят задница, но своим ходом доедет до гаража.
 Пока Аблахов осмысливал предложение, Звездунов отправился к шофёру, спросил:
- Что произошло? Разве, машина была не на ручной тормозе?
- Да на ручном, только что-то случилось, - ответил парень. - Что-то отстегнулось.
- Отстегнулось! А почему не поставил автомобиль хотя бы на первую передачу?
Парень промолчал, а Звездунов тяжело вздохнул...

 Был тот час жаркого дня, когда желающих ехать, а более того топать по зною почти не было, а потому они долго ждали в тени дувала, покуда вдалеке не затарахтел грузовик. Охрана шустро выбежала на дорогу и остановила его.
 В кузове на привязи стояли две худеньких коровки, которых, как сказал сопровождающих их колхозник, на постоянное жительство перевозили в районный центр Гарм.
На предложение большого начальника дотянуть до города на буксире легковой автомобиль шофёр безропотно согласился. Быстро извлёк из-под сиденья металлический трос, примотал его к легковушке и выдернул её из навозной купели...
 В город въехали очень торжественно. В первой машине, заляпанной уже засохшими ошмётками навоза, ехал Аблахов, указывая дорогу грузовику, тянущего на буксире помятую и опять же в навозных подтёках автомобиль...
Поскольку ехали осторожно, даже картинно, не торопясь, то всякий прохожий успевал с интересом взирать на эту кавалькаду, периодически оглашаемую заунывным коровьем мычанием и нервным кряканьем автомобильного клаксона. Когда они, наконец, подъехали к Управлению, то только ленивый не вышел посмотреть на возвращение с боевой операции Комиссара республики…
 Аблахов, ни на кого не обращая внимания, и не желая ни с кем вступать в разговор, подошёл к шофёру грузовика и в знак уважения и благодарности пожал ему руку, при этом, успев кинуть тигриный взгляд в сторону своих шоферов и, уже обращаясь к Звездунову, сказал:
- Зайдёмте ко мне в кабинет. На сегодня еще одно дело осталось, его надо обсудить и до вечера закончить. Уж коли пошло всё через жопу, то не оставлять же такой бардак ещё и на субботу. Завтра мы сами займёмся всякой мелочёвкой, а вы отдохнете.
Они поднялись на второй этаж в кабинет Аблахова. Комиссар первым делом ринулся к шкафу, достал пару бутылок нарзана с гранёными стаканами и разлил в них прохладную брызгающую газом воду.
 - Фу...! - произнёс он, расстёгивая верхние пуговицы гимнастёрки. – Знать Шайтан устроил нам такую дорогу. Это уж точно.
 В кабинете было прохладно, наверное, оттого, что кирпичные стены не успевали за короткий осенний день прогреться, а окна кабинета выходили в тенистый внутренний двор Управления.
Аблахов распахнул окно, и сразу стало слышно, что где-то журчит вода, а в ветвях деревьев звонко голосят азиатские скворцы - майны.
 - Я вот, что думаю, -  произнёс Аблахов, обмахивая лицо, как веером газетой «Правда», - может быть вы сегодня к вечеру проведёте обыск на квартире Насыров или, в крайнем случаем, мы сделаем его под вашем контролем?
 Звездунов удивлённо посмотрел на него.
- Это, конечно, моя личная просьба, Ермил Семёнович, - осторожно заметил Аблахов, - и не как старшего по званию, а просто по дружески, что ли.
Дело в том, что Насыров в Республике известная личность, а в той махале, где он живёт, меня многие знают. Не раз там бывал на свадьбах и поминках. А с вас какой спрос? Вы люди приезжие. Мол, был сигнал из Москвы вы и заявились для прояснения вопроса. Приехали - уехали вот и все дела!
 - Понятно, - ответил с ухмылкой Звездунов, - хотите сохранить свою морально-политическую девственность? А облом не получится?
 - Ну, зачем так! - ответил Аблахов, и его несколько полноватые губы под пышными усами обиженно надулись. - Это только ради дела! Мне ещё здесь работать да работать.
Он помолчал, а потом задумчиво добавил: - Надеюсь.
 - А если серьёзно и между нами, Акбар Насратуллаевич, в чём всё же обвиняют Насырова? – опять начал вопрошать Звездунов.
Аблахов удивлённо посмотрел на него.
- В чём?
- Ну, да! В чём? - с усмешкой повторил вопрос Звездунов.
 По тому, как в растерянности забегали глаза Комиссара, он понял, что он всё же не в курсе обвинения, предъявленного Насырову.
 Звездунов, уловив эту слабину, приступил к словесному мордобою в отместку за его выражение «что я хоть и выше званием».
 Аблахов не предполагал, что Звездунов очень болезненно относится к тому, когда за его майорскими шпалами в петлице вдруг забывают его истинную должность, к которой не всякого подпускают и в чине полковника...
- Ну, хорошо, деталей обвинения вы, Акбар Насратуллаевич, не знаете, кстати, и материалы, которые мы получили от вашего Управления, тоже пестрят общими фразами. Нет конкретики, а это уже нехорошо. Первое, что сразу бросается в глаза – ваши следственные органы работают хреново. Это факт! Потом следует избегать личностного интереса к обвиняемому, а он у вас прёт сверх меры! Вот вы, Акбар Насратуллаевич, можете гарантировать, что какой-то там пятый или десятый помощник Насырова, а может и совершенно дремучий в вопросах просвещения гражданин, которому на всё глубоко насрать, вдруг возжелал это ответственное место для себя или, скажем, для родственника? Вот тогда ещё нужно подумать, кто здесь враг народа.
 Аблахов заёрзал на стуле, его лицо покрылось испариной, и он полез в карман галифе за носовым платком.
- Надо же, - подумал Сухожилов, - никак и он может иметь личное отношение к этому делу? Ну, и нравы же на Востоке. А, впрочем, разве в Москве по-другому?
- То, что вы пишите о близости Афганистана, о недобитых басмачах и их родственниках, живущих по обе стороны границы, Ирагим Беке и его бойцов, рассыпанных по Таджикистану  - это всё хреновина, а точнее херня, как любил говаривать товарищ Ленин, - продолжил Звездунов. - И вы отлично знаете, что граница по Пянджу на замке. А вот конкретики вы так и не наскребли.
- Вы что имеете в виду? - выдавил из себя Аблахов.
- Прежде всего, антисоветскую идеологию и формы её проявления в быту и на производстве. Вот что, - холодно заметил Звездунов.
Аблахов, первоначально растерявшийся перед словесным напором майора, теперь вспомнил, что тот приезжий, а он всё же Комиссар республики и здесь ему оставаться, а не Звездунову и потому, перестав пятиться под его натиском, сказал майору без обиняков:
 - Чего нам с вами играть в кошки-мышки, Ермил Семёнович? Вы хотите меня убедить, что у вас в Центре поступают по-другому? Что нет лживых доносов, которые после завершения следствия с пристрастием приобретают реальность факта? Или вы всегда пытаетесь установить истину, чтобы человек за зря не получил пулю в затылок? Мы же с вами люди тех Органов, где не положено спрашивать - за что? Так что нравится нам с вами это или нет, но наша обязанность исполнять приказы Партии. Надеюсь, за этим вы сюда и прибыли?
 Он помнит, что дав отповедь майору Звездунову, Аблахов посмотрел на него, молодого лейтенанта, и даже подмигнул ему мол, учись у стариков, молодо-зелено.
- Ну, хорошо, Акбар Насратуллаевич! - согласился Звездунов. - Вы правы, незачем вам там мозолить глаза. Дайте нам только подмогу, а обыск мы проведём сами. Надеюсь, нас не будут поливать из пулемёта наподобие того, как это случилось при аресте одного военспеца, имени которого в интересах следствия я вам пока не назову?
 - А в чём дело? - заинтересовался Аблахов, стараясь свернуть разговор о Насырове.
- Вас разве не информировали? - удивился  Звездунов. - Когда приехали за ним на дачу, он с чердака стал отстреливаться из пулемёта. Пятерых бойцов тогда не досчитались, а когда её штурмом взяли он, сукин сын, себе пулю в лоб пустил!
Да... - протянул Аблахов, - паскудная смерть, но и геройской в нашей жизни тоже многовато.
 - Вы что имеете в виду? - теперь уже поинтересовался Звездунов.
- Ну, хотя бы смерть в двадцать пятом Григория Котовского. Герой Гражданской войны! Про него ещё фильм есть! Если бы не смерть - сегодня ходил бы в маршалах! В газете «ПРАВДА» писали, что пуля белогвардейца, пущенного с румынского приграничья, оборвала ему жизнь. Жаль, что был так неосторожен!
 Звездунов, выслушав соболезнование Комиссара, почесал небритый подбородок:
- Да нет, румыны здесь не причём! Котовский, конечно, талант, да характером был заборист, на чём и погорел!
 - Это как?
 - Говорят, чрезмерно увлёкся женою своего ординарца, а тот не стерпел! Обычная бытовуха, о которой народу сообщать не положено!
- Ничего себе! - восхитился Акбар Насратуллаевич, - а мы вот живём в углу страны, лепёшку жуём, чаем запиваем и ничего не знаем!
 - И хорошо, что не знаете, - философски заметил Звездунов. - От этих знаний, Акбар Насратуллаевич, толку нет. Как говорит моя благоверная Перепетуя, - мотня всё это. И чем дальше будешь от этих знаний, - тем дольше проживёшь в нашем Ведомстве.
- Хорошо говорит ваша Перепетуя, - согласился Аблахов, так и не поняв, причём тут мнение какой-то благоверной да ещё Перепетуи.
 Потом сокрушённо покачал головою и, как человек грузный и упитанный, постоянно испытывающий в жару сильную жажду, вновь заторопился к шкафу за нарзаном, а только уже потом извлёк бутылку коньяка и поднос с виноградом и персиками. Поставив всё на стол,  сообщил, что сейчас принесут горячий плов.
 - С дороги перекусим, а через пару часов, по холодку, можно будет отправляться на квартиру Насырова...
 
6

Когда они втроём выходили из кабинета, отягощённые тяжёлой едою и коньяком грузинского разлива, Сухожилов и спросил у Аблахова:
- Акбар Насратуллаевич, а как быть с понятыми?
- С какими понятыми? - не понял тот.
- Да с обычными, в присутствии которых должен производиться обыск. - Я вам напомнил о них потому, что по Закону они не должны быть связаны ни с деятельностью хозяина квартиры, ни с организацией проводящей обыск.
Аблахов сначала с удивлением посмотрел на него, потом на Звездунова, мол, что за недоумка ты прихватил из Москвы.
 Звездунов тоже не удержался и воззрился на него, как на последнего недотёпу, и изрёк:
- Ну, ты даёшь, лейтенант. В стране идёт борьба с врагами Народа, а ты талдычишь нам о каких-то понятых! Посмотри сколько их шатается по двору без дела! - сообщил Звездунов, указывая на офицеров, которые толпились во дворе. - Вот и возьмём двоих! Чем они тебе не нравятся?
- И что так они так поедут с нами в форме сотрудников НКВД?
- А в чём же ещё? - миролюбиво рассмеялся Звездунов и дружески хлопнул его по плечу. - В подштанниках что ли?
Такое беспардонное обращение с Законом не столько его удивило, сколь разозлило. Не в силах сдержать своего раздражения, к тому же усиленное своею беспомощностью, и, не желая оставаться в глазах своих начальников этаким недоучкой, он и спросил, не без ехидства:
- Товарищ Аблахов, если нам не требуются понятые, то всё же  имеется хотя бы постановление прокурора о проведении обыска?
- Чёрт возьми! - всколыхнулся Аблахов. - Действительно, Ермил Семёнович, вы так бы без него и уехали! Молодец, лейтенант! Я неправ - быть законником тоже полезно.
Аблахов, распахнув свой потёртый кожаный планшет, извлёк бланк, химический карандаш и, поплевав на него, вписал фамилию владельца квартиры и дату проводимого обыска. Внизу поставил косую черту и лихо расписался за Прокурора республики.
- Всё, - сказал он, передовая его Звездунову.
Оглядевшись по сторонам, поманил к себе двоих сотрудников Управления.
 - Сейчас, под командой майора товарища Звездунова, отправитесь для обыска на квартиру Насырова.
 - Вопросы есть?
 - Нет, товарищ Комиссар, - ответил один из них...

 Машина выехала на очень тенистую улицу столицы, видимо, главную - имени Ленина. Разглядывая её из окна автомобиля и, вспомнив ошеломившую его блистательную красоту Гиссарской долины, он подумал, что главный проспект таджикской столицы сподручнее было бы именовать, например, именем математика и поэта Омара Хайяма или Рудаки, а может такого титана медицины как Абу Али Ибн Сино. Да разве мало было рождено на этой земле с Х по ХIV век людей, имена которых столетия чтит поднебесный Мир?..
То были странные мысли. И ещё он подумал, что такое может происходить в стране, в которой разум народа засыпан идеологической трухою. Тогда на гигантском пространстве Земли от Мурманска до Чукотки, и от Салехарда до Кушки, в каждом городе или посёлке непременно появляются улицы с именами не только доморощенных вождей, но и чужих, одних и тех же неведомых российским гражданам персон, – несостоявшихся революционеров, вроде Розы Люксембург, Карла Либкнехта, Клары Цеткин или Эрнеста Тельмана, а то, и вообще, каких-то непонятных Интернационалов и датами Партийных Съездов. И не важно, как были обустроены эти города и посёлки - дворцами времён Царей или бараками эпохи Советской власти. Главное, чтобы народы России ежечасно помнили и чтили своих Благодетелей - большевиков и их пособников революционеров – террористов.
Глядя на заметно захмелевшего начальника, он подумал, что хитрюга Аблахов специально не пожалел для них коньяка, полагая, что в таком виде Звездунов будет более сподручен для беспардонного сыска. И он не ошибся…
 Миновав городской парк, они свернули в боковую улицу и довольно скоро остановились около кирпичного дома, огороженного дощатым забором. Улица была пуста, только в отдалении около журчащего арыка колготились чумазые, загорелые ребятишки, да неподалёку, в тени чинары, на скамейке чинно вечеряли по прохладе жители соседнего дома.
Один из «понятых» подошёл к охраннику, стоящему около проходной, показал своё удостоверение и пригласил всех за собою.
 - Идёмте, - позвал он, - квартира Насырова на первом этаже.
 Они постучали в дверь. Её открыл благообразного вида человек ещё нестарый, но с сильной проседью с опрятно подстриженной бородою. Он с удивлением посмотрел на них. Тогда понятой, переступив порог, сказал ему что-то по-таджикски. Наверное, это был обычный в таких случаях вопрос, - это квартира Саида Насырова?
Мужчина, видимо, попросил постановление прокурора, поскольку «понятой» обратился за этим к Звездунову. Тот достал из бокового кармана сложенный вчетверо бланк, в котором вместо подписи Прокурора республики стояла закорючка Аблахова.
 Мужчина пробежал глазами по тексту и молча вернул его обратно, потом, приблизив к лицу свои ладони и опустив долу глаза, что-то прошептал губами и, отойдя в сторону, пропустил незваных гостей в квартиру.
 Незнакомый с обычаями Востока, Сухожилов догадался, что мужчина, как верующий, испросил защиту у Аллаха. Наверное, так и было. Когда они вошли в комнату, которая по московским меркам считалась бы гостиной, то сначала увидел молодую женщину, одетую в национальную одежду, которая что-то шила на швейной машине. Двое детей мальчик и более старшая девочка сидели за столом и цветными карандашами что-то напористо раскрашивали в тетрадках.
 Он помнит, что впервые очутившись в квартире городских таджиков, удивился необычности её меблировки, точнее тому, что её почти не было, если не считать застеклённого самодельного шкафа, заполненного различной фаянсовой и стеклянной посудой. На полу были постелена кошма. Глухую стену украшало яркое сюзане, а в углу комнаты на ярко раскрашенном сундуке, инкрустированном металлическими полосами, стопою лежали тюфячки. Вот и всё.
  Женщина быстро встала и теперь с испугом смотрела на них. Один из понятых что-то сказал ей, отчего в её больших глазах сразу навернулись слёзы, а дети, уловив что-то тревожное, замерли, как козлята, которые учуяли поблизости волка.
- Пусть покажет кабинет мужа, - попросил Звездунов понятого.
 Женщина, не дожидаясь перевода вопроса, накинув платок на голову, подошла к боковой двери и, повернув ключ замка, распахнула её. Они вошли в небольшую комнату с одним окном, обращённым в сад. Напротив окна был письменный стол, на котором стояла лампа под стеклянным зелёным абажуром и лежала стопка газет. Сбоку от него, на тумбочке стояла, видавшая виды печатная машинка «Ундервуд». Вдоль стены располагались самодельные полки с книгами. В глаза сразу бросалось, что почётное место среди них занимали бордовые тома Вождя всех народов в соседстве с разрозненными томами в серых обложках основоположников Марксизма.
 Звездунов, окинув кабинет опытным взглядом, подошёл прежде всего не к письменному столу, а к книгам и с пьяноватой улыбкой начал что-то высматривать. Потом, запустив руку за шеренгу ленинского наследия и ничего не нащупав там, вытащил два тома, лениво потрепал их за переплёт и отложил в сторону.
 Он впервые видел Звездунова при деле. Глаза майора внимательно скользили по корешкам книг, до тех пор, пока они не вцепились в толстую книгу, напечатанную на довольно плохой бумаге, отчего чуть пожелтевшую. Это была монография «Земледелие Афганистана».
 - И как тебе нравится? - обратился к нему Звездунов, вытаскивая её.
 - А чего здесь особенного, - ответил он ему, - я не колхозник, но думаю, что земледелие там и здесь сильно не отличается.
 - Да я не про это, - ответил Звездунов. - Ты, лейтенант, прочти дарственную надпись!
 Он и поныне дословно помнит её, выведенную рукою, которой были знакомы правила каллиграфии: «Уважаемому товарищу Саиду Насырову - энтузиасту с пожеланием успехов в повышении плодородия полей Таджикистана» и аккуратно бегущая чёткая подпись - Н. Вавилов.
 - Ну… и что? - опять не понял, что хочет от него Звездунов.
Тот с недовольной миной забрал у него книгу, из которой тотчас выскользнула сложенная карта.
- Ты скажи, какая находка? - пьяно оживился Звездунов, поднимая её с пола и разворачивая. - Да это же карта Афганистана с его басмачами и с нашим приграничьем, ядрёна вошь. Ни хрена себе документик.
 - Вы, что... это... серьёзно? - спросил он его, видя, как пьяная самодовольная улыбка плавает на лице майора…
С того момента, как понятыми были назначены сотрудники НКВД он понял, что судьба Насырова уже решена по чьей-то наводке и теперь ищейка Звездунов, изыскивает лишь мотивы, пусть даже нелепые, но которые позже республиканские или лубянковские следователи непременно материализуют. Главное, чтобы их можно было «подшить» к обвинению. При этом исконное понятие человеческой Совести, исключалось, так сказать, в законодательном порядке. И глядя, как его начальник изыскивает их, понял, что он, лейтенант Сухожилов, попал в западню, выход из которой был ему уже неведом.
 И всё же. При всей своей беспомощности его душа не желала умирать и протестовала хотя бы против поддакивания Звездунову, а потому, глядя через его плечо на развёрнутую карту, сказал даже несколько официально, чтобы напомнить ему, что он хоть и лейтенант, но всё же ни пришей - пристебай у майора Звездунова:
 - Во-первых, это не топографическая карта, а только схема путешествия профессора Вавилова и ещё какого-то агронома Букинича. Потом взгляните, что напечатано внизу: «В основу этой карты взята английская карта, опубликованная в 1917 году под наблюдением генерального инспектора Индии полковника S.Burrard». А Вавилов и Букинич внесли только некоторые дополнения и исправления.
 - Вот, вот! - прервал его Звездунов, - правильно говоришь, - изменения и дополнения! На уровне шпионажа?
 - Ну и что? Свои же ботанические! - ответил он ему с усмешкой, которая уже разозлила майора. - К тому же это было более десяти лет назад.
 Звездунов понял, что подчинённый вовсе не склонен с ним соглашаться, а потому решил идти с козырей и тем поставить его на место и, глядя на него тяжёлым полупьяным взглядом, выдавил из себя:
 - А я смотрю, лейтенант, ты газет не читаешь? Если так, то тебе в лейтенантах ходить до седых волос. Если, конечно, очень повезёт. Понял?
 Он помнит, что эти слова его задели за живое.
 - Почему не читаю? - ответил он, - читаю. - А потом вы же знаете, что мы все, как сотрудники Управления, в обязательном порядке изучаем материалы процессов, которые были и которые есть.
 Со злости, он хотел ещё добавить «и которые будут», но прикусил язык.
– А вот причём тут Вавилов, не возьму себе в толк.
Звездунов понял, что его помощник не сдаётся, а потому сказал:
–Ладно, лейтенант, что тебе со мною ровняться? Я на этом деле собаку съел. А ты молод, у тебя ещё всё впереди. Главное – смотри и учись. Это тебе ох, как потом пригодиться. Запомни, – чтобы оставаться под голубым небом, а не кормить собою червей, надо многое знать. А что касается Вавилова, то мне кой-какой материал попадался на глаза. Во-первых, он уже давно не член Центрального Исполнительного Комитета страны и даже смещён с поста Президента Всесоюзной сельскохозяйственной академии. Во-вторых, ему запрещён выезд за границу, а его приспешника, профессора Тулейкова или там некого Муралова, которого не без его подсказки, назначили Президентом этой академии, вскорости тоже расстреляли, в компании с Наркомом земледелия Яковлевым. У нас и дураку ясно, что за просто так в нашей стране жизни не лишают. Значит, было за что.
 Звездунов замолк, полагая, что окончательно снял все сомнения своего подчинённого и с нагловатой ухмылкой воззрился, на него, как бы говоря ,– что умылся?
 Но в горячке разгорающегося спора, Сухожилов на это не обратил внимания, а потому с раздражением ответил майору:
 - Я не знаю, товарищ майор, за что расстреляли Муралова или там вашего Тулейкова, а вот Яковлева, он же Эпштейн Яков Аркадьевич догадываюсь.
 - Ну, да?! - что-то уловив, злобновато засмеялся Звездунов. – Может, поделишься своими  секретами?
 - А тут их и нет. Недавно по одному делу, мне попался список членов комиссии Политбюро ЦК ВКП(б), которым поручили проведение в стране Коллективизации. Среди них и был этот самый Эпштейн – Яковлев.
Он помолчал, соображая стоит ли говорить дальше, но тут вдруг вспомнилось лицо его тётки Евдакии её дрожащие губы и слёзы, которые катились по её обветренным щекам, которые она утирала заскорузлыми от работы ладонями, когда рассказывала о ней - о Коллективизации...
 И он не выдержал, может быть потому, что и его размагничивал хмель. Глядя в глаза Звездунова, сказал:
 - А как они её проводили, товарищ майор, надеюсь, для вас не секрет? По вредительски. Не так ли?
Если бы они не были в доме Насырова и на них не пялили глаза «понятые», он не удержался бы и в красках рассказал бы о судьбе маленькой нищей русской деревеньки Ежово в Ивановской области, что рядом со станцией Бавлены. Рассказал бы, как раскулачили его тётку - вдову с четырьмя малолетними детьми, которая, после смерти мужа на Империалистической войне, одна, выдираясь из последних сил, тянула своё вдовье нищее хозяйство.
Рассказал бы, как эти активисты коммунистической Партии, по сути подзаборная узаконенная шпана, после раскулачивания, что было обычным грабежом, в разорённых деревнях и сёлах устраивали попойки со своими шлюхами, оглашая тишину наших русских полей похабщиной и победными салютами из своих «наганов». Не забыл бы помянуть и о страшном Голоде, на одном из хлебных мест на планете Земля - на Украине, который начался после этой проклятой Коллективизации и о миллионах умерших от неё российских кормильцев. С этого и началось и продолжается необратимое порушение России. 
 Ему было бы интересно узнать мнение своего начальника о воинских частях и их красных командирах, так называемой Рабочее - Крестьянской Красной Армии, которая грудью встала в оцепление, и штыками не пропускала умирающих от голода туда, где можно было на помойках найти спасительную горбушку хлеба для своих погибающих детей и только потом... уже для себя.
 А когда в память о сгубленных ГОЛОДОМ миллионах душах граждан слепцы – бандуристы сложили по ним поминальные песни, которые на майданах распевали по всей Украине, то чекисты устроили Всесоюзный смотр их творчества. После которого, по указанию людоеда-вождя Сталина, их тайно расстреляли, чтобы ничто не тревожило большевиков - ТРИУМФАТОРОВ!..
 Звездунов по пьяному, поняв разгорающееся раздражение своего подчинённого, а это уже выходило за рамки его представления о дисциплине его Ведомства, убрал с лица доброжелательную ухмылку и хмуро спросил:
 - Надеюсь, фамилии остальных членов этого документа ты уже забыл?
 - Почему забыл? - простодушно ответил Сухожилов, не уловив значения звездуновского предостережения.
- Совсем нет. В комиссии состояли Молотов, Калинин, Ягода, Эйхе, Каминский Григорий Наумович, ещё запомнил Сырцова, если не ошибаюсь, он Сергей Иванович, а вот остальных, правда, не помню. В списке их было человек двадцать пять, а может и все тридцать. Это на их совести и их потомках навеки остаётся великий грех этих преступлений.
- А ты, лейтенант, случайно, не обратил внимание на фиолетовый штампик на титульном листе этого списка?
- Нет. А что?
- Да ничего. Потом объясню, - ответил  Звездунов ему, продолжая глазами шарить по корешкам книг.
- Ну, хорошо, допустим, их судили за дело, а Вавилов то причём? - не унимался он. - Раз Вавилов на свободе, значит, за ним ничего нет или я чего не понимаю?
- Вот именно, ты ещё много чего не понимаешь, лейтенант. Академик Вавилов, слишком видная фигура в стране. Это тебе не какой-то там Нарком Эпштейн! У нас каждый член ЦК может быть Эпштейном, а вот Вавиловым нет. Он умён, удачлив, энергичен, как говорят, у него весь Мир на ладони! А что это за Мир тебе, надеюсь, объяснять не надо? Ты думаешь, почему ему запрещён выезд за границу? Отвечу! Там ему раздувают фимиам!
 А кто знает, какие у него там налажены связи с троцкизмом, и лично с Троцким в той же Мексике, где тот прячется и, которую посетил Вавилов? Конечно, пока не пойман – не вор. Но Партия на чеку. Вот поэтому в нашем Управлении сейчас разработано такое понятие, как «не разоружившийся враг». Так вот этот Николай Вавилов этому наглядный пример. Ты думаешь, его попёрли из Президентов Академии сельских наук за просто так? Ошибаешься. Говорят, что когда его к себе вызвал наш Вождь и спросил, может ли он в течении двух-трёх лет с помощью своей Науки, именно своей, повысить в стране урожай хотя бы раза в два-три? Тот нагло улыбнулся Вождю и сообщил, что, мол, за такое время это невозможно даже теоретически. Каково?
 Зато другой академик - воистину Народный, не шастающий по заморским краям, сказал, что он со своей Наукой о яровизации может поднять урожайность в три и более раз за самое короткое время! Вот и спрашивается, кто здесь враг, а кто друг нашего народа?
 - И кто же этот необыкновенный благодетель? - спросил он Звездунова, хотя и знал ответ.
Тот тяжело вздохнул, с укором посмотрел на своего недотёпу лейтенанта и сказал:
- В наше время грамотному человеку это положено знать. То академик Трофим Денисович Лысенко. Ему за такой размах научной мысли уже при жизни положено навечно стоять в бронзе на страх нашим врагам. Ты представляешь, юрист, что значит поднять урожаи хотя бы в два раза? Это, не только, наконец, досыта накормить наш народ, но и всемирный Пролетариат, а это тебе ни хухры-мухры. Вот тогда и произойдёт планетарная Победа нашей Коммунистической Партии на планете Земля над капитализмом! Сечёшь! Тогда Россия и будет фитилём для всполоха Всемирной революции народов! 
Он продолжал внимательно шарить глазами по корешкам книг.
 - Я так и думал! - неожиданно изменив направление хода своих мыслей, сказал Звездунов, извлёкая с полки нетолстую брошюру.
 - Видишь, кто автор? Яковлев! Он же Эпштейн, говоришь? Это значит, у Насырова своё мнение о деятельности Наркома земледелия Яковлева, коли на видном месте хранит писанину врага Народа, а не уничтожил её. Так что мы не случайно оказались здесь. Как говориться, служим трудящимся, его Правительству и лично тому, кого всуе не положено поминать, - торжественно отчеканил он.
- Бога, что ли? - съязвил он Звездунову.
- А ты не умничай. Ишь, какой смелый? - ответил ему майор. - Давай садись за стол, сейчас будем опись составлять.
Он помнит, что когда уже сидел за письменным столом Насырова, то встретился с глазами его жены, которая стояла, опершись о дверной косяк и наблюдала, как Звездунов рылся в книгах её мужа.
- Интересно, - подумал он тогда, - поняла ли эта женщина, что ему втолковывал Звездунов?
По её тоскливому взгляду можно было понять, что она с испугом ожидает конца их посещения. В поисках писчей бумаги он выдвинул верхний ящик стола. Там была стопка школьных тетрадей, рядом лежали деньги. Он хотел сказать о них Звездунову, но вовремя прикусил язык. Их было немного, возможно, это было всё, что имела семья. А потому, прежде чем взять одну из тетрадок, он небрежным движением сдвинул их так, чтобы они закрыли деньги.
- Пиши! - сказал майор. - Книги с дарственными надписями бывшего Президента ВАСХНИЛ академика Н. Вавилова.
 - Почему книги? - возразил он Звездунову. - Она же одна!
Майор поморщился от щепетильности своего помощника, но решил не уступать:
 - Ты пиши, как я говорю! Где есть одна, имеются и другие. Далее - карта Афганистана с приграничными районами нашей страны.
 Он помнит, что рядом со словом «карта» всё же в скобках дал разъяснение - «схема из книги».
 Звездунов на мгновение задумался, как бы желая более рельефно представить следующий документ.
 - Не уничтоженные печатные материалы бывшего Наркома  земледелия и врага Народа Яковлева... Записал?
 Майор прошёлся взад-вперёд по комнате, осмотрел стены, остановился около фотографии в рамке, на которой была группа людей, в центре которой выделялся улыбающийся мужчина, с лицом, украшенным аккуратными усам. Так ничего не поняв, он подошёл к глиняному кувшину стоящему на полу, в горло которого были вставлены ветки хлопчатника с белыми облачками ваты из лопнувших коробочек. Пощупав нежную вату, спросил, неизвестно к кому обращаясь, то ли к понятым, которые по-восточному сидели на корточках около двери, то ли к Сухожилову:
 - Интересно, а где у хлопка семена?
- Как где? - удивился он вопросу своего начальника. - Как и у тополиного пуха - в его вате.
 Звездунов на это ничего не ответил, а вынул ветки и перевернул кувшин, видимо, полагая, что это тайник. Но высыпались лишь сухие листья. Воткнул ветки обратно и подошёл к письменному столу.
- Давай его осмотрим, - сказал он и начал выдвигать один за другим ящики.
 Ничего интересного обнаружено не было, и лишь один из них был заперт.
- Ключ - сказал Звездунов и поглядел на женщину.
- Калид, калид кулф? - сообщил ей один из понятых.;Ключ, ключ от замка!
Женщина тяжело оттолкнулась от двери и, подойдя к тумбочке, на которой стоял «Ундервуд», достала его из-под салфетки, на которой стояла печатная машинка, и передала ему. Звездунов, открыв ящик, только присвистнул.
 - Понятые сюда, - приказал он.
 Они поднялись с пола и подошли.
 - Что вы видите? - спросил он их.
- Корт, ва яроки оташбор - наган, - ответил один из них.
- Правильно! - подтвердил Звездунов услышав знакомые слова. - Нож это чепуха, им только морковь для плова резать. Здесь у каждого колхозника на ремне этот корт болтается, а вот наган это уже серьёзно!
- Вас как звать, - впервые обратился Звездунов к жене Насырова.
- Таджиниссо, - тихо соскользнуло с её онемевших губ.
 - Вы можете подтвердить, что это оружие вашего мужа Саида Насырова?
Она тихо заплакала, губы её дрожали и она уголками платка, как это делают в скорбные минуты жизни и русские женщины, стала вытирать беззвучно льющиеся слёзы.
-Оре, да, - тихо ответила она.
Звездунов привычным движением руки откинул барабан револьвера.
- Пиши - барабан с двумя патронами.
- Так в нём нет патронов? - возразил он ему.
По тому, как на него посмотрел майор, как обозначились на его лице желваки от сведённых скул, он понял, что если он и дальше будет объяснять майору как и что нужно вносить в протокол, то это может ему дорого обойтись. Но и остановиться он уже не мог, дабы не дать понятым повод, понять, что нарушение Закона это стиль московской Инспектуры.
 - А это не именное оружие? - осторожно спросил он Звездунова, на всякий случай. - Ведь Насыров, как нам сказал товарищ Аблахов, в своё время был дивизионным комиссаром?
- Ну, и что? По-твоему если оно именное, то и не стреляет? Его зарядить, что плюнуть, а потом наверняка в доме есть к нему патроны.
 Он еще порылся в ящике ища их, но ничего не обнаружив, со вздохом его задвинул обратно.
- Не знаю, - ответил он Звездунову, - может и стреляет, но в описи следует на это указать.
- Обойдётся, - сквозь зубы процедил Звездунов.
- Ну, что же кабинет осмотрели, пошли дальше!
- А вы, - обратился майор к понятым, - обследуйте сад перед окнами, мало ли чего там может быть спрятано в кустах!
 В третьей комнате, застланной ковром, ничего не было кроме постели да на белой стене под стеклом в багетной раме несколько грубовато ретушированная фотография хозяина дома в будёновке и гимнастёрке, перетянутой ремнями. Саид Насыров, с лукавой улыбкой, смотрел на Звездунова, в то время, как по-восточному красивая женщина приклонила на его плечё свою голову. Он понял, что это и была его жена - Таджиниссо.
- Будем обыскивать? - не без ехидства спросил он Звездунова.
Тот, не замети этого, но, поколебавшись, сказал:
- Да... нет! Материала у нас уже достаточно. Сейчас подпишем акт об изъятии вещей. Как это делается, надеюсь, юрист Сухожилов знает лучше меня?
 Когда они все вернулись в комнату, там собралась не то родня Насырова, не то соседи, которые испуганно пялили на них глаза. Со двора вернулись понятые и сообщили, что в палисаднике перед окнами квартиры ничего не нашли, кроме мешка со старыми газетами.
 - Значит плохо искали, - нарочито мрачным тоном ответил Звездунов. - Эта работа требует ума, а не суеты. Ладно, это уже неважно. Сейчас уезжаем. Скажите, чтобы шофёр заводил мотор, а то, как бы пёхом не пришлось топать в гостиницу.
 - До вашей мехмонхоны пешком быстрее дойти, - сказал один из понятых. - Она же в конце этого проулка, а если идти по тропинке вдоль арыка, то и совсем рядом! А на машине надо делать длинный объезд!
 Звездунов пропустил рекомендацию мимо ушей и только сказал:
- Пошли! На улице, разберёмся.
 Когда все вышли во двор, Сухожилов задержался и теперь был один на один, с молчаливо смотрящими на него людьми. Подумал, что напоследок следует что-то сказать семье, у которой сначала забрали кормильца, потом обшарили их жильё. И не важно, кто он их кормилец - оболганный ли гражданин или враг государства.
 Он окинул их взглядом и встретился с глазами Таджиниссо, рядом с которой появилась ещё одна девочка, видимо, младшая.
 Понимая нелепость этой трагической катавасии, всю её беспардонную лживость, он подумал даже не о них, растерянных и теперь брошенных на произвол Судьбы в самой счастливой стране на Земле, а о своей душе, которую на его же глазах и по его же безвольности испоганили. Вот тогда-то он и вспомнил тот мгновенный неприязненный взгляд своего профессора кафедры «Гражданское право», с которым столкнулся на Кузнецком мосту, от которого до Лубянки было рукою подать…
 И пока он, лейтенант НКВД, молча стоял перед ними, в этом уже дотла разорённом человеческом гнезде, много мыслей успело пролететь через его душу, прежде чем их поток оборвал гудок автомобиля.
- Так что же им сказать напоследок? - мучительно думал он. - Ведь не статуи, а люди стояли перед ними. Что? Всего доброго? Или будьте здоровы? Чушь какая-то.
 По рассказам сотрудников НКВД, уходя из семьи врага народа нарочито топают сапогами, хлопают дверью, ибо у врагов народа и семья те же потенциальные враги, а может ещё и похлеще, - в их души уже вселилась идея ВОЗМЕЗДИЯ.
 И тогда он вспомнил, что очень давно, когда он жил со своею бабушкой и возвращался домой, хлюпая от обиды разбитым носом, она говорила ему:
 - Не горюй, Венка, ведь Бог с тобою.
 И он, по щенячьи уткнувшись в её тёплые колени, верил, что Он на самом деле с ним.
 Услышав повторный звук клаксона, он очнулся от своих мыслей и тогда перепуганным и убитым горем людям, не зная, поймут ли они это по-русски, сказал:
 - Не горюйте. Там, где Правда - там и Бог. Кто Богу не грешен - Царю не виноват.
И, не оборачиваясь, вышел на улицу.
-Ты чего там застрял? - подозрительно поинтересовался Звездунов.
Но он ему ничего не ответил...
Когда они выехали на улицу Ленина, майор сказал, обращаясь к шофёру, а также и к понятым:
- Сейчас по дороге заедем на базар и отоваримся дынями… и прочим.
 Как он тогда понял, на Востоке желание гостя - закон, а потому, явившись под самое его закрытие на базар под названием «Зелёный», понятые и продавцы не без подобострастия в своих ладонями перетискали, как упитанных младенцев, не один десяток дынь, прежде чем отобрали самые спелые и душистые. С фруктами было проще всего, а малосольные огурчики Звездунов выторговал за пол цены у русских бабок.
 Набив багажник автомобиля съестным, они прибыли к своей мехмонхоне, как теперь именовал гостиницу Звездунов.
 Когда с помощью понятых они всё втащили в комнату, Звездунов со словами: «даём стране угля мелкого, но. до …х...я» и расслабленно рухнул на свою постель, лежал какое-то время с закрытыми глазами, отдавая в пространство жар своего перегретого азиатской жарою тела.
 Когда день окончательно угас и в распахнутом окне обозначился фрагмент созвездия Большой медведицы, а с гор потянуло прохладой, Звездунов пришёл в себя и, поднявшись с кровати, сказал:
- В общем, денёк сегодня выдался тот ещё. И на экскурсию, будь она неладна, съездили и даже нас как последних ****ей говном окропили. Хуже этого бывает разве что перестрелка! Но это уже последнее дело! У меня такое предложение, - давай не будем затевать на ночь канитель с ужином, примем с устатку по чекушке местного «Арака», трахнем одну дыньку с горячей лепёшкой и на боковую, а завтра суббота и мы отдохнём по полной программе.
 И пока Сухожилов закатывал под кровать дыни и пару огромных арбузов, а в подносы и миски раскладывал виноград, персики, прозрачные от переспелости груши и огромные фахрабадские гранаты, а на подоконник выложил мясистые помидоры вперемешку с фиолетовыми ягодами инжира, Звездунов, как бы уже и очухался и теперь лёжа его рассматривал. Сухожилов хорошо помнит, что это ему не понравилось, и он спросил его:
–Что-то не так, товарищ майор?
– По линии тарбуза-харбуза у тебя получается очень хорошо, – ответил майор, – просто лучше некуда. – Знать не зря я тебя командировал на Выставку. Ишь, ты? Первый раз в Азии, а уже в дынях разбираешься а я, их любитель, до сих пор не могу угадать какая из них в куче лучшая.
– Так, товарищ майор, они же не карты – угадал не угадал. Здесь надо помнить признаки спелости, а каждый сорт имеет свои, о которых мне рассказала экскурсовод на ВДНХ, – ответил он Звездунову, который, перевалившись на бок и подперев голову рукою, продолжал молча смотреть на него, а потом вдруг сказал:
– А я тебя лейтенант подловил.
– Это как понять? – удивился Сухожилов, ощутив неприятный холодок.
– А так! В том деле, которым мы занимаемся, хитрить опасно, себе дороже обойдётся.
–Вы о чём? 
–Я о том, лейтенант, что когда ты увидел в письменном столе Насырова деньги, следовало об этом сообщить, а не прятать от моих глаз.
Странно, но после этих слов он почувствовал, как от стыда вспыхнуло его лицо, а мысль была такая, – оказывается, покраснеть можно и за доброе дело?
 Смущение, в которое тогда ввёл его Звездунов, определённо доставило майору удовольствие, а потому, находясь в состоянии расслабленности, сказал ему:
– Ладно, Авенир Павлович, считай, что я тебе указываю на твои промахи, но помни, всему есть предел. А что касается денег, которые ты хотел им сохранить, то с понедельника они уже им не понадобятся, потому что переходят на государственное обеспечение.
 На это он Звездунову ничего не ответил, но взял на заметку.

 На следующий день он понял, что означает в представлении Звездунова отдыхать по «полной программе». Для этого требовалось, прежде всего, отсутствие его благоверной Перепетуи Заманцевой и наличие хорошего закусона, который им гарантировали небедные командировочные и «Зелёный» базар, а что касалось шашлыка, то он был превосходно изготовлен под кроной чинары силами буфетчика тут же во дворе гостиницы. Добротная еда и гранатовый сок, который через дырочку в плоде, как из клизмы, Звездунов сильными ладонями выдавливал в стакан, позволили ему незаметно надраться сверх меры, но это будет чуть позже...
Субботнее утро началось с того, что ещё, не приведя себя в порядок, они услышали стук в дверь. Когда она полдевятого утра распахнулась, на пороге возник лейтенант в форме офицера НКВД, который стеснительно представился и сообщил, что прибыл по поручению товарища Аблахова для помощи, но какой он не уточнил. Звездунов слегка поморщился от такого навязчивого сервиса, поняв, что Комиссар не желает оставлять без присмотра московскую Инспектуру. Однако Аблахов не учёл того, с кем имеет дело, а потому майор, не моргнув глазом, предложил присесть прибывшему гостю и, восседая на краю кровати и массируя пятернёю волосатую грудь, тотчас его озадачил.
 - Дело в том, - начал Звездунов и при этом аппетитно зевнул, – что «арак» местного производства или по-русски водка, просто говно! – Это между нами, по секрету. Я понимаю, и в Москве рядовая водка не лучше, но там её производят по горькой нужде, - спирт гонят не из пшеницы или ржи, а из гнилой картошки, если не из опилок. Но у вас то - Рай страна. Страна что надо. Чего только нет - и виноград, и урюк, и другие фрукты каких в Москве не в каждом спец распределители можно сыскать. Кстати, у вас не пробовали гнать самогон-первач из дынь? Вы об этом не слышали?
– Нет не слышал!
 Офицер, обескураженный странным началом беседы и сбитый с панталыку непонятным словом «самогон-первач», неопределённо пожал плечами, а Звездунов продолжил:
 - Я смотрю, как приучили ваш народ с эмирских времён Алим Энвер Паши к этому «араку», так и поныне продолжаете его хлебать. Это не дело. К примеру, вчера мы с устатку хватили по чекушке этого «арака», для здоровых мужиков мелочёвка, но вот вам результат - боль в голове, изжога. Слава Богу, что с него не блевали. А... всего-то чекушка, ядрёна вошь. Вот так-то!..
Сухожилову показалось, что прибывший помощник вежливо слушает разглагольствования полуодетого, важного московского гостя на странную для него тему - качества «арака», не понимая к чему этот разговор.
- Вот когда одно время я был в командировке на Дальнем востоке около озера Хасан, в районе залива Посьет - продолжил Звездунов, - так мне удалось отведать рисовой водки японского производства. Называли её так - «саки».
Услышав это слово от русского гостя лейтенант стеснительно улыбнулся.
- Не скажу, что она по своему качеству сногсшибательна, но если не разбавлять её водою, как это делают японцы, то ничего. А в общем так себе. А вот китайский «арак» - вообще оказался вонючкой. Зато настоящая грузинская чача, изготовленная с любовью, скажу вам, - великолепный напиток. В Грузии в каждом селе вёдрами её гонят из винограда. И крепость хорошая и вкус отменный. Кстати вы её не пробовали?
– Да... нет, – насторожено ответил гость. – Я в Грузии никогда не был, а в нашем распределителе при Управлении, только грузинское вино, но его никто не пьёт - больно кисло.
 И он мимикой показал силу его кислоты, потом добавил:
- А если много выпьешь, - в животе крутит. Уж лучше пить «Памир», его ещё называют чернилами, больно красит одежду, если  если прольёшь.
- Понятно, почему кишка кишку бьёт по башке, - заметил Звездунов. - Так и должно быть. Ведь оно стоит в магазине всё лето на полках, так ведь?
- А где же ему ещё быть? – ответил офицер.
- Вот, вот, коллега, всё ясно, - нравоучительно заметил майор, -  сухим винам требуется прохлада подвала, а иначе оно скисает! А где её вам здесь взять коли и в сентябре у вас ещё такая жарища?
Казалось, что изложенная рекомендация относительно сухих вин, а также водки, она же арак, должна была завершить эту интересную для майора тему. Однако он продолжил.
- Вот видите, какая получается досада? Вы уже в зрелом возрасте, а чачи ещё не пробовали. Это серьёзный профессиональный недобор, дорогой товарищ.
Потом последовала длинная пауза. Лейтенант, было решил распрощаться поскольку понял, что прибывшие московские гости определённо малость не в себе и в его услугах не нуждаются, как Звездунов продолжил:
- Если хотите познать качество грузинской чачи, то оставьте мне ваш домашний адрес, и я вам её в бидоне с проводником пришлю на пробу. К тому же мы здесь не в последний раз, – добавил он многозначительно. Ещё не раз приедем!
 Офицер заулыбался, потом достал записную книжку и чётко написал: Сталинабад, улица Путовская 10 , вырвал станичку и передал Звездунову, потом в сильном смущении приложил руку к сердцу в знак глубокой благодарности за будущий подарок.
Наконец, Звездунов поднялся с кровати, достал из своего чемодана свежую рубашку и, подойдя к зеркалу, стал её надевать, одновременно рассматривая свою физиономию.
 - Определённо, на лице заметно притомление, - задумчиво сообщил он Сухожилову и гостю, проведя ладонью по своему небритому лицу. - А вообще, дорогой товарищ, учтите на будущее - вы, как работник следственного отдела, обязан знать вкус, достоинства и недостатки всех наших алкогольных напитков. Это очень важно в нашей оперативной работе.
Лейтенант напряжённо слушал непонятную отсебятину, не понимая, что от него хотят. Вот тут то Звездунов и выдал.
- Надеюсь, у вас в столице имеется свой винный завод?
- Да, да! - ответил офицер, радостно заулыбался, поняв, что эта странная тема, наконец, исчерпана московским гостем. - Очень хороший завод, вино хороший, директор хороший, товарищ Музафар Каримов.
 - Вот и замечательно! Коли вы уже пришли, у нас будет к вам небольшая просьба - нельзя ли на винзаводе раздобыть молодого виноградного вина - не портвейна или там столового, а что-нибудь полегче, послабее? Качество креплёных вин Азии я, однажды, наблюдал в Туркмении. Какие-то молодые шутники в кепках, мать их дери, напоили на потеху таким пойлом бедного верблюда. Как вы думаете, коллега, что стало с бедным животным?
 Звездунов строго и без улыбки смотрел на растерявшегося гостя, у которого от напряжения на лбу начали выступать капельки пота.
- Каково ваше мнение? - продолжал Звездунов странной белибердою глушить коллегу таджикского НКВД.
- Верблюд умер? Да?! -осторожно спросил он майора.
- Нет, не умер. Но бедное животное так рвало, так рвало. Впечатляющая была картина. Я с тех пор портвейны в рот не беру.
 Потом помолчал и подытожил:
- По моей настоятельной просьбе, этих бездельников хорошо проучили. Теперь они усиленно копают в туркменских песках канал имени своей родины. Надеюсь, что при виде корабля пустыни они каждый раз поминают Аллаха! А как сказано в Коране, - «Аллах не только велик, но и справедлив»! Или не так?
 Офицер пожал плечами и, смущённо улыбнувшись, ответил
 - Я Коран, товарищ майор, не читал.
 - Молодец, что не читал! А вот мучить благородное животное и без Корана не положено.
 Он понял, что Звездунова понесло и вся эта отсебятина, ни весть откуда появившаяся с похмелья в его голове, есть только способ подготовить свой «объект» для какого-то дела. Так оно и вышло. Конечный разговор был таков. На вопрос Звездунова, - можно ли раздобыть молодого вина на заводе, офицер ответил, что попытаться можно, на что с молодецким задором майор ему впарил:
 - А чего тут пытаться? Берите машину, это важно для понта и прямиком к администрации завода. Мол, так и так, требуется немного молодого вина для ответственных товарищей из Москвы. Насчёт денег не стесняйтесь - я плачу. И потом нашему ведомству отказа быть не может. Или вы в этом сомневаетесь?
 - Нет, нет,- скисшим голосом ответил посланник от Аблахова и, по-военному попрощавшись, исчез за дверью.
- Помяни моё слово, - сказал Звездунов, - сейчас он будет связываться с Аблаховым. Мол, турнули меня наши гости на винзавод. Что делать? А Аблахову куда деваться? Так что, считай, до полудня мы свободны, а потому предлагаю проветриться на базар.
 - Но у нас вроде всё есть, - ответил он ему. - Понятые вчера расстарались во всю.
 - Да хрен с ними с понятыми, подкупим ещё малосольных огурчиков, да квашенной капусты, а из фруктов дюже великолепны фахрабадские гранаты добавим, таких я не видел даже в Кремлёвской распределиловке. А потом, лейтенант, где ещё можно увидеть такой развал красоты, как не на восточном базаре? По опыту знаю - пузо можно насытить жратвою, а глаза красотою никогда. Так что радуйся, Авенир Павлович, что можем мы это видеть во здравии. Так что пошли..
 Ещё не было и двенадцати, когда, возвращаясь с базара, о гружёные покупками, они увидели во дворе гостиницы автомобиль, около которого стоял «посыльный» и водитель.
- Как успехи? - бодро спросил их Звездунов, когда они подошли к ним.
 Офицер улыбнулся:
- Директор Каримов хороший человек. Всё понял. Привет передавал. Только спросил, какое вино требуется - белое или красное? Я на всякий случай сказал - того и другого только самого свежего. Неправильно сказал, товарищ майор?
- Да нет, молодец, очень  правильно и спасибо!
- Только оно не в бутылках, а налито прямо из бочки в бидоны! Это плохо? Да?
- Нет! - рассмеялся Звездунов, – это даже ещё лучше. Молодец, спасибо за находчивость!
Офицер головою показал шофёру, чтобы тот внёс бидоны гостям в номер. Когда они вошли в комнату, шофёр поставил их около тумбочки и тотчас вышел. Офицер стоял, как бы ожидая дальнейших указаний, но вместо них Звездунов пригласил его к столу. Тот скромно присел на край стула.
- Вас как звать? - обратился он к офицеру, забыв, что тот уже им представлялся.
- Анвар Хамидов.
- Так вот, товарищ Анвар, давайте вместе от пробуем молодого вина. Надеюсь, вы не возражаете? Только, для начала, всё же перельём его в графины. Такой напиток требует уважения. Авенир Павлович? Не откажи в услуге сходи к дежурной и попроси пяток графинов. И ещё, - если во дворе жарят шашлык, то попроси, чтобы поднесли пяток шампуров.
 Пока он разыскал дежурную и получил под расписку графины, потом во дворе их ополаскивал под водопроводной струёй, и организовывал шашлык, у Звездунова с лейтенантом, видимо, продолжалась познавательная беседа, конец которой он и застал.
- Кстати вы не узнали, из каких сортов винограда оно изготовлено? - спросил он лейтенанта.
- Вот это светлое, - сообщил Анвар, - может из «Джауса» с добавлением розового «Тойфи», а красное, может быть из чёрного винограда «Тагоби»…
 Звездунов ловко и с явным удовольствием тонкой струёю перелил вино из бидонов в графины, потом из тумбочки достал три гранёных стакана и наполнил стаканы для начала белым.
- Ну, что же, товарищи офицеры, - сказал Звездунов, поднимая свой стакан с вином, ; предлагаю тост за наше с вами здоровье.
 Они выпили, закусив виноградом, но Анвар только половину.
- Вы что же, лейтенант, не до конца? По русскому обычаю первый тост, да притом за здоровье, пьют досуха И потом вы же сегодня, как я понимаю, не на службе?
 Звездунов пристально и с ухмылочкой посмотрел на него. Анвар смущённо опустил глаза, допил остаток вина и хотел уже встать из-за стола, как майор сказал:
 - Не торопитесь, Анвар Хамидов, не торопитесь и запомните - между первой и второй перерывчик небольшой. Так что присаживайтесь.
 Звездунов опять разлил по стаканам вино, но уже из другого бидона - красное. Малость его, пригубив, Звездунов обратил внимание компании, что в вине уже образовался приятный газок.
- Ещё немного выдержки, - заметил он, – и оно пойдёт, как шампанское, и даже будет лучше. Прелесть напиток. Храни его на холоду - цены ему не будет А что? Пожалуй, оно будет круче «Киндзмараули» или той же «Хванчкары», вот только в течение недели, двух! А потом превратиться в уксус, а если успеют добавить спирта - вот тебе и «Портвейн» или азербайджанская «Акстафа»!
 Выпив по второму стакану, все пришли в тёплое благостное состояние, а тут постучали в дверь, и повар внёс шашлык и поинтересовался, не желают ли гости ещё жареной в масле форели?
– Рыба это хорошо. Пойдёт нам под белое вино, - ответил  майор и вновь налил красного вина и просил угощаться.
- Вы, Анвар, не стесняйтесь. Чувствуйте себя как дома. Считайте, по случаю встречи офицеры устроили маленькую пирушку. Разве плохо? Предлагаю тост за ваш трудолюбивый народ, который денно и нощно корячится на хлопковых полях во славу победы Коммунизма во всём Мире!
–Это как корячиться? – не понял лейтенант.
– Как? В поте лица своего. Вот что, Анвар, - уже совсем по-приятельски обратился к нему Звездунов, - то, что я сейчас скажу, можешь на это не отвечать. Своё мнение оставишь при себе.
 Анвар напрягся в ожидании очередного боевого задания.
– Акбар Насратуллаевич прикомандировал тебя к нам на весь этот и завтрашний день для помощи? Верно?
 Звездунов понимающе улыбнулся, и продолжил:
- Передай ему наше большое спасибо. А поскольку я, Инспектор и выше вас званием, а товарищ Аблахов не мой начальник, то своим распоряжением я разрешаю вам отправиться домой. Наверное, дел там тоже хватает? Не так ли? Всё же семья, дети. Кстати, сколько их у вас?
- Четверо.
- Тем более.
- Рахмат! Спасибо! - ответил Анвар и улыбнулся.
- Ну, коли рахмат, тогда ещё посошок на дорожку!
- Это как? Какой посошок?
- По-вашему это всё равно, что - рохи сафед! Счастливого тебе пути!
- Понял, - ответил Анвар Хамидов, потом рассмеялся и с удовольствием подставил свой стакан под рубиновую струю вина, изливающуюся из графина…
 В этот момент без стука распахнулась дверь, и повар внёс на подносе жаренную в масле форель, отчего та была цвета тусклого золота. Звездунов, приятно удивлённый столь аппетитным видом блюда, не преминул тот час присоединить к развернувшейся попойке не только лейтенанта Каримова , но уже и повара, для чего Звездунов из своего походного баула достал литровую алюминиевую кружку и, наполнив её белым вином, всучил ему в руки и предложил тост за здоровье истинного мастера своего дела, которым оказался товарищ Джалол Садулаев. Потом было ещё два повтора, после которого Джалол, вежливо поблагодарив гостей, покинул это торжество относительно твёрдой походкой, что указывало на его хорошую алкогольную закалку, когда он удалялся на своё рабочее место для плова и шашлыков. А вот лейтенанта Хамидова изрядно развезло.

Когда все ушли, Звездунов подошёл к окну и распахнул его. Тёплый сухой воздух заполнил комнату. В окне через пожухлую листву дерева, обозначилась яркая синева небес, а в мглистом тумане вдалеке голубели горы...
 Приближался вечер, проживающие командировочные разошлись по своим делам, а потому в гостинице было тихо, даже шум с проспекта имени Вождя всемирного Пролетариата не был слышен. На душе было благостно и спокойно, а созерцание на столе винограда, розовощёких, нежно опушённых персиков, рубинового свечения нутра разломанных огромных гранатов и вина в графинах убеждало человека в том, что Жизнь и в самом деле прекрасна.
 - Ермил Семёнович, вы действительно пришлёте Анвару чачу? - ради смеха поинтересовался он у майора, - понимая, что это с его стороны была шутка.
- А почему нет? – серьёзно ответил Звездунов. - Если хочешь, чтобы нацмены к тебе относились уважительно, умей держать своё слово. Это, во-первых. Потом может случиться, что здесь мы не в последний раз – это, во-вторых! Вот приедем в Москву, зайду к Мамуке Пирадзе, есть у меня такой приятель, а у него эту чачу отец в Грузии по-чёрному гонит из под полы на продажу, и попрошу, чтобы с проводником переправил в Москву, а потом я до Сталинабада тем же манером.
 Он помнит, что, услышав это рассуждение рассмеялся:
 - Так пока поезд будет трюхать сюда шесть суток до Сталинаабада, то хорошо, если Анвару передадут хотя бы пустой бидон из-под чачи!
 - Да нет, - ответил Звездунов, даже не улыбнувшись. – Может, ты слышал историю, как плотники угостились помидором на даче маршала Ворошилова?
- Нет. Не слышал.
- Тогда мотай себе на ус, - сказал майор и продолжил. - Не знаю то ли это была его личная идея или его холуёв, но дело случилось такое.
 По мартовскому времени, два плотника работали в его оранжерее, а там уже очень аппетитно созревали помидоры. Один из мужиков в обеденный перерыв и посоветовал другому угоститься помидорчиком.
- А разве можно? – спрашивает тот
- А почему нет? Это же всё народное и мы народ, и наш Климент Ефремович тоже из наших. По молодости из хлева и навоз лопатой выкидывал, и паровозы от копоти тряпкой чистил, а попробовать один помидор с устатку, да за здоровье нашего любимого маршала, да что тут такого? Мы ведь тоже красноармейцы хотя и в запасе, но на Гражданской войне под его командованием не мало лиха хлебнули.
 - Ну и что, - съели?
- Съели, и даже с сольцою. Один на двоих, а заодно и получили срок - любитель дармовщины десять лет лагерей, а другой пять за то, что не удержал руку лихоимца.
 - А что они были в оранжерее на счету, что ли?
 - Может и не на счету, да чьи-то сучьи глаза за ними подглядывали. Так что, Авенир Павлович, пассажиры до Сталинабада могут и не доехать, а моя чача непременно прибудет. В этом я уверен...
Хороший был день. Может, тому причиной было молодое вино, которое освободило его от всех смурных мыслей и оставило только радость. Наверное, тоже ощущал и Звездунов, который и предложил перед ужином прогуляться, пока в столовой по второму заходу будут раскочегаривать мангал для шашлыков…
 Они прогуливались по малолюдной улице, похожей скорее на парковую аллею, слушали верещание птиц в высоких кронах деревьев и журчание воды, которая струилась в арыке по краю тротуара. Шагали они молча, каждый при своих мыслях.
 Осенний вечер короток и, когда оранжевый диск солнца опустился за далёкие холмы, там, где они были днём - за Гиссар, не прошло и десяти минут, как небо высветилось уже звёздами.
 И опять его мысли вернулись к аресту Насырова, а точнее к той страшной, слепой и беспощадной Силе, которой и названия то нет. Сказать, что приехали злодеи из Москвы, чтобы проконтролировать работу местного Управления НКВД? Но разве майор Звездунов злодей? Да нет. Тогда кто же? Комиссар Аблахов? Но тот даже толком не знает в чём таится вина Насырова.
 И по мере того, как он пытался найти имя этой Силе, душу начала заполнять хмарь. Опять вспомнилась и растерянная улыбка Насырова, и его жалкая надежда, которая теплилась в его глазах, что офицер НКВД по-человечески в чём-то поможет его семье, которую он, не желая того, подставил под удар этой Силы…
 Когда по ночной прохладе они вернулись в гостиницу, от праздничного настроения не осталось и следа. Вскорости, улыбающийся, вежливый повар уже на правах друга принёс им в номер шашлык и свежие лепёшки, только что извлечённые из тандыра. Это не изменило настроения - на душе оставалось по-прежнему погано. Звездунов это заметил, а потому, наливая вино в стаканы, спросил:
- Что-то ты приуныл, лейтенант, или какие мысли одолевают?
Так оно и было. А мысли были простые, не предупредить ли жену Насырова, что в понедельник её с детьми отправят навсегда на земли не очень обетованные для человеческой жизни или махнуть на это рукою - какое до этого моё дело?
 Он знал, что коммунистическая Диктатура постулировала - жёны и дети врагов народа те же потенциальные враги и даже круче - по человеческому естеству они обозлёны на Советскую власть, из чего и следовала их изоляция. Конечно, не в тюрьмы, а высылка в места, где климат суровый, снабжение едой хуже некуда, а тяжёлой работы под присмотром навалом. Это ещё хорошо, если она была, но её могло и не быть!..
 Хотя и молод был он в ту пору, а понял, - если сейчас струсит, то до конца дней своих будет его тревожить и грустная улыбка Насырова и глаза его жены, устремлённые на него, лейтенанта НКВД.
 Каким-то внутренним чутьём он понимал, что в первом случае он рисковал только своим телом, во втором же своей душою. И теперь мучительный выбор был за ним.
 - Ты, лейтенант, налегай, - бараний шашлык хорош, пока он не остыл. Помни, - красное вино да ещё с газком - к мясу в самый раз. Мне что за тобою ухаживать надо? - озаботился Звездунов и вновь налил вино в стаканы, и, отпив половину, вцепился крепкими зубами в мясо на шампуре…
- А ты хоть и молод, а не промах, - утирая платком губы, задумчиво произнёс майор и, сдавив предварительно намятый гранат и, сделав в нём штопором дырку, мощно как из клизмы прыснул из него соком в стакан с нарзаном, – недаром мне тебя рекомендовали в стажёры, как человека, не лишённого изобретательства. – Такие в нашем Наркомате на вес золота.
- Это вы о чём? - не понял он.
- Ну, как же? Или забыл, как ты ловко вонючкой выкурил из кабинета своего коллегу, Моню Утропова, чтобы тот не шарил по твоим папкам? А ведь тебе хотелось с ним сблизиться? Или я ошибаюсь?
 Звездунов замолк, ожидая, что он ему ответит. Но ответа не последовало, и он продолжил:
- Ты, лейтенант, …запомни, - не ищи среди нас друзей. Их нет... и быть... не может! А Липкович с его обшариванием твоих ящиков это тебе урок.
 – Это кто такой? – удивился он.
 – Да твой Моня! Он только по отцу Липкович, а по матери Розенталь.
 Звездунов по-пьяному задумался, потом продолжил:
- Не в то Ведомство тебя занесло ветром. Здесь каждый сначала за себя, если не глуп,… потом за страну, а точнее за ПАРТИЮ с её вождями, а что останется, то... за Правительство. Понял. Это ведь тебя подсадили к нему в кабинет для проверки, да только ты классно ему зубы обломал. Ой, классно! А ведь какой матёрый был этот Моня, не дай Боже! Многих он отправил в бессрочный отпуск. Не просёк он только тебя, юрист, и сам напоролся как курица на шампур.
 И Звездунов со звуком продемонстрировал как это выглядит.
 - А теперь, как говорят моряки, его списали на берег.
 - На пенсию, что ли? Он же ещё молодой?
 - Ну, если тебе так понятнее, считай, что на пенсию. - Я тебе, Авенир Павлович, всё это говорю к тому,…  чтобы ты держал ухо востро, ох, как востро. И никогда никому не доверял. Мне можешь.. Спросишь почему?.. Отвечу. Я знаю кто с кем, кто за кого и даже, кто завтра претендент... на эту пенсию. У нас, как на стрельбище, - в десятку не вмазал, отдай пистолет другому, а ты больше не нужен... Всегда делай вид, что прост, доступен, не жаден. Жадность не только фраеров губит. Это ты всегда помни. Никогда, ради Бога, ничего не бери для себя, - даже если это тебе будут всучивать по Закону. Заруби на носу – всякие привилегии от власти по закону  тоже воровство, - только узаконенное ею, причём только для себя... Тогда ты будешь для неё вроде юродивого, а их на Руси может, и не любят,… но жалеют.
- Это что же, всегда нос держать по ветру, что ли?
 Звездунов засмеялся, тяжело поднялся из-за стола, пошатываясь подошёл к подоконнику и, прихватив пару бутылок нарзана, вернулся обратно.
 - Хороший ты мне вопрос задал, Авенир Павлович. Чтобы держать нос по ветру много ума не надо. В нашем деле важно другое - уловить не тот ветер, который сейчас твою лысину холодит, а тот маа... ленький сквознячок, который пока тебе ещё только ноги обдувает. Вот он то и может, со временем, быть тем шквалом, который тебя и сметёт, коли не успеешь вовремя посторониться. Понял? В Москве есть такие дома для вечного отдыха наподобие «Бутого» или «Мосрентгена».
- А что? Уже где-то уже наметилась эта позёмка?
Майор налил нарзан в стакан и подбавил для остроты гранатового сока и, как бы размышляя над ответом, сообщил:
 - Наш Наркомат, к твоему сведению, так устроен, что ты всегда на семи ветрах, а потому сам соображай.
«Значит и там, на верху идёт грызня», - подумал Сухожилов про себя, - «каждый готов сожрать другого? – Ради чего? Вот в чём вопрос! Пожалуй, прав майор. Ведь был же Нарком Ягода - эдакий плюгаш при огромной кобуре на боку, а его как пыль смахнули вместе с приспешниками. Даже пепла не осталось. Теперь вот Ежов тоже Нарком и его со временем туда же? Так что ли? А вот майор Звездунов ухитряется всегда быть, как бы при деле и ни кому не мешать.
 Сформулировав таким образом вопрос, он и спросил майора:
- Хорошо, а как уловить этот, кладбищенский сквознячок?
- Да очень просто, - ответил он, - если на твоих плечах голова, а не кочан капусты! Но и при хорошей башке нужна наблюдательность и память.
 Звездунов засмеялся.
- Я сегодня добрый, а потому подарю тебе главный секрет нашей профессии, может на чёрный день тебе и пригодится - умей внушить всем, что у тебя нет… «ахиллесовой пяты». Вот нет… и всё тут.
 Звездунов пьяновато рассмеялся.
Занятый своими мыслями Сухожилов не особенно вникал в менторские советы своего начальника, тем более, что он, наконец, принял опасное для себя решение – предупредить жену Насырова и посоветовать ей уехать с детьми из города и как можно скорее. В эйфории от молодого вина ему даже показалось, что такой поступок будет достоин всякой похвалы.
- Даже если её муж и враг Народа, - размышлял он, - то дети всё равно не отвечают за своих родителей? Ведь так гласит Закон коммунистического государства? Зачем же тогда окончательно пускать в распыл эту семью? Или это происходит от страха за содеянное? А тогда получается, что Царь-батюшка Александр III, казнив народовольца и члена террористической организации «Народная воля» Александра Ульянова, поднявшего на него руку, должен был уничтожить под корень всю семью Ульяновых?! А между тем за его дела их не только не сослали в какую-нибудь морозную сибирскую глухомань, но даже не отобрали ни дома, ни прибыльного именьица, которым они владели. Да чего там собственность, - если даже директор гимназии, где учился Володя Ульянов, будущий Премьер министр Российского правительства Фёдор Керенский не позволил его исключать из гимназии, а его мать продолжала за мужа получать государственную генеральскую пенсию! Вот тебе и кровавый государь Значит, он не боялся бомбометателей, так что ли? А кого эти боятся?
 Может быть, картаво произнесённая будущим Вождём всех Народов фраза «мы пойдём другим путём» и обозначила этот Путь русским людям - одним на эшафот, не известно за что - другим, как семье Насырова, на вечное поселение в сибирскую холодрыгу или в жаркие пустыни Казахстана? И тоже неизвестно за что. Стало быть, ТРИУМФАТОРЫ Октябрьской революции усекли, - если дать послабление народу России, то за совершённое над нею  преступлениями им придётся последовать в такой же подвал, в каком они пресекли жизнь последнего государя Императора и его семьи?
От этих мыслей, его душа вздыбилась в той безотчётной человеческой храбрости, которую дарует только молодость и молодое вино…
- А чего мы пьём только красное? Может, перейдём на белое вино? - предложил он Звездунову. - Тем более под жареную форель это то, что надо?
- Да ты никак меня... споить хочешь? - подозрительно спросил его Звездунов.
- Почему, Ермил Семёнович? Завтра воскресение - отоспимся, а потом это же не водка!
 И он налил полный стакан Звездунову и себе, но только половину.
- Чувствую, лейтенант, что у тебя... созрел тост! Угадал?
- Так точно, Ермил Семёнович, предлагаю выпить за здоровье вашей жены Перепетуи Глебовны!
Звездунов как-то странно хмыкнул, а потом спросил:
- Ты, Авенир Павлович, не слыхивал не то анекдот, не то народное наблюдение - какую жену лучше иметь красивую, да не очень верную тебе или так... себе, зато преданней не бывает?
- Нет, не слышал.
- Тогда слушай. На это имеется такое мнение... специалистов - лучше пить коньяк в компании, чем водку в одиночестве!
Сказал и рассмеялся. Тогда ему показалось, что смех у майора был невесёлый, а потому он осторожно ответил:
- Надеюсь, это не имеет отношения к Перепетуе Глебовне?
- Надеюсь, - ответил майор и добавил, - «надежды... юношей питают, отраду старцам... подают», а я уже, увы, не юноша. Но за тост... спасибо!
 Звездунов тяжело вздохнул, медленно выпил вино и закусил золотистой с хрустинкой рыбой. Потом неловко, по-пьяному достал из брюк носовой платок и вытер им губы.
- А теперь налей по полной и я... тебе что-то… скажу, точнее… намекну.
 Когда он наполнил стакан майору, а себе опять меньше, Звездунов неуверенно взял его, потом икнул и только после этого  сказал:
 - Возможно, ты юрист, прав... в чём-то мне мало понятном,.. только вот... чувствую я, этой правильности в тебе ещё слии... шком много, слишком.
 Звездунов смотрел на него пристально, и ему тогда показалось, что у майора пьяна только его плоть, а в глазах просматривалась не затуманенная выпивкой ясность мысли. Он опять икнул, опять достал из кармана носовой платок, вытер губы и вспотевший лоб.
- А это тебе может доорого... стоить, а дороже жизни уже ничего нет. Правда, ходят слухи, что... дороже её... есть ещё твоя Родина, но это... особый вопрос, особый,.. потому что однажды ты с неё уйдёшь в небытие. Тогда, что считать Родиной, Земной шар?.. Или продуктовый распределитель на Лубянке... с Елисеевским гастроном в придачу... на Тверской, куда ты прикреплён, или разорённую дотла русскую деревеньку? Вот так-то.
 Звездунов замолчал, поняв, что его мысли потекли в нежелательную для него сторону, а потому сказал:
- Но я не об этом, Авенир Павлович. Думаешь, что если ты утаил от сыскных глаз деньги, то совершил... смелый поступок? Нет... За тобою следом непременно направят других ищеек, они то... и уличат тебя в сокрытии, а точнее в нарушении... Закона, а значит и... в соучастии. Понял.
 Звездунов пьяно поднял палец к потолку и повторил:
 – В соо....участии... А может, ты ещё только догадываешься, что за этим следует, когда при допросе человек слышит хруст своих костей... в дверных притворах? На нашем языке это называется... цыплята табака, которое переходит в кровавое... сациви. А это ещё только... самое начало… следствия. Так что... помни, лейтенант, - с признанием человека своей вины в нашем счастливом... Отечестве, боюсь, никогда не было и не будет проблем - нет... проблем. Можно ещё устоять против «дыбы», но только не против... голодных крыс, которые облепят живот и лицо связанного человека. Ты можешь? Я, лейтенант, точно не смогу. А что вещает... по приказу Сталина наш Генеральный прокурор Советского Союза – Ягуар Вышинский? Признание... царица доказательств! Вот так-то. А ты, парень, нёс какую-то ахинею насчёт понятых?.. Эх ты деревня…
Звездунов даже приподнялся на стуле и указательным пальцем пьяно покачал в воздухе и повторил:
 – А потому с дознанием у нас и нет... проблем. Вот за то, чтобы ты не совершил такой промашки... и выпьем.
 Поставив на стол стакан, тыльной стороной ладони вытер губы и добавил:
- И помни... про свою ахиллесову... пяту. В другой раз рядом может оказаться душее… вный коллега, который и будет твоим... гробоо…копателем. А теперь, лейтенант, я отвалю... спать.. Укатали Сивку крутые горки…
 Звездунов неловко вышел из-за стола, который зашатался, нетвёрдыми руками снял пиджак и аккуратно повесил его на спинку стула, после чего с хрустом сел на край кровати и закурил.
- Пойду во двор проветрюсь, - сказал он Звездунову.
- Валяй, …юрист. Только оружие... смотри... не прошлёпай.

 Он помнит, что было ещё не поздно. Вернувшиеся на ночлег командировочные разошлись по своим комнатам и теперь устраивали ужин «по холодному». Понятно, что в его финале всё сводилось к выпивке со знакомыми или просто с постояльцами, а потому были оживлённые разговоры, хлопанье дверей и хождение по коридорам друг к другу.
Он спустился на первый этаж и вышел на крыльцо. Во дворе пахло дымом – повар в казане дожаривал кому-то остатки рыбы. Он хотел на чёрном небосводе отыскать созвездие Большой медведицы, но вершины деревьев её закрывали, зато в полном блеске над ним сияло созвездие Кассиопеи.
 Несмотря на предостережение Аблахова о холодной ночи, воздух на редкость был тёплым и потому для него приятным. Может быть, оттого, что вырос он в краю, где и по летнему времени не жарко, а зимы длинные…
 Ещё мальчишкой, в промозглое ненастье, лёжа на тёплой печке, он мечтал о жарких странах, в которых много солнца и тепла. Таким местом ему всегда мерещился Крым. Тогда, в подступающей дрёме и уютного пения запечного сверчка, ему казалось, что уже сами слова - Коктебель, Мисхор или Симеиз пропитаны теплом длинных, солнечных дней, запахом роз, белыми гроздьями акации и горной лаванды. К его огорчению, ему редко снились такие города, в которых он никогда не был и, в которых ему не суждено было жить.
 Таджикистан был первой страною в его жизни, где ему было хорошо и от обилия солнца, и тёплого сухого воздуха, пропитанного золотистой пылью долин и гор.
Отойдя от крыльца, он присел на скамейку. Вечерняя прохлада, которая медленно спускалась в город из горных ущелий, приятно освежала ему лицо и растормаживала мысли. Предстояло разработать операцию оповещения жены Насырова, но так, чтобы никто не подумал, что это было делом его рук.
Сложность была в том, что он не мог пройти незамеченным в квартиру Насырова.
 Во-первых, в воротах дома, посменно, дежурили охранники. Правда, как он успел заметить, в их «дежурке» имелся топчан с тюфячком, а под рукою всегда гостеприимный горячий чай. Поглядывая через окошко на входящих во двор жильцов, которых они хорошо знали в лицо, они могли спокойно восседать на нём с пиалою в руках или предаваться беседе. Из этого следовало, что высокопоставленные жильцы этого дома были им до «Фени». Однако, при случае, они могли подтвердить, что некий лейтенант сюда заявлялся.
 Можно было снять форму и облачиться в лёгкие брюки и летнюю рубашку и, минуя охрану, по-мальчишески, сигануть через забор во двор, а там уже на месте сообразить, что и как. Но это было опасно, потому что если он «засветится», то не только до предела осложнит жизнь семье Насырова, но и сам может, последует за ней. Была мысль и о Звездунове, которого своей выходкой он подведёт  бы под «монастырь», чего он тоже не желал.
- Придётся проходить через «дежурку» в своей форме сотрудника НКВД, - решил он.
 Но это было допустимо лишь при условии, что охранник не увидит его, уходящим из этого дома.
 - Не будет же он в случае допросе утверждать, что когда лейтенант пришёл, он видел его, а вот как ушёл, - нет. Для этого нужно быть уж совсем дураком. Проще сказать нет, не видел, а на нет и суда нет.
 Он мысленно оценил качество забора, окружавшего дом, и подумал, что ребятня непременно проделала в нём дыру, чтобы иметь короткий путь со двора на соседнюю улицу, где жили их приятели. Только, как найти её во тьме ночи?
Он вернулся в свой номер. Звездунов спал, откинув с тела одеяло и, судя по храпу, спал крепко. Теперь он был свободен.
 Но только он зашагал по коридору к выходу, как распахнулась одна из дверей, и двое уже изрядно подвыпивших постояльцев с радостью ребят «своих в доску», встав поперёк его дороги, стали приглашать московского гостя к себе на дружеский ужин. Это было совсем некстати.
 Как он не убеждал их, что они уже не только от ужинали, но и хорошо выпили и что его товарищ уже спит, они и слышать ничего не хотели.
Однако он подумал, что его излишнее упорство будет не так понято, и решил согласиться посетить их компанию, но ненадолго, соврав, что рано утром у них важное дело. К тому же, он решил, что это пьяное застолье в случае чего можно будет приспособить для своего алиби.
 Когда распахнулась дверь, и он вошёл под эскортом новоиспечённых знакомых, как он потом понял, двух лейтенантов, то в сизом, от табачного дыма воздухе, узрел довольно разопревшую от возлияния водки компанию офицеров. Обилие снеди на столе и её разнообразие говорило, что чревоугодие занимает в их жизни не последнее место.
 Чуть погодя он узнает, что эта компания - кто из Куляба, а кто из Ходжента и Ура Тюбе прибыла в столицу Республики на очень важное совещание, на котором с докладом должен был выступить представитель Наркомата Внутренних Дел, то есть майор Звездунов.
 Появление одного из сотрудников Центрального аппарата НКВД было встречено ими с большим интересом, что незамедлительно вылилось в тост - за встречу на таджикской земле. Тот час от виночерпия, который сидел справа от Сухожилова, подплыла пиала с водкой, а слева уже пододвинули косу с катыком ; творог с мелко нарезанным укропом…
 Как не было противно глотать тёплую водку после игристого вина, пришлось поддержать гостеприимство хозяев.
 Потом поднялся высокий красивый таджик, как он понял в этой компании самый старший по чину, и предложил дежурный тост за здоровье Отца всех Народов, товарища Сталина, который в этот вечер наверняка не раз уже повторялся. Все дружно поднялись в пьяном экстазе. Начался гвалт. Когда все утихли, кто-то предложил, что бы несколько слов произнёс и их дорогой московский гость.
Он не стал отнекиваться. Поблагодарил кивком головы старшего по званию за эту возможность и, поднявшись с пиалой в руке, сказал, что хотел бы выпить за здоровье всех граждан этой красивой республики именуемой Таджикистаном, за сидящих за этим столом коллег по работе и за братство наших народов. Добавил, что к тому же славяне и таджики могут считаться ещё и братья по крови, как единственные индоевропейцы в Азии, если не считать ещё иранцев с их Хафизом и Омар Хайямом!
 Старший по званию, оценив восточную галантность гостя, а так же всеобъемлемость сказанного, благосклонно заулыбался. Кто-то даже темпераментно захлопал в ладоши, кто-то рванулся к бутылке с водкой, чтобы ещё добавить за такие хорошие пожелания. Но тут распахнулась дверь. И сам шеф-повар столовой, с лицом, озарённым торжеством, внёс на огромном блюде, источающую тепло белоснежную пирамиду ароматного плова, украшенную янтарными кусочками распаренной айвы. А потому дальнейшее возлияние спиртным, по обычаю народа, было уже нежелательным.
По тому, как сразу же возникла тишина, он понял, что на Востоке плов это больше чем еда - это культ.
 Кто-то стал есть, используя пальцы, как это делали и тысячу лет назад их предки, когда на Земле процветало Государство Сомонидов, а кто ложкой. Ему, как и русскому, предложили её.
Потом ему не раз придётся угощаться этим восточным кушаньем. Наверное, этот плов был не хуже и не лучше других, но на всю жизнь в его памяти осталось творение именно этого повара. Съев несколько ложек, искренне похвалив его качество, извинился, за то, что не может быть более в гостях, и вежливо откланялся...
 Он хотел выйти на крыльцо, но вовремя увидел, что у двери появился столик, за которым сидел ночной дежурный, точнее ночной охранник.
 - Этого ещё не хватало - подумал он про себя и, чтобы его не заметили, быстро завернул за угол коридора, в конце которого было окно.
Сейчас там было темно. Он подошёл к нему и попробовал открыть, однако к шпингалету присохла краска, и он не поворачивался. Достав перочинный нож, Сухожилов стал осторожно отскабливать присохшую краску, воровато оглядываясь и прислушиваясь. Наконец, шпингалет повернулся, он приоткрыл окно и выглянул наружу.
- Была, ни была, - решил он, легко прыгнул на подоконник и мягко соскочил на землю, прикрыв за собою окно.
На улицу Ленина он вышел никого не встретив, что посчитал хорошим знаком. Когда подошёл к дому Насыровых, то внимательно огляделся. Больше всего он боялся свидетелей. Но улочка, к которой примыкала проходная, была безлюдна.
- Ну, с Богом, - сказал он про себя, распахивая её дверь.
Охранник сидел на скамье и ужинал. Из большой косы ловко забрасывая в рот ложкой скользкие макаронины лагмана. Неожиданно увидев перед собою строгий лик офицера да ещё в форме сотрудника НКВД, да ещё русского, он суетливо встал, ожидая замечания. Однако Сухожилов этого не сделал, а в следующее мгновение понимающе улыбнулся и подмигнул, мол, чего в нашей жизни не бывает, и уже приложил руку к грудному карману гимнастёрки - жест, говорящий - вот мои документы. Но в благодарность за понимание жизненных тягот, дежурный радостно ему махнул рукою, как бы говоря, - проходите мы же свои.
 В доме кое-где светились окна. Хотя по осеннему времени еще было не поздно, но двор был тревожно пуст. Тогда он и подумал, о деснице советского Правосудия, которая опустится не только на одного Насырова. От этого на душе стало опять муторно.
«Никак трезветь стал?» - подумал он про себя.
Подойдя к знакомой двери, он негромко в неё постучал и тут же заметил, как сильно забилось его сердце.
«Ну, открывай же! Открывай!», - жарко металось в его голове. « Торопись!»
Рядом вдруг скрипнула дверь другой квартиры. Он замер, чувствуя как начал вливаться в него страх. Распахнувшись, она на мгновение его заслонила от глаз выходящего. В то же мгновение он услышал как щёлкнула щеколда и он, не теряя секунд, с силой втиснулся в её проём, отпихнув стоящую за ней Таджиниссо. Она в испуге отпрянула от двери и теперь со страхом смотрела, как он тихо бесшумно задвинул за собой щеколду.
Он так волновался, что не принял в расчёт, что любой нормальный человек понял, - лейтенант Сухожилов не просто пьян, а хорошо пьян, и вламываться в дом молодой женщины в таком виде можно лишь с дурными мыслями.
 Возможно, она бы и закричала, сделай он хоть один шаг в её сторону. Но он стоял, тесно прижавшись к двери, и только приблизил палец к губам.
«Тсс..! Таджиниссо, – сказал он тихо». « Тсс…»
 И пока она неподвижно стояла, поражённая страхом, кто-то постучал в дверь. Она было рванулась к ней, думая, что он ей тотчас перегородит дорогу. Но он этого не сделал, а более того отошёл в сторону, как бы говоря - ну, беги, кричи, что возьмёшь с дурёхи?
 - Таджиниссо! – раздался за дверью женский голос. - Таджиниссо!
 Он опять прижал палец к губам: « Тсс..!»
 Когда в коридоре всё затихло он, глядя ей в глаза, тихо сказал:
 «Вам надо с детьми быстро уезжать из города. Вы меня понимаете? Как можно скорее. На поезде. На машине нельзя, на арбе нельзя. Вас будут искать. Прятаться надо!»
 Она молчала, наверное, всё ещё пытаясь найти связь между арестом её мужа, пьяным лейтенантом, а теперь и необходимостью покинуть свой дом.
 «Таджиниссо? - сказал он, по-прежнему стоя около двери, - уезжайте! Я вам дам денег на железнодорожный билет! Вы меня понимаете?»
 «Ин ба ман фахмо аст, (это мне понятно) – произнесла она, дрожащим от волнения голосом, потом добавила по-русски, – да!».
 И с этим словом, как будто выдохнула из себя весь свой страх.
 Он достал из кармана бумажник, отсчитал несколько купюр и, отойдя от двери, положил их на стол.
 Кто-то опять постучал в дверь. Потом они услышали, удаляющиеся по коридору шаги.
«Таджиниссо?» – сказал он тихо разделяя слова, – «никто… не должен… знать, что… я был здесь. Вы… меня… понимаете? И ещё. Вас… будут искать…. сотрудники НКВД на вокзале… в Ходженте. Вы должны….сойти с поезда…. раньше. Вы понимаете меня? Я это обещал вашему мужу. Больше… ничем не могу…. вам… помочь!».
«Ха, ман медонам! (да, я понимаю)» – ответила она, и он увидел, как у неё  потеплело лицо.
- Значит, поняла! –  обрадовался он. –  Как…мне…. незаметно… уйти?
Она кивком головы указала ему на дверь кабинета, в котором он уже был, и жестом позвала за собою.
Не зажигая лампы, она подошла к окну, прислушалась, тихо растворила его и осторожно выглянула наружу. За окном, которое было обращено в густые заросли высоких кустов, была темно и тихо. Она жестом показала ему на окно. И когда он вспрыгнул на подоконник она, на мгновение его придержав, тихо сказала:
- Мунтазир будан.
Потом грустно улыбнулась и уже по-русски добавила:
 - Жди!
Не раздумывая, он мягко с тихим хрустом спрыгнул во тьму и прислушался. Было по-прежнему тихо. Так он и стоял, ожидая её. Потом послышался шорох раздвигаемых во тьме веток кустов и он увидел приближающуюся тень. Он почувствовал, как её горячие пальцы поймали его ладонь и сжали с той мерой благодарности, которой может одарить женщина мужчину, помогшему ей в беде, и как слепого повела за собою, продираясь через гибкие и цепкие ветви кустов. Потом они упёрлись в глухой забор. Она начала в темноте шарить руками по доскам, пока не нащупала ту, которую искала и, отодвинув её в строну, прошептала:
 «Равед! Иди!»
И пока он протискивался через открывшуюся в заборе щель, она не выпускала его ладони из своей. И прежде чем заборная доска навсегда отгородит его от неё, она приблизит его ладонь к своим губам и успеет сказать:
«Рахмат, товарищ! Спасибо! Худо нигохбонат! (храни тебя, Бог!).

 Больше он её никогда не видел. Но в особые дни осеннего ненастья, когда затихает Природа, а в сером поднебесье над русскими равнинами и лесами с печальным курлыканьем, сторонясь ядовитого дыхания городов, проплывали на юг журавли, он почему-то вспоминал эту по-восточному красивую женщину, которая навсегда осталась в его памяти молодой…
 Исчезли из памяти личики её дочек, и время размыло до неузнаваемости облик комиссара Аблахова и только ещё мальчуган Юсуфчик, как называл его отец, с его круглолицей загорелой рожицей и удивительно живыми карими глазами, наполненными любопытством, по-прежнему смотрел на него из минувших Времён...
 И, отдаваясь фантазии, он верил, что в своей жизни он непременно увидит его уже взрослым, стоящим на краю хлебного поля в окружении людей, как и его отец…
Обойдя в кромешной тьме забор, он вышел на знакомую улицу, освещённую фонарями, и без плутания добрался до своей гостиницы. Внимательно осмотрев двор и, не заметив ничего подозрительного, тем же путём через коридорное окно вернулся в свой номер.
 Звездунов спал крепко лишь иногда заливисто всхрапывал, шевеля губами. Не зажигая света, он тихо разделся и лёг в постель. Видимо, он всё же заснул, потому что та ахинея, которая лезла тогда ему в голову, могла привидеться только во сне с перепоя…
Очнулся он оттого, что Звездунов рыскал по комнате, ища кружку, чтобы испить воды,
- Дали мы вчера прикурить, - охрипшим голосом сообщил ему майор. - Невольно вспомнишь мудрые слова моего бывшего командира полка, Кузьмы Кривоклякина : «С похмелья жизнь нам кажется сурова и хочется испить капустного рассола!». Впрочем, эту присказку я слышал раньше от своего дружка Витьки Иванова, с которым учились в одном классе. Считай фрагмент национального фольклора.
 Звездунов поднялся с кровати, подошёл к зеркалу и стал массировать своё лицо, попутно выражая своё неудовольствие:
- Спрашивается, а где этот рассол?! Ведь говорил тебе вчера, давай купим квашеной капусты. А ты – зачем, зачем? Вот за этим самым, жопа Новый Год. Зачем? Чем теперь полоскать рот?! Тёплым нарзаном что ли? – бубнил в дурном настроении, Звездунов.
- Здесь, товарищ майор, капусту не квасят, разве что на базаре прикупить у русских бабулек солёных огурцов вместе с рассолом.
- А что? - сразу оживился Звездунов, - это идея! Вот и реализуй её, а то что-то уж очень тускло на душе! 
 – Можно и опохмелиться. Вина много, - порекомендовал он ему.
- Не привычен я к опохмелу, а от вина и пронести может, так что, дружок, топай на базар. Он, как я понял, не далече от нас.
Напившись нарзана, он вновь завалился на кровать...
Как и положено, по законам пьянки, субботняя выпивка подпортила день воскресный, а потому и получился он тусклым, как и небо над Сталинабадом, затянутым серой пеленой пыльной бури, с ночи налетевшей с пустынь Афганистана…

 В понедельник в девять ноль, ноль они появились в приёмной Аблахова. Секретарь Комиссара встретил их сердечно, как уважаемых гостей своего раиса, но в следующее мгновение успел, траурно прикрыв глаза, тихо сообщить Звездунову, что Акбар Насратуллевич сегодня очень расстроен.
- Никак кто-то дуба дал? – подумал он.
 Но Аблахов был не в состоянии благостной печали, а в гневе. Он расхаживал по кабинету как барс, попавший вместо снежных угодий в душную клетку зоопарка, за которой, пощипывают траву, разгуливают горные козлы.
- Садитесь! - минуя восточный церемониал, с места в карьер предложил комиссар.
- Мы лучше присядем, Акбар Насратуллевич, - решил пошутить Звездунов.
Однако эту милую шутку тот пропустил мимо своих ушей, а встретил их напористо и весьма обескураживающим вопросом, на который они не могли дать ответа:
- Куда отбыла жена Насырова со своими детьми?! Куда?!
- А кто это знает, – весьма уклончиво отреагировал Звездунов. – Возможно, в гости или к родственникам. У вас ведь принято всем кагалом навещать папу с мамой, тем более, вчера, было воскресение. Разве не так?
- Какие там гости?! - взъерепенился Аблахов. - Мужа арестовали, а она разъезжает по гостям? Да вы что, в самом деле! Какая нормальная баба на это способна!
Помолчал, успокоился и задумчиво добавил:
- Надо же, единственная семья, которая выскользнула из списка от наших и... добавлю и ваших... глаз и ещё какая…
- Вы что же хотите сказать, что я или точнее мы предупредили её о предстоящей депортации что ли? - ответил Звездунов и в прищуре его глаз появились злые огоньки.
- Я ничего не хочу сказать, - пошёл на попятную Аблахов, - но факт остаётся фактом - дома их нет. Вот и всё.
- Квартиру пришлось вскрывать в присутствии понятых, – продолжил он, – всё на месте, даже чайник не остыл. Правда, сообщили, что с письменного стола исчезла статуя Вождя и не случайно, наверняка, это был тайник, на который при обыске вы не обратили внимания!
 И он многозначительно посмотрел на Звездунова.
- Какого вождя? – невозмутимо, под дурачка, спросил его Звездунов. - Тот, который прижимает руку к сердцу или тот кто её простёр в будущее?
- А это важно? - насторожился Аблахов..
- А вы, как думаете? - с серьёзной интонацией в голосе ответил майор и полез в карман за портсигаром, полагая, что беседа будет долгой.
- Сейчас узнаем, - ответил Аблахов и, взяв трубку телефона, позвонил.
 Разговор по-военному был исчерпывающе лаконичен.
 - Понятно, - ответил он кому-то и, обернувшись к Звездунову, сообщил: - С протянутой рукою.
 - Я так и подумал, - ответил майор. – Ленина... спёрли ... на память, дери иху мать.
- На какую такую иху мать?! – не понял комиссар.
- Да, на обычную, - рассмеялся Звездунов. - Скорее всего, это была копилка, куда дети впихивали свои медяки, ну, она и... приглянулась понятым или ещё кому.
- Вождь всемирного Пролетариата - копилка? Да, вы что? - окончательно вышел из себя Аблахов
- Смею вас заверить, - не обращая внимание на волнение Комиссара, сказал Звездунов, - у моей родной бабушки тоже было нечто подобное. Какой-то гончар - умелец сделал копилку в образе царя Николая Второго. Спросите зачем? Отвечу! Чтобы защитить её содержимое от руки лиходея. Ведь одно дело дербалызнуть о пол копилку «кошку с бантиком» или «хрюшку» и совсем другое при свидетелях о пол трахнуть голову Царя-батюшки или глиняное тело Вождя всемирного Пролетариата!
- А зачем при всех-то? - пригасив своё возмущение, не согласился Аблахов. - Можно и тайком - разбил копилку, взял деньги, а черепки в выгребную яму и шито-крыто.
- И так можно, только очень опасно, - серьёзно заметил майор, - нечаянно могут увидеть и сообщить, например, вам Акбар Насратуллаевич! Вот как вы оцените поступок человека, если тот возьмёт да и наденет, при свидетелях, на мудрую голову нашего Вождя свою кепку, пусть даже и пропотевшую в трудах и боях во имя грядущего Коммунизма?
- Который в мавзолее что ли? - с некоторым испугом уточнил Комиссар.
- Да, нет. Я говорю о гипсовом изделии.
Аблахов не ожидал такого вопроса, а потому насторожился. Лукавая усмешка блуждала по лицу Звездунова.
- Как оценю? - повторил он вопрос майора.
- Ну, да. Как? Только смотрите, не продешевите, а то это и вам может выйти  боком.
Оценю по 58 статье, как политическое хулиганство и злостный антисоветизм.
- Вот видите, Акбар Насратуллаевич, человек только кепку надел на гипсовое изображение Вождя, а вы ему уже шьёте 58. А теперь представьте себе, что кто-то не уронил, а хряснул о камень образ Вождя. Потом начал собирать медные копейки да пятачки, которые высыпались из его нутра. Это, извините меня, хуже чем подтереться в сортире газетой с его портретом. Вы понимаете, о чём я говорю? Так, что всё нормально, спёрли и вряд ли там хранились золотые «николаевки».
- А вот с этим, позвольте, не согласиться! - настырно ответил Аблахов, надеясь утереть нос московскому Инспектору своими знаниями.
- Вы обратили внимание на зубы большинства наших граждан, особенно в Бухаре, где вы задержались?
- Да, - ответил Звездунов, - завидная картина, - считай, только уж совсем нищий не впарил себе в рот хотя бы одну золотую коронку. Даже, когда у человека зубы белые, как сахар, и тот золотую фиксу старается всем показать.
- Вот, вот. И вы это заметили? А откуда, спрашивается, золотишко у трудового народа?
– Тут для меня тайны нет, - ответил с улыбкою майор, - ворованное оно.
 Аблахов на это только снисходительно улыбнулся.
- Не без этого, конечно, но и не совсем так. Основное золотишко сначала осело в карманах бухарских нищих и дервишей. Потом одни из них его пропили, другие обменяли на хлеб.
 – Как так?
 Звездунов с интересом воззрился на Аблахова, ожидая разъяснения.
- А вот так. Есть сведения очевидцев, - продолжил Аблахов, - что когда эмир Бухары Алим-хан, он же, как говорят, в Петербурге числится генерал-майором Семёновского полка, в 1920 году под натиском большевиков бежал в Афганистан, то для лёгкости прихватил только драгоценные камни. Золотые монеты царской чеканки его кортеж разбрасывал по дороге, чтобы оно досталось народу, а не его освободителям от эмирского гнёта, то есть бойцам Красной армии.
- Это легенда для жуликов, что ли? - спросил тоже не без улыбки Звездунов.
- Как хотите, так и считайте, - с интонацией обиженного человека ответил Аблахов…
После некоторого сосредоточенного молчания он вновь вернулся к тайне побега семьи Насырова. Он даже вышел из-за стола и стал прохаживаться по кабинету, пытаясь успокоить свои нервы.
- Все были на месте кроме семьи Насырова, и что теперь делать даже и не знаю?
 Просто невезуха получилась с этим арестантом. Позавчера на его глазах нас в говне вывалили, а сегодня эта семейка вообще смылась, - подытожил Комиссар.
- Всё это странно, - заметил Звездунов, - и вы правы, налицо утечка информации. Но ни вашей, ни нашей вины в этом нет.
- Очень хочется в это верить, - хмуро согласился Аблахов.
Тут и спросил его Звездунов:
 - А что, Акбар Насратуллаевич, разве в городе Насыровы только одни? Небось, такая фамилия здесь, как Ивановы, Петровы да Сидоровы в Москве?
 - А вы что имеете в виду? - настороженно поинтересовался  Аблахов, хотя сразу усёк тайный смысл сказанного.
 - Это я так, на всякий случай – вдруг кому-то сильно приспичит семья некто Насырова. Но мне думается, Акбар Насратуллаевич, всё обойдется.
 - Хорошо бы так. Только очень хочется взглянуть на ту ****ь, которая её предупредила.
 Если бы Аблахов не был так переполнен гневом и после этих слов посмотрел бы внимательно на Сухожилова, то обязательно заметил, как тот побледнел.
 Он помнит, как вновь ощутил страх с привкусом тошноты, отчего томительно сжалось его сердце...
Звездунов, вальяжно развалясь на стуле, закурил и задал не известно кому риторический вопрос:
 - Тогда спрашивается, кто кроме нас двоих мог знать, что именно в понедельник или, по-вашему в душанбе, планировалась депортация семей?
 - Кто? Кто? Вот и я ломаю целое утро голову и не могу найти ответа, кто эта ****ь, - ответил Аблахов
- А что ещё выяснили сегодня ваши сыщики на квартире Насыровых? – поинтересовался у него Звездунов.
- Дежурный на проходной доложил, что в субботу вечером никто к ним не приходил, но была одна странность, - вчера жена Насырова рано утром отправилась куда-то с большим кулем и после этого домой уже не вернулась.
 Услышав это, Сухожилов догадался, что Таджиниссо прошла той же дорогой, что и он - мимо охранника, а детей незаметно провела через дыру в заборе.
- По городу объявлен розыск, - продолжил Аблахов. - Только куда она с тремя детьми спрячется? От нас не уйдёшь. На том Свете сыщем, - торжественно заверил он не столь Звездунова, сколько в его лице НКВД Советского Союза.
 После некоторых раздумий Комиссар обратился к ним с несколько странным вопросом - не слышали ли они во время обыска, каких-либо намёков на их побег? Звездунов гримасой отверг такое предположение, а Сухожилов сказал:
- Может, что-то и говорилось, только я не мог понять по-таджикски! Но обратил внимание, что несколько раз упоминалось одно слово - «гарм».
- Странно! - вмешался в разговор Звездунов, - а я ничего такого не слышал! – Хорошо помню, что жена Насырова отвечала только на вопросы, а её родственники или там соседи те вообще молчали.
Майор подозрительно посмотрел на своего помощника, ожидая ответа. И он последовал.
- Когда после обыска вы вышли, - ответил он, – я задержался, на всякий случай, вдруг какой разговор между ними случится. – Говорили, но мне запало только это слово.
- Это тоже ценно, лейтенант, - радостно встрепенулся Аблахов. - А не обратили вы внимание на то, какой это был «гарм»?
- А это важно?
- Ещё бы, - рассмеялся тот. - Гарм это по-таджикски горячий, а Оби-Гарм, значит горячая вода, а это уже название кишлака. А вот Ходжи-Оби-Гарм, к примеру, – это даже не кишлак, а три кибитки и мулла, и совсем в другой стороне. Если куда ей и подаваться, то только в Гарм – в большой посёлок. Хотя она могла уехать и к родственникам мужа и в Ходжент. Это нужно проверить.
Он снял трубку телефона и набрал номер:
- Это Аблахов! Позови Саркисова! Саркисов? Срочно свяжись с нашими осведомителями в Гарме и Оби-Гарме. Пусть выяснят не появилась ли у них жена Саида Насырова с детьми? Результат срочно мне сообщишь.
Он положил трубку и посмотрел на часы.
- А что касается Ходжента, я уже распорядился, там её уже поджидают на вокзале. С тремя детьми мимо их глаз она не пройдёт.
 Аблахов улыбнулся и даже подмигнул Сухожилову, как бы говоря:
 «Тогда и узнаем, кто порекомендовал ей броситься в бега!»
 И от этого внимательного взгляда, которым его окинул Аблахов, ему опять стало зябко.
- «Но и суки же они», - выругался про себя Сухожилов и навсегда повесил на них эту кличку, к которой уже имел и сам прямое отношение.
- Может, она догадается сойти с поезда раньше? - тоскливо думал он, уже не прислушиваясь к разговору между Звездуновым и Аблаховым. - А потом на арбе или грузовике доберётся до своей родни, которая живёт в каком-нибудь горном кишлаке, а тогда ищи свищи ветра в поле! И он улыбнулся придуманному счастливому финалу.
Аблахов, увидев его улыбку, подозрительно спросил:
- Что, лейтенант, ещё что вспомнилось?
- Вспомнил. Вы забыли ещё про один Гарм, - нашёлся он с ответом, - это Гарм-Чашму.
 Аблахов оторопело уставился на него:
 - А ты знаешь, где это?
- Нет! Но на Сельскохозяйственной Выставке в Москве, в павильоне Таджикистана есть классная фотография этой Гарм-Чашмы, точнее её соляного источника. То, что там накрутила Природа, очень впечатляет.
Аблахов впервые за это утро рассмеялся и, обращаясь к Звездунову, заметил:
 - Я вижу, Ермил Семёнович, цепкие у тебя в отделе ребята, цепкие. Ой цепкие. Я местный, а вот забыл, про эту Чашму, а он здесь впервой и напомнил. Только там их нет, лейтенант. Это же Бадахшон, Западный Памир. Туда за просто и летом не попадёшь, а сейчас осень. До Колайхумба не доберёшься - на перевале уже снега по пояс. Так что, у нас на поверке пока остаётся Ходжент, а впрочем,… - он отбил пальцами на столе ритмичную барабанную дробь, и задумчиво добавил, - по личному опыту знаю, что надёжно можно укрыться ещё и в Бухаре. Но для этого надо связаться с узбекскими товарищами...

7

Теперь, услышав от Окаёмова версию принудительного возвращения в Испанию, Сухожилов понял, что здесь не всё так просто, и отдел Внешней разведки КГБ имеет какой-то свой интерес. Вот только какой? Если поразмышлять, то можно выбрать ряд версий, только на раздумья нет времени. Пока понятно одно, - Окаёмову может грозить какая-то опасность и, возможно, даже очень большая.
Но с другой стороны, - зачем ему забивать свою голову этой проблемой? Или он не исполнял поручений не вдаваясь в их суть, и при этом спал спокойно? Конечно, это было и не раз! Потому, что его ведомство так устроено, чтобы стараться не давать возможности для раздумий, от которых нормальному человеку будет не до сна. Поэтому любая операция препарируется очень детально, чтобы каждый выполнял лишь малую её часть, не ведая ни всей её схемы, а тем более финала, где могла оказаться для человека плаха с топором. Но и в этом случае было так устроено, что и палачу не был необходимости даже мысленно спросить - за что его?
 Ведь как происходит? Одни собирают сведения, другие занимаются их просеиванием. Кто-то доставляет подозреваемых до одних дверей, а уже другой ведёт их по коридору, чтобы сдать с рук на руки у другой двери. Потом кто-то проводит предварительный «мягкий» допрос и исчезает, препоручив своего клиента мастеру жёсткого «собеседования» или наоборот. Но и это ещё не всё, потому что впереди ещё очные ставки, кто-то будет играть роль благородного избавителя, но это будет лишь прелюдия перед следующим кругом мытарств человека, угодившего по своей или чужой воле на Лубянку. И так по маленькому кусочку будет дробиться жизнь человека...
 Вот теперь в сферу интересов Лубянки попал учитель немецкого языка Окаёмов и майору Сухожилову поручено занять своё место в этой странной и тайной операции, состряпанной наверняка не без выдумки генералом Звездуновым. А может быть и всё не так? И не случайно он ему припомнил их первую командировку в Сталинабад и судьбу Наркома Насырова? На хрена эти поминки? Или он этим хотел что-то подсказать? 

- А вот и гостиница, - прервал размышления майора Окаёмов Антон, указывая на двухэтажный, бревенчатый дом с голубыми наличниками. Они остановились напротив украшенного точёными балясинами крыльца, а Голощёпов шустро спросил:
- Авенир Павлович, может, узнаю, как там нас устроили?
Майор стоял в задумчивости.
- Ну, так что? - повторил он вопрос.
Сухожилов, как бы не слыша его, неожиданно обернувшись к Окаёмову, предложил:
 - А может, сначала пройдёмся до Храма, о котором так волнительно рассказывал твой директор? Это далеко отсюда?
 Антон с удивлением посмотрел на майора:
 - Да здесь всё близко, а по улице 1Мая так совсем рядом
-Тогда прогуляемся, посмотрим на это чудо Света. Что скажешь, лейтенант? – обратился он к Голощёпову.
Но тот выразительно показал гримасой своего обвислого лица, что его дело выполнять приказ, хотя будь его воля, он век бы не видал этого склада для керосина.
 Собственно и сам Сухожилов, после бессонной ночи в духоте поезда, тоже не испытывал желания заниматься осматриванием какой-то церквушки пусть даже и редкостной древности, но сейчас ему нужно было время, чтобы сообразить как можно Окаёмову миновать сетей, раскинутых Звездуновым. Это - раз. И есть ещё два - выкроить хотя бы минуту для разговора с Окаёмовым с глазу на глаз, без соглядатая Голощёпова. Но эта минута в его отсутствие должна быть такой, чтобы тот ничего не заподозрил. Ничего! Было и три - сумеет ли Окаёмов понять, о чём хочет ему намекнуть майор КГБ, который решил предупредить конвоируемого, насколько это в его силах, от удавки звездуновского ведомства. Это третье и было самым сложным.
Окаёмов по незнанию всё ещё продолжал верить в возможность своего возвращения в Юрьев и совсем не представлял того упорства, а подчас бессмысленного, с которым эта Организация добивается своей цели, даже когда не Судьба, а жизнь человека сминается и выбрасывается в мусор, как конфетная обёртка. И потом, что должен подумать нормальный человек о сотруднике КГБ, который сообщит ему неким текстом о какой-то опасности, которая его может ожидать впереди? Один неловкий вопрос Окаёмова в присутствии Голощёпов и тот всё поймёт. Тогда уже Звездунова не объедешь на кривой кобыле.
 В своей оперативной работе Сухожилов никогда не рассчитывал на случай, а тем более на удачу, а вот сейчас только на неё и была у него вся надежда. А она включала ни много, ни мало догадливость, а точнее ум Окаёмова и ещё одну единственную минуту, которую ему должен сейчас подарить Случай, когда он отправит Голощёпова в гостиницу, чтобы тот узнал какую им выделили комнату и пока он будет отсутствовать успеть сказать Окаёмову нечто важное да так, чтобы он не только понял, но и не выдал его.
 Когда они подошли к Георгиевскому собору, в голове Сухожилова уже сложился некий план и пока Окаёмов, под грохот работающего в соседней церкви дизеля, уже натурой иллюстрировал устный рассказ своего директора о диковинности Храма, он ещё раз мысленно проверил - нет ли в чём ошибки и решив, что всё правильно, вдруг вспомнил, как чудаковатый директор школы говорил о каком-то Свете падающим на это место.
Он поднял свои глаза и встретился с каменным обликом Его. Камнерезное изображение созерцало майора КГБ своим вечным укоряющим взглядом минувших столетий. Ему даже показалось, что этот ободранный Храм со своим помятым и местами пробитым шеломом в броне свой Вечности, как бы продрался через века, чтобы предстать перед ними, жалкими и грешными людьми, в своём грозном и осуждающем обличье чернеца. И Сухожилов, глядя в каменные Его глаза, вдруг впервые как-то зримо понял, что на Земле есть только одна Правда, которая даёт ему, майору КГБ, право поступить по канонам скрижалей, невидимо изваянных на стенах этого удивительного Храма...
 Наверное, ему следовало перекреститься или мысленно возблагодарить Его за просветление своей души, как бы это сделали его дед и бабушка, и умершие родители. Но они не успели одарить его Верой, и к тому же он застеснялся бы это сделать в присутствии конвоируемого и соглядатая. И тогда, чтобы никто не заметил, что он поклонился Храму, Сухожилов нагнулся к земле, как бы подвязывая шнурок ботинок, и прошептал, храня Его каменный образ во тьме своих закрытых глаз:
- Помоги!..
 Обратно шли молча, не торопясь. Когда подошли к крыльцу гостиницы, Сухожилов сказал, обращаясь к Голощёпову:
- Иди, узнай, где мы ночуем, а потом прогуляешься с Окаёмоваым по его делам, а я останусь и малость вздремну…
 С шумом распахнулась дверь и на ступеньки крыльца в сильном подпитии, в обнимку, чтобы не упасть, вывалились двое мужчин, бормоча какую-то пьяную ахинею о вечной дружбе, местами сдабривая её добродушным матерком. Как понял Антон, один приятель провожал другого. Пока они колобродили на ступеньках крыльца, мешая проходу, между ними возник какой-то спор, а поскольку разговор был громок, то стало понятно, что обсуждалась проблема лингвистики, на примере фамилии Димитрова. Возможно, своего кореша.
Один пьяный, доказывал другому, тыча ему в лицо свёрнутой газетой, что в этой фамилии ударение нужно делать на «ов» – Димитр'ов.
 – По-о... нял? А не Ди'митров.
 Приятель тотчас взвинчивался и требовал признать его правоту, то есть ударение на «и». Было видно, что спорщики зашли в тупик, отчего стала у них нарастать пьяная ярость друг к другу. Можно было не сомневаться, что совсем немного и эти два опившихся лингвиста сцепились бы во имя истины в хорошем мордобое, если бы на крыльцо не вышел третий и тоже под хмельком, к которому эти двое кинулись с газетой, как к третейскому судье.
 Антон, его канвой и трое прохожих, которые от нечего делать тоже остановились, и с любопытством наблюдали, чем кончится на крыльце эта высоко интеллектуальная дискуссия, подогретая спиртным.
Наконец, до третейского судьи дошла суть спора и он расхохотался:
- Ну, мужики, вы и даёте. Подохнуть можно... со смеха! Ну, Ди'митров или Димитр'ов! Вы что, правда, ни хера ничего не сечёте?! Да? !Так, это же одно и тоже! Ну, вы даёте, братцы!
Те, раскрыв рот, уставились на него, сраженные его безаппеляционностью.
– Разве не понятно?! Как вам, раздолбаям растолковать, чтобы вы, ...  бля, поняли?! Чтобы до вас доперло?! Даю наглядный пример! Вот смотрите, - есть пенис! Это по-медицински! Да?! Сечёте?! А теперь наводящий вопрос, - как ещё по-другому называется эти мужские причиндалы? Ну, напрягайте мозги-то!
 Лингвисты тупо на него уставились, видимо, ничего не понимая.
И тут лица лингвистов осветила восторженная улыбка прозрения.
- Ни хрена себе! Так это то, что на три буквы что ли ?!
- Наконец, допёрло! - торжествующе сообщил третейский судья, отчасти обращаясь и к зрителям.
Потом утверждающе добавил:
 - Так, что запомните, мужики, что Ди'митров и Димитр'ов это тоже самое, что пенис или иначе,.. – и, увидев устремлённые на него глаза прохожих среди которых оказались и женщины, засмущался и добавил:
; …  Как это? Ну, понятно?
Пьяная парочка, по восхищавшись умом, видимо, своего приятеля и, держась друг за друга, чтобы не упасть от качки, отправилась в сторону городского сада, где на пол города громобойно музицировала радиоточка.
- Небось, теперь все скамейки облюют, - брезгливо отметил чистоплюй Голощёпов.
- Это совсем не обязательно, - встрял в разговор один из прохожих, который тоже наблюдал научную дискуссию. - Важно чем они закусывали. А потом, знаете, иному алкашу достаточно и пары лафитников, чтобы так налить глаза. Другое дело если накачаться бормотухой вроде советского изобретения «Солнцедара» или «Памира» Тогда держись,; тело может пронести даже и с двух концов! Это уже точно!
- А вы, я вижу, большой специалист в этом деле? - неприязненно хмуро изрёк Сухожилов, обращаясь к прохожему.
- Да нет, просто жизненные наблюдения, - ответил тот и пошёл своей дорогой.
- Голощёпов! - обратился к лейтенанту Сухожилов, - узнай, в какую комнату нас поселили и обстоятельно проверь каким бельём постели застланы. А то нам спать, а не солдату Сидорову, и не задерживайся.
Когда за Голощёповым хлопнула дверь гостиницы, Сухожилов обернулся к Антону и, глядя в его глаза, сказал:
- Сейчас, Окаёмов, мы с тобою одни. Больше такого случая может не представиться! А потому внимай тому, что я тебе скажу.
Майор сделал недозволительно длинную паузу, тратя драгоценные секунды, как бы этим подчёркивая важность предстоящего разговора, а он хорошо знал им цену. Антон насторожился, удивлённый таким нестандартным и пока непонятным вступлением майора.
- До Москвы, точнее до Комсомольской площади, мы тебя довезём. А дальше тебя примет другой Отдел нашего Ведомства. Он для тебя может оказаться как минное поле и там  миноискателем может быть только твоя голова. Только она. Понял? Шаг право, шаг влево от трассы и нет тебя. А потому хочу дать совет, который может тебе сгодиться, - ничему там не верь, как говорится, ни в сладости, ни в горести, ни в радости и не каким обещаниям. А самое главное, - ни при каких ситуациях не рассказывай о себе более того, что им может быть уже известно. Ничего! Особенно из времён твоей жизни в Испании и про твоих тамошних родственников, кем бы они тебе не доводились. Считай, всё, что там было, тобою напрочь забыто навсегда.
Антон хотел спросить майора, а как же ему всё же вернуться обратно в Юрьев? Но Сухожилов догадался, что на языке у его конвойного, потому и добавил:
 - Больше ни о чём не спрашивай. Я честно, ничего не знаю, а от моих догадок тебе мало пользы. Поверь, я подарил тебе болванку для ключа твоей будущей жизни, а уж зубчики на нёй сам напилишь, на то тебе и дана голова. А теперь, пока нет лейтенанта Голощёпова, прогуляйся вон к тому палисаднику... с рябиной. Подойдёшь, когда он появится, а я пока по кимарю.
 Сказав, Сухожилов подошёл к скамейке, стоящей у крыльца, смахнул с неё пожухлые листья и уселся, устало раскинув по её спинке руки.
 Антон понял, что в его жизни произошли какие-то неприятные изменения и настолько, что даже майор посчитал нужным помочь ему своим советом, на который тот, возможно, не имел права. И хотя всё сказанное Сухожиловым для Антона было туманным, он понял, одно – майор его предупредил, о чём-то очень важном, а стало быть, и помог.
 И прежде чем отойти к палисаднику, из которого через изгородь свисали оранжевые кисти рябиновых ягод, он приблизился к Сухожилову и тихо сказал:
 – Спасибо, товарищ майор, за совет. Спасибо…
 Сухожилов, закрыв глаза, ничего не ответил. Сейчас ему было удивительно спокойно и хорошо. Может потому, что через ресницы он чувствовал тёплые лучи вечернего солнца, а бесхитростное насвистывание стайки шустрых синичек на дереве были для него самой сладостной музыкой Мира...
Вскоре появился Голощёпов и радостно сообщил, что всё в порядке, кого надо уплотнили и постельное бельё как надо.
- А где наш Окаёмов? – с тревогой спросил он
- Убёг Окаёмов, - сурово ответил Сухожилоа и, увидев испуганное лицо своего помощника, прояснил, - шучу. Вон там, у рябины.
Когда Антон подошёл, Сухожилов, не вставая со скамейки, сказал Голощёпову:
 - Ступай с Окаёмовым по его делам, а я пойду в номер и отдохну до вашего возвращения...
 
- Самая ближняя дорога будет, через базар, - сказал Антон своему телохранителю. - Потом спустимся к реке, а там уже совсем рядом. Я в гостях долго не буду. А вы в палисаднике посидите на лавочке, кстати, можете отведать неженской рябины. Удивительного вкуса её ягоды. Этот местный сорт рябины, кажется, вывел в селе Невежино один талантливый человек, имя которого, как говорится, исчезло в анналах Истории. Хотя с вами согласен, за вкус её следует именовать Неженской. Мне рассказывали, что в царские времена в этих местах её было так много, что из неё делали великолепные настойки, а на Международных выставках их награждали медалями. Сейчас, к большому сожалению, она вымирает. Древесина у неё больно хрупкая, а потому дерево недолго живёт и необходима постоянная подсадка. А власть, что местная, что центральная себя не утруждает ненужными заботами и обходится любимой дармовщиной - спиртом по кличке «сучок». В городах Симе и Шуе его гонят из гнилой картошки. Получается та ещё сивуха. Может быть, вы её даже пробовали, когда обедали в столовой.
Голощёпов ничего не ответил, хотя в другой ситуации с удовольствием бы обсудил достоинства алкогольных напитков, в которых знал толк, однако он не любил, когда в его присутствии критиковали власть, которая, как он полагал, всё делает только для лучшего...
 Они миновали деревянный мост и теперь шли по берегу в сторону церкви облезлой от революционных невзгод с неразобранной до конца на кирпич колокольней, с продранной крышей, а потому ставшей хотя бы удобным обиталищем птиц.
 Было безветренно, отчего церковь, как в зеркале отражалась в спокойной глади реки, по краям отороченной листьями отцветших кувшинок и речных лилий. Пройдя ещё немного, они остановились около деревянного дома с резными наличниками и своим фасадом, обращённым на реку, за которой были видны стены и храмы монастыря.
 Как и говорил Окаёмов, сбоку палисадника была лавочка, над которой свисали крупные ярко оранжевые кисти ягод рябины. Появление людей спугнула стайку дроздов, которая кормилась ими, и она с недовольным птичьим криком перелетела на другой берег реки.
- Вы здесь побудьте, - сказал Антон. - Я недолго.
 Голощёпов, ничего не сказав, устало плюхнулся на лавочку, не глядя протянул кверху руку и, нащупав гроздь ягод, отщепил её. По его мимике Антон не узнал, пришлась ли она ему по вкусу или нет.
 Окаёмов зашёл к своему учителю не попрощаться, ибо вопреки всем намёкам майора, упорно продолжал верить в своё возвращение, а попросить совета, как ему поступить в этой прямо-таки прискорбной ситуации, если вдруг возникнут сложности.
 Однажды Геродот уже спас его от большой беды. Вот и сейчас, поднимаясь по скрипучим ступенькам к нему в дом, он надеялся, что и на этот раз добрая человеческая душа его учителя, что-то подскажет, подсобит ему, как и в ту лютую зиму сорок второго года, о которой он старался никогда лишний раз не вспоминать..

 Антон вошёл в полутёмные сени, в которых пряно пахло огуречным рассолом и полынными вениками, развешенными на стене вперемешку с берёзовыми. Как обычно, постучал ногой в низ двери.
 - Кто там? Входите, - глухо донёсся голос Геродота.
- Это я, Антон! Здравствуйте, Питирим Васильевич! 
 Геродот сидел у окна за широким, старинной работы письменным столом. Перед ним на разостланной белой тряпице лежали разобранные настенные часы фирмы «Павел Буре». В руке он держал часовую отвёртку и теперь вопросительно смотрел на него.
- С чем пожаловал? - спросил его Геродот, откладывая инструмент в сторону, и взглядом, предлагая ему сесть в кресло.
- Давно тебя не видел! Дела-то как?
- Боюсь, что очень хреновые.
- От чего?
- А вон взгляните в оконце. Видите, на скамейке гражданин сидит?
- Вижу. Ну, и пусть себе сидит, если нравится. Нам то что?
- Это мой не то телохранитель, не то конвоир, - сообщил ему Антон.
- Милиционер что ли? - удивился  Геродот:
– Если бы. Это сотрудник КГБ, а есть ещё другой, но тот сейчас отдыхает в «Доме колхозника» и тоже при мне.
Геродот тревожно посмотрел на Антона.
- В чём дело?
- А дело в том, Питирим Васильевич, что я оказался хуже дурака. Я ведь, как прибыл сюда? Считайте, по принудиловке.
- Ну, зачем так. Господь дал человеку право выбора, другое дело, как складываются у него обстоятельства, а они бывают такие, что их не всегда объедешь. Так что не кори себя этим. В Москве может, тебе и сподручнее было, но опять же, с какой стороны глядеть. Я, к примеру, в Москву разве что в библиотеку или музеи ездил. Сейчас по нужде за - за продуктами. Оскудела страна, хотя нет ни мора, ни войны, а оскудение провинции хуже некуда.
- Оказывается, если верить конвоирам, ; продолжил Антон, ; в Москве меня дожидается ни много, ни мало паспорт гражданина Испании. О деталях они помалкивают, а может, сами не знают. Теперь мне следует прибыть в Москву и далее прямиком во владения генерала Франко, то есть в Испанию.
Выслушав столь необычное сообщение, учитель ответил:
- Странно это, но дыма без огня не бывает.
- Не знаю, насчёт огня, а дыма было много, - ответил Антон
И он рассказал, как к ним в Институт заявилась делегация из ЮНЕСКО и её руководитель некто госпоже Агиляр, решила, что он её племянник. Как снег на голову свалившаяся родственница, которая обещала, что сделает всё, чтобы он посетил Испанию.
- Я тогда подумал, что это обычная вежливость и не более того. Прошло почти два года, а от неё никаких известий! Да и какие известия, если она даже моего адреса не знает? А теперь под охраной двух кэгэбешников мне предписано отваливать в Испанию! Ну, чёрт знает что. А потом - меня хоть спросили об этом? Как мне теперь быть? Единственная надежда, что в Москве мне удастся отбояриться от этой командировки без обратного билета. Как вы думаете, Питирим Васильевич, государство должно меня защитить или нет?
 Геродот сдвинул тряпку с часовыми деталями в сторону, потом спросил:
- Ты сейчас не торопишься?
- Да нет.
- Тогда попьём чайку с новым мёдом и поразмышляем. Не возражаешь?
 Геродот удалился на кухню и Антон через открытую дверь видел, как он ковшиком налил из ведра в чайник воды, потом подкрутил фитили керосинки, чтобы она не коптила. К столу он вернулся с банкой прозрачного мёда, который поставил на обеденный стол, а из буфета извлёк чайную посуду и хлеб.
- Так...- неопределённо протянул Геродот, кладя на холщёвую скатерть свои жилистые руки, привыкшие скорее к крестьянской работе на своём огороде, которая хоть и немного, но обеспечивал ему простую, лишённую каких-либо соблазнов жизнь.
-Ты это распоряжение сам видел? Может, какое недоразумение вышло?
 - Да нет, всё как надо. Его и Андрей Павлович читал, а они даже для уточнения ещё раз звонили в Москву, - ответил Антон и почувствовал, как на него начала наплывать тоска и её зябкая сырость пригасила в нём надежду на чудо.
Антон знал, что Геродот любил ароматные чаи от добавленных в них трав. Самого то чая было и не так уж много, скорее, для цвета, но зато духовитой зелени вроде мяты, мелиссы с душицей и даже сушёных ягод земляники было более чем в достатке. И не только эти травы. От времени года или погоды убирались одни и добавлялись другие компоненты, как-то - соцветия кипрея, тысячелистника или липы, а то и почек чёрной смородины. 
Пока Антон подробно рассказывал историю встречи с тёткой, чайник вскипел, и Геродот отправился заваривать чай. И пока он колдовал над пахучей смесью из трав владимирской флоры, Антон как бы заново осмотрел жилище своего учителя, в котором он был не раз…
Но навсегда в его память врезался тот первый день, точнее мартовский вечер, когда он протопал к этому дому по узкой, расчищенной от снега дорожке. Впереди шёл Григорий Иванович Колокольцев, дядя его приятеля Арсения Колокольцева, а он как козлик плёлся сзади, ещё не ведая, какая ему будет уготована судьба. Впрочем, есть ли в голове у восьмилетнего мальчишки столь ёмкое понятие, как Судьба? Вряд ли. Поднявшись на крыльцо, они веником тщательно отряхнули снег с валенок и лишь потом постучали в дверь. Первое, что так его удивило, когда он вошли в большую комнату, это висящий над столом абажур в виде большого голубого святящегося стеклянного шара чем-то напоминающего голубую планету из прочитанного им романа Алексея Толстого «Аэлита». Пока Григорий Иванович, бывший ученик Геродота, а теперь мостовой мастер на участке Александров - Иваново Ярославской железной дороги, что-то рассказывал своему учителю о своих делах, он, сидя в старинном кресле, рассматривал прибитые к бревенчатым стенам полки, на которых теснились книги, много книг. Были и такие, названия которых даже светились золотом.
 Пожалуй, и сейчас всё осталось на своём месте – и тот же буфет, сделанный местным краснодеревщиком, из которого, как и тогда - откроешь его дверцы, и непременно приятно пахнёт морем – смесью йода и сушёных трав. И тот же большой портрет в тяжёлой раме красивой женщины, нежно исполненный пастелью по белой бумаге. На комоде, рядом с декоративной вазой, изготовленной из толстого бамбука, на которой на фоне бирюзового моря, была изображена на скале вилла «Ласточкино гнездо» и надпись «Привет из Крыма», стояла фотография двух очень похожих друг на друга мальчиков в матросках. Антон знал - это всё, что осталось от того, давно исчезнувшего мира его учителя, в котором когда-то была его семья.
 Он помнит, что они ждали Марию Иосифовну Оскнер, беженку из польского города Белостока, школьную учительницу немецкого языка…
 Поначалу она не вызывала у него особой симпатии и даже не потому, что была строгой учительницей, а то, как она молча смотрела на ученика своими чёрными глазами. Отчего всякий раз в душу входила какая-то смута, правда, после которой хотелось сделать урок хорошо…
- А позавчера что приключилось, Питирим Васильевич, - сообщил Григорий Иванович, обращаясь к Геродоту. - Вы, конечно, знаете железнодорожный мост через Сегу, что на двухсотом километре? На нём с 1935 года брусья не менялись. Мост то вроде и не велик в две фермы всего, да высота большая, не дай Бог, что случится! Сколько раз говорил начальнику дистанции Осмоловскому, что пора их обновить да всё впустую. Ничего, говорит, ещё потерпят, - брусьев для замены всё равно нет. Только случись крушение и я и буду стрелочником, а не он - начальник. Его то выгонят, а меня посадят! На суде скажут, - недоглядел! А как Война началась тут и пошли тяжёлые эшелоны за эшелоном. Тут труху из брусьев и выдавило. Нужен срочный ремонт. По мирному времени закрыть главный путь на три часа - без проблем. А теперь поезда сплошняком тянуться, что туда, что обратно. Окно на час с трудом дают. А за час что сделаешь? Тут чтобы всё для работы подготовить нужно минут тридцать. Это ведь не шпалы на полотне менять, а мостовые брусья! А это такая тяга! И всё на руках да, на высоте! Дали нам часовое окно. Торопимся, кровь из носа, успеть заменить хотя бы два бруса. А тут смотрю бензиновая «Пионерка» мчит по рельсам от Юрьева, а в ней начальник дистанции. Выскакивает и орёт:
 - Быстрей работу кончай! Получен приказ, срочно пропустить литерный эшелон!
Вылез я на насыпь подошёл к нему и говорю так мило, но по матушке:
-Ты что же, едрит твою мать совсем охренел?! Видишь эту дыру? И показываю ему на мост. Какой литерный? Крушение хочешь устроить?! На чёрта ты сюда приперся, коли с диспетчером окно в расписании согласовано. А он мне орёт:
- Знаю это не хуже тебя, но по селектору получил приказ из Москвы срочно пропустить эшелон, а если что не так, пойдём под трибунал.
 И знаете, Питирим Васильевич, что я тогда подумал, - как же надо было Советской власти запугать наш народ, чтобы у него мозги съехали набекрень, а Хозяином их жизни стал не Разум, а Страх!
Смотрю на него, - суетится, глаза бегают, слюну от волнения сглатывает и при всей своей трусости на меня наваливается. Ты, говорит, член Партии, а потому изволь выполнять её приказ. А я ему по матушке: Партия здесь не причём, а приказы дураков и преступников не приучен выполнять! Ну что же, говорит, в таком случае завтра же снимаю с тебя бронь и отправляйся на фронт, там такие смелые очень нужны. Вот это, говорю, в твоей власти, а в моей, чтобы этот литерный не завалился в Сегу. Мне отпущен этот час по закону, и мы должны успеть сделать работу и точка. А он как опять заорёт:
- Какой час!!! Я уже сообщил диспетчеру, что путь открыт!
- Ещё не легче! Ну, что с испуганного дурака взять. Говорю ему, Михеич, коли сюда припёрся, помогай, а если будешь говняться, сброшу тебя с моста к едрене Фене, потому что жизнь трусливых мудаков никому не нужна, а мне терять нечего.
 Время бежит, как вода через решето, а что делать и сам толком не знаю. Одна мысль в голове, - надо притормозить эшелон насколько можно. Приказал путейскому рабочему, чтобы он на своей «Пионерке» мчался навстречу литерному и хотя бы успел у выходного семафора выставить знак «САМЫЙ ТИХИЙ». А он мне отвечает, что если он покатит один, то не сможет её снять с рельс, боится, что разойдётся шов на брюхе  - он только что после операции.
- Ну, а спихнуть её с рельсов один сможешь? - спрашиваю его.
- Постараюсь.
И затарахтел навстречу литерному, а я бегом на мост, вижу, что мои мужики уже окончательно доходят, брус перекосился, а он тяжёлый, тут под стать работа для лошади. Налегли мы в остаток своих сил, начали подправлять его, а Михеичу говорю, чтобы за временем следил.
- Сколько ещё минут осталось? - спрашиваю его.
Он посмотрел на часы и говорит:
- Мало, сейчас эшелон проходит перегон Леднево - Юрьев! Значит, это минут пятнадцать до Юрьева, но, наверное, гонит во всю, коли литерный, так что и десяти минут хватит, потом от вокзала до нас будет минут семь - восемь не больше. Если путеец тормозной знак успеет у семафора выставить, а машинист его не проглядит, ещё пяток. А потом вдруг как-то ослаб, лицо бледное, свой гонор начальника сбросил и тихо спрашивает, чтобы рабочие не слышали:
 - Григорий Иванович, а может, успеем? Как думаешь?!
А что ему ответить? Я ведь знаю о чём речь - у него трое детей и жена инвалид. И не дай Бог, что случится через пятнадцать минут, по военному времени всех нас сметут из жизни, как крошки со стола. Смотрю, - по делу не успеваем. Ухо к рельсам приложил, как белорус ; подрывник, слушаю, – похоже, состав идёт. Что делать? Вижу, что при такой спешке работа уже выше человеческих сил. Ладно, мужики, время исчерпано, - забивай побыстрее костыли через один, Бог не выдаст свинья не съест. А начальнику говорю:
- Ты, Михеич, возьми флажки и беги по шпалам, что есть мочи навстречу литерному, может машинист сообразит, увидев твою отмашку, пожалеет человека резать колесами и ещё малость тормознёт. Он и пошёл на встречу своей Судьбе, знал я, что не сойдёт он с путей. Но скажу честно, не пожалел я его. А, собственно, за что? За то, что от страха перед начальством нарушил Закон? Так это преступление. Какой же мы такой Народ - немеем при окрике начальника, не важно какого, даже последнего мудака. От страха готовы заложить мать родную, но зато безропотно готовы умереть за любую идиотскую идею нашей власти. За любую - что на бруствере дота, что под танком, что под поездом. Слышу, паровоз вдалеке запыхтел, дал гудок.
- Ну, как мужики? - спрашиваю, - протянем эшелон? А Николай Белов, работяга и отменный плотник из села Шепилово, отвечает:
- Если Господь решил наказать нас за грехи, то литерный идёт с боеприпасами, а значит тяжелый состав, а потому колея может разойтись вот тут и рванёт. А если это будет эшелон с бойцами, тогда устоим.
 Слышу, паровоз свисток даёт, значит, он уже входит в выемку и сигналит перед поворотом, а это для нас ещё три минуты, чтобы добить костыли да путь освободить.
- Уходите! - говорю рабочим, – если что, я во всём виноват и начал спускаться вниз к опоре моста. Что я мог ещё сделать? Встал под фермой и смотрю с удивлением, как локомотив медленно, медленно, как танк начал наползать на мост. Вижу, как под его тяжестью начали мягко прогибаться рельсы. А в голове только одна мысль - удержись, не подведи, колея! А потом слышу сверху вроде голоса людей, гармошка играет. Мать честная, да ведь это эшелон с бойцами, оглянулся, а моя бригада рядом стоит и тоже вперилась глазами в фермы и вагоны вслух считают и радуются, что над их головами благополучно отстукивают по стыкам вагон за вагоном…
 Потом, когда эшелон прошел, и наступила тишина, Колька Белов и говорит:
 - Если мы и грешники, то в глазах Господа, наверное, еще не совсем пропащие, коли Он подарил им и нам жизнь. Сказал и перекрестился. А я тогда подумал о другом, Питирим Васильевич, и не как христианин, - я бы удавил того трусливого военного раздолбая – холуя, который самовольно сократил время нашей работы. Из-за каких-то двадцати минут мог угробить эшелон с бойцами. Каково?!
 Отсмеялись мы, от радовались, что беда мимо прошла, вбили оставшиеся костыли в шпалы тут я и вспомнил про Михеича. Бросай, говорю, инструмент пошли искать начальника и «Пионерку».
 Перед семафором увидели её под насыпью и рабочий рядом скрючено сидит к животу руки прижимает. Шов на брюхе всё-таки разошёлся, наверное, нитки были плохие. Рубаху поднял, - точно. Рабочих с ним оставил, а сам на станцию пошёл за санями, чтобы его в госпиталь отвезти. А что касается Михеича, то пока шли по полотну всё боялись увидеть ошмётки его тела. Но так их не нашли…
А объявился он утром и рассказал, как было дело. Машинист не проглядел знак ограничения скорости. Притормозил настолько, что Михеич мог прыгнуть на ступеньку паровоза, и просил его сбавить скорость до предела, а тот на подъём состав вывел и вообще остановил состав. Прибежал начальник эшелона - мать перемать, в чём дело? А он ему - впереди мост не восстановлен и требуется остановка минут на пять - десять. Тот, психовать. Говорит машинисту - вперёд, а сам за кобуру. А тот ему - вы для меня не начальник, у вас не те знаки различия на петлицах. А потом для его успокоения сообщает, что пять-десять минут это не расчёт, всё равно в Александрове, все литеры часа по два ждут, пока их врежут в расписание на Москву. Вот такое приключение вышло.
- Ну, а твой Михеич попросил у тебя извинения? Ведь могла случиться по его трусости беда? - поинтересовался Питирим Васильевич.
По той улыбки, которая скользнула по лицу Григория Ивановича, он подумал, что, наверное, нет…
Антон запомнил эту историю, ещё и потому, что тогда ощущал себя пойманным зверьком. А тут раздаётся стук в дверь и входит Мария Иосифовна, здравствуйте, говорит, и улыбается. Это он тоже запомнил на всю жизнь...

8

По тому, как Геродот превращал чаепитие в китайскую церемонию, он понял, что учитель пытается разобраться в его ситуации, прежде чем начнётся разговор. Наконец, разлив своё изделие по чашкам и выложив мёд в розетки, начал издалека…
- Думается, тебе повезло, когда ты тогда убежал из детдома. Сыну, мать которого была осуждена по 58 статье, было уготовано совсем другое Советское учреждение. Для таких детей Коммунистическое государство создало спец колонии лагерного типа. Григорий Иванович поступил тогда смело, спрятав тебя на добрых три месяца от чужих глаз у себя дома. Конечно, нужно отдать должное и сотрудникам НКВД - искали тебя хреново,  по тыркались, по тыркались и затихли. Что произошло дальше тебе Мария Иосифовна не рассказывала?
- А что она могла рассказать? - удивился Антон.
 - А тебя не удивило, как перед летними каникулами вы в одночасье, уехали из Юрьева, и в чём была причина такой спешки?
- Она считала, что так ближе к Москве.
- И только?
- Может и ещё что-то, но я не помню.
- Да нет! Всё было сложнее и опаснее! – сказал Геродот, отхлебнув из чашки и пригубив с ложечки малость мёда, продолжил.
- Ты, конечно, помнишь, что вы жили в маленькой комнатёнке при школе, которая, как ты знаешь, существует и сейчас Так вот произошло следующее. Как-то приходит ко мне женщина и просит принять её в школу уборщицей. Спросил её откуда она. Сказала, что жила в Симе, у неё есть сын парень лет четырнадцати, муж погиб на фронте и вот теперь хочет перебраться в Юрьев - Польский. Спрашиваю, а зачем менять шило на мыло? Там, отвечает она, работы нет.
- На работу приму, а где жить будете? Это, говорит, не ваша забота. Буду снимать у знакомых угол, а то и комнатушку. Пожалел я её. Думаю, работа не тяжелая, а карточка на хлеб положена рабочая.
 Не проходит и трёх месяцев, а это уже был конец четвёртой четверти, как она заявляется ко мне и сообщает, что как мать одиночка, у которой муж погиб на Войне, более не желает из своих грошей платить за угол, а потому просит, чтобы ей дали комнатушку, в которой ты жил с Марией Иосифовной. Я даже растерялся от такой пролетарской беспардонности и говорю ей, что если она не потеряла совесть, то должна видеть, что в ней живёт преподаватель немецкого языка с племянником. Понятно, что такая публика в карман за словом не лезет, а потому нахраписто заявляет:
 - До каких пор у нас всякие там жиды, с детьми врагов народа, будут иметь фарт перед простыми русскими трудягами?
 Я было попробовал ей втолковать, что в человеке суть совсем не в национальности, а в порядочности и полезности для общества людей, что Мария Иосифовна единственный на школу и очень хороший преподаватель иностранного языка, а стало быть ей приходится, по военному времени, работать за ту же зарплату в две смены, а значит с утра и до ночи. А что касается её племянника, то откуда она взяла, что он сын врагов народа?
 На это хабалка мне заявляет:
 - Вы, говорит, мне мозги не засерайте, я всё знаю и даже больше вас. За этим пацаном товарищи из Органов уже приезжали в Детдом, в котором я карячилась, только он за день до этого сбёг оттуда. Искали его тогда по ближним деревням, но не нашли, думали, что волки сожрали на зимней дороге, а оказывается совсем и нет! Я, говорит, как в школу устроилась работать, его сразу заприметила. И добавляет, что из-за его побега хорошего партийного человека на фронт отправили.
- И кто же был этот хороший человек, - спросил Антон скорее автоматически, поскольку наивно было допустить, чтобы память Геродота могла удерживать столько лет фамилию гражданина, не имеющего к нему никакого отношения. Но Геродот запомнил.
 - Некто Пильчин, - ответил он. – Позже, на суде, выяснится, что этот хороший человек был не только отпетый симулянт, но и вор. Жировал и пьянствовал за счёт голодных детдомовских ребятишек в компании таких же хороших дружков. Но не в этом дело. Мало ли у нас ворья и шпаны при власти. Плохо другое. Когда его исключали из Партии, в Райкоме нашлись его защитники. Понятно, что они представляли не только Советскую власть, но по долгу службы ещё Честь, Ум, и Совесть целой эпохи. Вот тогда, Антон, уже в который раз, я понял, что быть среди таких строителей Будущего всё равно, что ежечасно валяться в говне.
- И что же вы выложили свой Партбилет им на стол? - спросил его с удивлением Антон.
- Да, я его никогда и не имел?
- А мне, Питирим Васильевич, это даже в голову не приходило, - удивился Антон. - Чтобы директор школы и не партийный? Это просто удивительно. Вы же номенклатура,  правда, нищих, но всё же.
- Видишь ли, Антон, - быть членом Партии в нашей стране или не быть - эта проблема для человека похлестче Гамлетовского «Быть или не быть?». Каждый решает её сам - по своей совести и уразумению, где ему оставаться. В рядах ли этой Стаи, приняв причастие Буйвола, и тем признать её Власть над твоими мыслями, душою и телом или заявить себе, что Честь,  Совесть человека и Доброта ко всему живому - есть его суть и они непобедимы. Но тогда ты должен знать, что за это тебе придётся платить. И плата может оказаться тяжкой. И не всякий человек на это сподобиться. За счёт этой человеческой слабости и существует в нашей стране  бандитская и воровская власть.
- Так вот, - продолжил Геродот, - заявляется она ко мне в конце мая и сообщает свой ультиматум: если я её не вселю в комнатушку, то она пойдёт куда надо и расскажет, что я прячу отпрыска врага Народа, а может и самих его врагов. А если она и ошибается, то там обязательно разберутся по партийной совести.
 Геродот замолчал и основательно приступил к чаепитию.
- « Интересно, - подумал Антон, - к чему эта история?»
Однако не стал теребить вопросом своего учителя.
 Допив чай, Питирм Сергеевич посмотрел на Антона и усмехнулся.
- У меня есть наблюдение, - сказал он, - что Высшие Силы, я имею в виду, конечно, Добра, человеческую дрянь непременно помечают кого неприглядной для созерцания рожей, кого особой фамилией! Вот только не сразу удается разгадать этот ребус. Так было с этой хабалкой Шмондяевой. Но это так - замечание…
- Смотрю на неё, а сам думаю - ах, ты, мразь эдакая, и как тебя ещё земля то держит? Такой люмпен, Антон, опасен не только своей пустой башкою, но более всего верой в святую справедливость, которую он желает получать из «чистых рук» НКВД!
Учебный год уже заканчивался и я посоветовал Марии Иосифовне, хотя бы на лето, уехать из города, а к осени, если всё образуется, вернуться. Вот так вы и оказались в Торжке, где тогда жила моя племянница. Однако Шмондяева всё же своё рабоче-крестьянское слово сдержала. В конце лета ко мне, как директору школы, пожаловал оперсот НКВД и потребовал от меня сведения о гражданке Оскнер Марии Иосифовны, – кто она по национальности, откуда, где сейчас, действительно ли мальчик, который с нею жил её племянник. Я ему объяснил, что она еврейка, беженка из Западной Белоруссии, а вот из какого города не знаю, возможно, из польского Белостока. Что касается мальчика, то меня не интересовало, кем он ей доводится. Говорила, что это племянник. В начале лета она уехала, а вот куда тоже не знаю. Возможно, на свою родину. На его физиономии, я увидел откровенное огорчение. Чтобы его несколько успокоить сказал:
 - Напрасно вы так расстроились, что не выполнили задание вашего начальства. Ну, что делать? Ведь, как говориться, на каждый донос не наздравствуешься, особенно, если он поступает от таких граждан, как Шмондяева. Не так ли? Вам бы, говорю, рыскать с таким энтузиазмом среди городских подонков да ворья, а вы тратите своё драгоценное чекистское время на поиск достойных людей, и ещё хрен знает на что. А потому ваша печаль, на фоне того, что из школы уехал единственный педагог иностранного языка, и плевка не стоит. А он мне:
 - Вы представляете, с кем таким тоном разговариваете?
 - Нет, говорю, и знать не желаю. Это должно интересовать не меня, а вашего осведомителя Шмондяеву. Или я ошибаюсь?
 После его посещения, она при каждой встрече со мною нагловато улыбалась - мол, знай наших. С этих пор, полагаю, её и зачислили в штат сексотов при школе.
- А почему вы так думаете?
- Да это обнаружить всегда просто. Допустим, она пришла в мой кабинет вымыть пол, стул не на то место поставит или ещё что - это ладно, а вот, когда ко мне в стол или в шкаф залезет, то тут ума ей не хватит, порыться так, чтобы я это не заметил. Меня всегда занимал вопрос, - зачем нужны НКВД в качестве сексотов продажные дураки? Позже я понял, что для них они были не столь «испорченные телефоны», сколько руки, которые в нужный момент и в нужном месте подложат тебе подходящий компромат, например, патрон от пистолета или пакетик кокаина, книгу, а то и немецкую листовку, по которому гражданину будет уготована дальняя дорога в арестантском вагоне в одну сторону…
Итак, эта хабалка, вместо того, чтобы заниматься воспитанием своего оболтуса, который забросил школу, стал попивать водочку на неизвестно какие деньги, она решила меня убрать из школы. Но вот как - ума её не хватало, до поры до времени. А дальше вот что произошло.
 Как-то утром наведываются ко мне в школу двое граждан невнятной наружности, предъявляют свои книжечки и сообщают, что их интересует, как в нашем заведении осуществляется ликвидация художественной и прочей литературы, не соответствующей идеологическим принципам Партии. Это меня не удивило. Не так чтобы часто, но мы получали циркуляры из Наркомата просвещения с перечнем книг, подлежащих уничтожению, как несоответствующих по своему духу строителям Коммунизма. Если не ошибаюсь, главой этой организации в стране одно время была сама супруга Ленина, Надежда Константиновна Крупская, эдакая добрая старушка. С помощью её прокрустовых списков, разосланных по стране, совсем неплохие школьные библиотеки, по наследству перешедшая после революции из городских Реального училищ в, заметно оскудела. Я уже не говорю о Иване Бунине, Фёдоре Достоевском или даже поэтах Советской эпохи вроде Сергея Есенина, Николая Гумилёва, Клюева и многих других, которые сжигались в пламени костра. В пепел превращали даже книги, просто помеченные печатью с двуглавым орлом, на пример, по ботанике. Единственно, что я мог ещё делать, чтобы не вносить в души детей и людей смуту, осуществлять это не днём, а ночью. Хорошо помню, как, однажды, мы трое, - я и двое обязательных свидетелей, которые потом подпишут акт об их уничтожении, смотрели на костёр во дворе школы, который пожирал бессмертные строки человеческой мысли. А ведь для постижения её мудрости и красоты, человечеству пришлось прожить и промучиться не одну тысячу лет. Да вот беда их в том, что они никак не приспособлены под коммунистическую фантастическую бредятину.
Помню, как после очередного такого аутодафе, когда пламя угасло, и сожженные книги превратились в светящийся пепел, кто-то на прощание вспомнил стихи русского убитого большевиками  поэта Осипа Мандельштама:
«Только детские книги читать,
 Только детские думы лелеять,
 Всё большое далёко развеять,
Из глубокой печали восстать…»

 « Я от жизни смертельно устал,
Ничего от неё не приемлю,
Но люблю мою бедную землю
 Оттого, что иной не видал...»

Геродот замолчал, и Антону показалось, что возвращение его учителя к этим воспоминаниям для него было печальным. Он задумчиво глядел на свою чашку, механически перемешивая ложечкой уже остывший чай. Наверное, следовало прервать это безмолвие, но Антон не знал, как это сделать тактично.
 - Ну, так вот, - продолжил Геродот, - пришли ко мне эти джентльмены удачи и попросили для начала ознакомить их с актами уничтожения книг, а заодно и просмотреть картотеку фонда школьной библиотеки.
 - Пожалуйста, говорю им, вот вам акты о проведенном нашими руками вашего аутодафе.
- А это что такое? – спрашивают меня.
- Это, говорю я, когда по приговору церковного Суда сжигают живого человека, который осмелился считать, что не Земля вращается вокруг Солнца, а очень маленькая планета под названием Земля крутится вокруг огромного Светила…
-А вы на что этим намекаете? - спрашивает один из них.
- Да не на что. Просто хочу напомнить вам, что неправедные Суды в истории человечества приходят и уходят, а Солнце по их уразумению по прежнему не желает вращаться вокруг Земли!
 Часа три они торчали в библиотеке, сверяя свои списки с картотекой, а потом пожаловали ко мне в кабинет.
- Ну, как ваш сыск? - спросил я их. – Надеюсь, ничего запрещённого не сыскалось? Не так ли?
 Нет, говорят, пока чисто, а если что и есть, то припрятано где-нибудь в другом месте. Вот, к примеру, в вашем книжном шкафу.
- Смотрите, - говорю, - надеюсь, что кроме старых классных журналов да методической литературы там ничего нет. Вот вам ключ от шкафа.
 Распахнули они  дверцы и сразу начали глазами шарить по верхней полке. И показалось мне, что они что-то ищут, но поскольку я недавно его полностью перебрал и выбросил программы довоенного времени, то их интерес именно к ней был для меня загадочен. По тому, как они суетились около шкафа, чувствую у них, что-то не складывается.
 И тут у меня мелькнула мысль, - они знают что ищут. Но почему в книжном шкафу? Ведь ключ от него бывает только у меня, хотя им пользуются и педагоги. А что если, кто-то из них подложил мне брошюрку какого-нибудь расстрелянного организатора Советской власти, которая его же под всенародные вопли одобрения, и зарыла в землю, как заклятого врага советского народа?
 Вижу, что тыркаются растерянно, как коты в стекло аквариум, где рыбки плавают. А один посмотрел хмуро на своего коллегу и говорит ему в сердцах - дура! А эта «дура» заулыбалась, подошла поближе к шкафу и достаёт с его верха нетолстую, бежевого цвета книжицу в мягком переплёте. Посредине зелёный квадрат и надпись крупными чёрными буквами одна над другой «СЕГОДНЯ и ЗАВТРА», автора сразу не разглядел. Но, что тогда бросилось мне в глаза, так это детская радость, которая тотчас смахнула всю озабоченность с их физиономий. Интересно, думаю, какой они спектакль теперь учинят? Тот оперсот, который держал её в своих руках, говорит мне:
 - Присядемте, гражданин директор. В связи с этой находкой у нас к вам будет ряд вопросов.
- И что же вас интересует? - спрашиваю их. - Не эта ли книга, которую я вижу в первый раз?
 - Это все так говорят, - отвечает он с гадливой улыбочкой. - Смешно подумать, чтобы кто-то по доброй воли с этим согласился.
- Можно взглянуть на вашу находку?
- Почему нет, пожалуйста, но сначала мы запротоколируем этот факт и вы распишитесь. Расстегнул свой планшет, извлёк лист бумаги и нетвердым почерком третьеклассника изложил приблизительно следующее: «В кабинете директора Школы № 2 гражданина Массагетова П.В. была обнаружена книга государственного издательства за 1927 год под названием «СЕГОДНЯ и ЗАВТРА» американского капиталиста Генриха Форта, которая согласно приложению к реестру от такого-то числа и года, должна быть ликвидирована. Это предписание не было исполнено, а её антикоммунистический текст был подвергнут тщательному изучению, на что указывают многочисленные пометки и подчёркивания, оставленные на её страницах директором школы гражданином Массагетовым. Это указывает на его интерес к этому антисоветскому источнику».
 Когда я прочёл эту стряпню, да ещё с обилием грамматических ошибок, я просто растерялся, не зная то ли мне смеяться над этой отсебятиной, то ли пора собирать вещички для тюремных нар. Я всё же улыбнулся, хотя возникло в душе ощущение беды.
- Во-первых, - говорю я им, - для начала, исправьте ошибки в вашей писанине. –Автор книги не Генрих, а Генри. Затем не Форт, а Форд! А во-вторых, откуда вам известно, что эта книга моя, а тем более мои пометки?
- Вы гражданин директор, интересный человек, - отвечает один из них и посмотрел на меня с косоротой ухмылочкой. - Может быть, и эта закладка на интересном месте то же не ваша?
 Раскрыл он книгу, а там и впрямь страничка написанная моею рукою - тезисы доклада для районной учительской конференции.
 Пролистал страницы этой книжки, взглянул на подчёркнутые абзацы. Действительно, сплошное восхищение капиталистическим строем - тут тебе и рост зарплаты, коей не снился строителям Социализма-Коммунизма, как не надрывай свой пупок, и коттеджи для американских рабочих, а не родные коммунальные бараки с сортиром на морозе, и техника безопасности на недосягаемой для нас высоте. Уже не говоря об охране Природы, которая, по заявлению капиталиста Форда, должна особо учитываться при интенсивном промышленном производстве. Я так увлёкся чтением грамотно отмеченных абзацев, что не сразу обратил внимание на то, как они нетерпеливо стали ёрзать на стуле задницами. Наконец, один из них не выдержал и спрашивает:
- Ну, как любопытная книга?
-Очень! – отвечаю. – Хотелось бы её почитать по подробнее! Может вы её одолжите мне на время. Прочту и вам верну с благодарностью. Жалко раньше на глаза не попалась! Главное, деловых идей много.
Хотите, для интереса прочту вам одно место. Вот что пишет капиталист Форд: «Наши барыши доказывают, что высокая заработная плата - наиболее выгодный из всех коммерческих принципов…», или вот на следующей странице – «…Люди, полагающие, что благосостояние служащих противоречит интересам предприятия, отстали от времени!..»
 А разве не хороша мысль, которую кто-то дважды подчеркнул, даже красным карандашом: «...фирма всегда стремиться понизить цены и повысить качество, а это вынуждает всё к новым и новым усовершенствованиям...».
 А здесь совсем потрясающе, слушайте: «…Вот почему мы думаем, что хороший деловой принцип заключается в том, чтобы всегда повышать заработную плату и никогда её не понижать…» Обратите внимание, какие ясные формулировки.
 А вот вам для сравнения мысли Карла Маркса, которые приведены в предисловии к этой книге каким-то Фрелихом, чтобы убедить нас с вами, что ярый защитник загнившего капитализма Генри Форд в нём ни хрена не смыслит: Вот слушайте: - «…При капиталистических отношениях, даже облегчение работы делается средством пытки это потому, что машина не освобождает рабочего от работы, а освобождает его работу от всякого содержания».
Спрашиваю их, - вы что-нибудь поняли в этом тряхомудии Учителя Всемирного пролетариата? Я, например, ничего. По-моему, это или словоблудие, или затемнение разума, или искажённый перевод с английского оригинала.
А в заключение, этот самый марксист Фрелих даёт читателю следующую рекомендацию: «…У врага, (то есть у капиталиста Форда!), нужно учиться, как стать сильнее его, дабы впоследствии победить его!..»
 Хлёстко! Только жалко, что не сообщил товарищ Фрелих, в каком столетии следует ждать эту славную победу над экономикой США, да и случится ли она вообще. Может, говорю, для начала освободимся от периодических голодовок в Советском Союзе? Для начала хотя бы восстановим порушенное коллективизацией  сельское хозяйство, а уж строительством коттеджей и тёплых сортиров для рабочих СССР хотя бы перенесём на ХХI век?
 Этим цитатником я окончательно сбил их с панталыку,                а потому один из них возьми да ляпни:
- Вы что будете нам всё это перечитывать? Так это нам всё известно.
- То есть, как это известно, мать вашу за ноги?!  - удивился я. - Вы же её только что сняли со шкафа? Или, как я теперь понимаю, вы мне её подсунули что ли? И с какой интересно целью? И потом, кто это сделал, господа хорошие? Молчите?! Тогда помогу вам напомнить.
 Эта интересная книга, в которой вы знаете только пометки, является вашим профессиональным инструментом, с помощью которого вы можете обвинить любого гражданина в антисоветских мечтаниях. А хотите, я вам сейчас покажу того, кто её припёр в мой кабинет?
– И кто же? – с наглой улыбочкой  заявляет один из них.
– А вот сейчас и увидите.
– Ну, ну! Это даже очень интересно.
 Если бы ты, Антон, видел, сколько было спеси на рожах этих чекистов, в кондовой уверенности своей силы. Поэтому запомни главную заповедь при общении с такой шпаною, обладающей «чистой» совестью, про их горячее сердца я уже не говорю - не верь ни одному их слову. Ни одному!
Учитель замолк потом пригубил остывший чай и продолжил:
Как раз кончился первый урок, входит завуч. Я прошу прислать ко мне уборщицу Шмондяеву. А оперсоты по глупости, то ли уверенные в своей силе сидят смирно, как куры на насесте, наблюдают - пусть мужик по трепыхается, пар со страха спустит, а мы в своё удовольствие поглядим на него. Но поторопились. Мне при таком раскладе замаячили великие сибирские просторы вплоть до Колымского края.
 Как только эта хабалка вошла в кабинет я и рявкнул, что было силы, грубо может это, не хорошо, какая ни есть, а всё же она женщина. Но, забегая вперёд, скажу, что оперсоты такого оглушающего боцманского ора никак не ожидали от директора школы. Дикий, оглушающий крик, наверное, был слышен даже на улице. Оперсоты от неожиданности, как испуганные коты, повскакали со своих стульев, полагая, что от страха у меня крыша поехала. А я встал из-за стола и продолжаю орать на неё во всю глотку:
 – Ты что же, сука, ****ь такая закладываешь меня! Кто тебе приказал в кабинет принести сюда эту заразу? Признавайся! И швырь ей в рожу сочинение капиталиста Форда. А потом врезал ещё хлещи с вкраплением родного ей мата, но это уже для оперсотов:
- На колени, сука, и винись! Проси у меня прощение или не жить тебе!
Она и бухнулась на пол да как возопит:
 - Ой, простите меня, ой простите меня Христа ради. Это я её подложила
 А я продолжаю на нё орать благим матом
 - Ползи к ним, винись, что оболгала меня!
 А она и впрямь, как в гипнозе бух! на колен и попёрла на них, захлёбываясь в своих признательных слезах. А оперсоты только таращат на неё глаза и пятятся от неё, как от сумасшедшей.
Эта короткая ярость была, наверное, так устрашающе ненормальна, что будь у них при себе оружие на этот момент, боюсь, они бы устроили пальбу хотя бы для моего устрашения...
Со стороны это выглядело дико, но мне это и нужно было. Обдав их своим неистовством как кипятком, а заодно и внеся в их план неразбериху, я неожиданно резко и очень миролюбиво к ним обратился как к нашкодившим мальчишкам.
 - Вот видите, какой у нас ненадёжный народ, – сказал я спокойно, – даже положиться на него нельзя - возьмёт и всё изгадит. ; Вот она стоит вся в испуге и хлюпает носом от расстройства. А почему? Скажу: до неё, наконец, допёрло, что за ложь положена хорошая статья лет на десять да за колючей проволокой.
- Знала ты, шалупонь эдакая, что делаешь?! - свирепо спрашиваю её.
- Ничего я не знала и сейчас не знаю! Меня попросили уложить книгу в шкаф, ключа не было я и положила её сверху!
- Значит, рассчитывала авось пронесёт и прибыль будет?! А вот здесь, - говорю ей, - тебе хрен будет, а не прибыль. Поняла?! Вон из моего кабинета!
 Хотя мой справедливый гнев был туфтой перед их силой, но и он произвел определённо впечатление. От такой психопатической выходки, мои оперсоты определённо выскочили из своей привычной колеи, а потому не могли понять, с какого бока им теперь подступиться к ненормальному директору. Наконец, один из них выдавил из себя:
- Вы будете подписывать акт?
-Могу, но только с учётом признаний, которые вы слышали.
 Акт переписали. Я исправил их орфографические ошибки и, как официальное лицо, подписал. Но в таком виде он им был не нужен.
 Перед тем как покинуть кабинет, старший из них, и вовсе понёс какую-то ахинею - мы, говорит он, догадываемся, что у вас с гражданкой Шмондяевой был любовный роман и сговор, а если точнее, то она взяла всё на себя. Она вас выгородила, а с ней мы ещё разберёмся!
- Разбирайтесь, только помните, что за всё Зло положено возмездие не только Там - на Небесах, которого вы не боитесь, но кое для кого усеется и здесь - на земле, в тех же подвалах Лубянки.
 Они ушли, а я ещё долго сидел, оглушенный и своим гневом, и хлынувшим на меня видением промороженного Соловецкого барака – ЛЕНИНСКОГО подарка от чистого сердца русскому Народу в благодарность и за его доверчивость и долготерпение власти коммунистических диктаторов. 
Мою выходку может не стоит переоценивать, а вот на вооружение, советую непременно её взять. Будь умён, находчив и не трусь. Помни - смелые дольше живут. А комбинации могут быть разными, а потому соображай, на то тебе и голова Богом дана!
Провокация, ложь, подлог, убийства непослушных, Антон, это суть организма ВЧК, ГПУ, НКВД, МГБ, КГБ и так далее по этому списку. С этим хочешь, не хочешь, но в жизни придется считаться, а что касается провокаторов, то за ними это не залежится. Если понадобится, они сподобят тебе и «надёжного» друга и «преданную» любовь. Уверен – недалеко то время, когда к своему арсеналу методов они добавят и наркотики, и оружие, и фальшивые деньги, и проституток, и гомосексуалистов, и многое другое. А если это не срабатывает, тогда в дело пойдёт удавка, неожиданная остановка сердца от спец яда, который удачно разрабатывается в лабораториях её Организации, под руководством профессора Майрановского, потом неожиданного выпадение из окна на каменную мостовую, автокатастрофа или тайный снайперский выстрел в тебя, либо в твоих близких. Это я говорю к тому, чтобы ты был предельно осторожен - семь раз отмерь и один раз отрежь, иначе всё будет наоборот - семь раз тебя будут резать…
 Геродот замолчал, долил в чашку горячего чая и, посмотрев на Антона с улыбкой, спросил:
- Ну, как не напугал тебя? Я почему так говорю? Что бы ты запомнил - твой главный враг это Страх, а он их первый помощник. Если его задавишь, считай, ты почти победил…
 Антон, увлечённый рассказом Геродота и, начисто забыв о своём телохранителе, который, как тетерев наевшись рябиной, теперь дремал в лучах вечернего солнца, надвинув на глаза кепку, спросил:
- А что потом стало с этой Шмондяевой, вы её уволили?
- Да нет, продолжала работать. Но эта комнатушка ей впрок не пошла. На следующую зиму в сильный мороз приспичило ей полоскать в проруби бельё. И то ли она поскользнулась, а может, голова закружилась, только скользнула она в неё. Было там неглубоко всего по грудь, да пока люди подбежали и помогли выбраться из проруби, потом шла до школы, то сильно простудилась, а лекарств не было. Учителя, как могли, помогали ей. Может она и выкарабкалась бы да сын был шалавый, который где-то всё пропадал, и не было ему дел до своей матери, наверное, так же, как в своё время и ей до него. А однажды он со своею шпаною решил на станции из цистерны насосать спирта - его охранник и пристрелил…
- Как думаете, Питирим Васильевич, удастся мне всё же отвертеться от этой Испании или хреновы мои дела?
- Странно всё это, очень странно, - задумчиво ответил Геродот. - Насколько я знаю, в 1922 году, по распоряжению Ленина, под страхом расстрела, изгнали последних видных учёных России, а вот о таком способе наоборот, я не слыхал. Что-то уж совсем новое.
Он замолчал, потом посмотрел в окно, из которого было видна скамейка под рябиной.
- Стало быть, один твой охранник в «Доме колхозника», а другой при тебе и на вечернем солнышке пузо греет, - продолжал размышлять Геродот. - Просто удивительно, как они тебя опекают. Может это знак хорошего? Только я что-то сомневаюсь, - не то Ведомство тебя обихаживает, чтобы на это рассчитывать.
 - Что-то похожее на это намекнул мне один из них, - заметил Антон, - но непонятно, зачем это ему надо было.
Антон замолчал, как бы собираясь с духом, и по-детски, а потому патетически возвестил:
 - А всё-таки я буду категорически настаивать на праве гражданина распоряжаться своею судьбою.
 Геродот грустно улыбнулся:
- Эх, Антоша, если бы ты попросил у советской Власти, к примеру, чтобы своевременно для школы присылали говнососку, то я ещё поверил бы, что через Райком - Обком может, ты и добился. Я почему помянул говнососку? Потому, что и здесь бывали трагические накладки! Летом 1936 года за подобную настырность и именно в отношении этого ассенизационного агрегата очень хорошего человека отправили на пару лет на Беломорканал, чтобы на строительстве шлюза номер шесть он сбросил избыток своей энергии. Он и сбросил её вместе со своим здоровьем, вернувшись через пару лет инвалидом. И всё из-за несчастной говнососки для школы.
 Общаясь с этой Силой нужно быть не только умным, но и хитрым. Эта Сила, к которой ты намерен обратиться, живёт по своим законам, противным человеческой морали и логике, а тем паче здравому смыслу бытия, а потому предугадать, что она замыслила или замыслит невозможно.
Единственной защитой для тебя будет только одно - не верить ни одному их слову, ни одному обещанию, особенно когда они будут взывать к человеческой Совести. Порою, кажется, что это понятие у неё с 1917 года по сегодняшний день полностью атрофировано. А может её у них никогда и не было! Сам посуди ; у шпаны какая может быть совесть?
 Чтобы тебя приблизить к тому, что я имею в виду, следует прочитать роман «Процесс» писателя Кафки. Чтение, скажем, мрачное, но почти про нашу жизнь. Читал?
 - Да нет, откуда, только о нём слышал, - ответил Антон.
- Ну, так вот, - продолжил Геродот, - пока на человека Диктатура не положила свой глаз, не важно какая Фашистская или Пролетарская, он живёт хоть и плохо, но всё же в мире реальных событий и человеческих понятий о Добре и Зле. Но стоит ему только перейти некую черту, за которой обитает эта Сила, как он попадает в призрачный мир абсурда, который окутывает его, как липкая паутина муху, до тех пор, пока он в ней не задохнётся. Человек в одиночку бессилен против неё, и она это хорошо понимает. А потому сборище из двух-трёх единомышленников для неё уже опасность.
 Ты полагаешь, что если вождь всех народов отбросил свои хромовые сапожки, так что-то изменилось в Стране? Увы, нет. И величайший Грех большевиков перед нашими народами и прежде всего русским и украинским да и другими  состоит в том, что они с 1917 года и по сей день ведут с ним невидимую глазом, по сути, Гражданскую войну.
 Если представить, что большевизм, как исчадие Ада, вдруг исчезнет, то и тогда, при самом счастливом раскладе, народ будет ещё столетия изживать из себя страх насилия, порождённый в нём рабством крепостничества под благословление его иерархами Православной церкви во благо своего обогащения. Плюс семьдесят лет свирепой большевистской диктатуры,
 Ты думаешь, библейский Моисей из любви к путешествиям водил сорок лет по Пустыне свой Народ, прежде чем они поняли, что такое Свобода? Это горький опыт, подаренный  человечеству. Это Дар ниспосланный и сказанный Им. Человек, сказал Он, у тебя есть право Выбора и он в твоей Воле. Но за Выбор приходится всякий раз платить и это человек должен знать. Но только через него он может обрести себе лучшую долю, а не за счёт бесконечных лживых обещаний из рук властолюбцев и своего холуйства перед властью.
Вот и всё, Антон, что я мог тебе посоветовать. Совсем мало, а мой лагерный опыт, дай Бог, тебе не пригодится. А уж если правда, что в Испании нашлись твои родные, то отнесись к этому спокойнее. Кто знает, вдруг это не так уж и плохо?
А что касается Родины, то кто сказал, что у человека она одна? Она одна, если всю жизнь прожить в какой-нибудь Кохме или на полустанке вроде Малошуйка и ощущать громадность пространств человеческого бытия через еле слышимый как писк комара в таёжной глуши гудок, пассажирского поезда «Москва - Беломорск». Так что у человека их может быть и две. Это только красавица планета Земля одна одинёшенька в Космосе, но только не человек.
- Две-то две, а как сюда-то приезжать? - спросил Геродота Антон и горько улыбнулся этому детскому, невыполнимому желанию.
- Ну, как? Как всегда. Сначала до Москвы, потом до Юрьева на поезде, - ответил Геродот и засмеялся. - Я, смотрю, своими размышлениями твою душу в колодец опустил? Всё, что рассказал, это только для информации, на всякий случай, а если по житейски, то смотри в будущее с надеждой. Всё в этом Мире меняется - не сразу, конечно, порою и двух человеческих жизней может не хватить, а бывает и одна жизнь столько диковинного узреет, что только диву даёшься. Но всё равно, что-то непознаваемо для человека в этом Мире будет меняться к лучшему. Это ты помни...
- Пожалуй, это верно, – согласился Антон и вздохнул. – Вот и Великий кормчий... дуба дал, маршала, который «Берия вышел из доверия» шлёпнули, Вы это имели в виду?
 - И это тоже.
И они рассмеялись. Потом они ещё выпили по чашке чая, молча.
 Антону не хотелось уходить из этой тихой комнаты, в которую, из приоткрытого окна тянуло прощальными запахами лета, смешанными с весёлым чириканьем воробьёв, от этих синих и печальных глаз своего учителя. Ему казалось, что сейчас он как бы навсегда отплывал от этой человеческой обители, живущей под могучими кронами золотых берёз, посаженными его предками. От этой невесёлой мысли и непонятности своего будущего опять на душе  стало тоскливо.
- Мне пора, Питирим Васильевич! - сказал Антон и, встав, увидел через окно спину, дремлющего на скамейке охранка.
 - А когда отъезжаешь? - спросил его Геродот.
- Думаю, что завтра вечерним поездом, - ответил Антон, - а утром ещё должен быть в школе.
- Тогда увидимся. Спасибо, что зашёл.
- Да, что вы, Питирим Васильевич? Вам спасибо за советы, ради которых я к вам и заявился! Я смотрю, вы часы ремонтируете? - напоследок поинтересоваться Антон.
 - Да вот хочу понять почему мой «Павел Буре» голос потерял. При одиночестве, особенно по зиме, он со своим боем для меня вроде уже и не часы, а говорящие существо.
- А я помню, у вас когда-то была весёлая собачка по кличке «Тузик», – вдруг некстати напомнил Антон.
  - Верно, - ответил Геродот. - Хорошая у тебя память. Я догадываюсь, почему ты о ней вспомнил.
 И он грустно улыбнулся.
- Есть в обиходе у добрых людей одно гуманное правило, как бы тебе в старости не было одиноко не заводи животных, ведь то будет преданная тебе звериная душа. А если что случится с тобою? Куда им в этом мире деваться? Человеку просто, а им муки голодного скитания. Кто знает, что им может привидеться, когда они потом умирают под забором, когда-то их родного дома? А с моим «Павлом» всё просто, - в нём вместо живых глаз и души только шестерёнки…
Они вышли на крыльцо. От скрипа двери охранник очнулся, потянулся, как кот на тёплой завалинке, потом пригнул ветку рябины и оторвал гроздь ягод…
- Знать понравилась, - мелькнуло в голове Антона.
- Тогда, до завтра, - сказал Геродот. - Счастливо!
А потом добавил:
- Хороша в этом году осень, - ночью прохладно, а днём жарко. Смотри, как у Ксенофонтовых клёны багрянцем охватило, а вот листва серебристого тополя от сухости уже пожухла. Да… а 
Антон взглянул на Геродота. Тот, стоя на ступеньках крыльца, любовался этим бесхитростным, но прекрасным миром и Антон позавидовал ему той завистью, от которой ему самому стало тепло и хорошо…
 Они уходили по проулку, поросшему травой, которую перед ночным покоем усиленно щипали гусята, пришедшие с берега реки. Он обернулся и увидел, что Геродот смотрел ему вослед, потом махнул на прощание рукой, будто благословил.
- А может быть это моё прощание с ним навсегда, - тоскливо подумал Антон, – с человеком, который когда-то для мальчишки сделал так много. А раз это так, наверное, нужно было сказать ему нечто такое, чтобы он знал, - е»о ученик это хранит в своей душе. Он же, дурак, вместо этого сунулся к нему с какими-то часами.
«Ладно, - решил он, - ещё есть завтра».
- Куда теперь держим путь, господин Окаёмов, - шутливо обратился к нему Голощёпов, когда они вышли из проулка на тропинку, что шла вдоль обкошенного берега реки.
 Наверное, в обычной ситуации можно было бы зайти домой, и собрать кое-какие вещи, для этого было время. Но где-то в глубине его сознания, включился какой-то тормоз, и с этого момента у него не было никакого желания, а может и сил что-либо ускорять.
 - Моя хозяйка работает сегодня в ночную смену, и не будет беспокоиться, что меня нет дома, так что пошли прямо в гостиницу.

9

Когда они подошли к гостинице, то увидели, что майор Сухожилов переместился в маленький палисадник, отделённый от пыльного тротуара кустами акации. Сидел он в несколько манерной позе, положив ногу на ногу, и курил. Увидев их, выпустил вбок густую струю дыма и хмуро поинтересовался как человек, который не спал прошедшую ночь, а вот перед заходом солнца чуток по кимарил.
 - Долго же вы проминались! Долго!
 Это неудовольствие было обращено в первую очередь к его офицеру Голощёпову. Тот виновато заулыбался, хотел что-то сказать, но не успел. Окаёмов уже оценил свое место в их рядах и сказал:
- Я о времени с вами, товарищ майор, не договаривался. Разве не так?
- Так! Только теперь мы опоздали в столовую, потому ограничимся тем, что нам сподобил ассириец. Я попросил дежурную приготовить нам чай. Иди, Голощёпов, проверь.
 Когда тот ушёл, Сухожилов, как бы ради разговора, спросил у Окаёмова:
- А что большая у тебя в Испании родня? Понятно, ты давно оттуда уехал, но всё же помнишь что-то? Не маленький ведь был! Небось, тётка рассказала?
Сухожилов, покуривая папиросу, как бы приготовился слушать Окаёмова. Антон с удивлением посмотрел на майора.
- К сожалению, я ничего рассказать не могу, - не помню, - ответил Антон.
- Это почему же? Так, Окаёмов, не бывает, - с ухмылкой заметил майор. - Позволь мне тебе не поверить! И деда своего не помнишь?
- Нет, я даже не знаю, с бородой он был или с усами. А тем более, чем занимался. Вот бабушку помню, но очень неясно, как будто смотрю на неё через мутное стекло.
- А как её зовут, не забыл? 
- Кажется, Изабель, а может и по другому!
- А что у тебя так с памятью плохо? - спросил его Сухожилов с ухмылкой. - Многие твои ровесники хорошо помнят, когда первый раз на горшок попросились, а у тебя была такая впечатляющая жизнь и вдруг провал в памяти. Что-то подозрительно!
- Ну, почему же? - ответил Антон. - С тех пор, как мы с мамой здесь объявились, я всё хорошо помню!
 - Это никому не интересно. А вот твоя жизнь в Испании это, согласись, любопытно.
 - Может это из-за контузии или от страха, ; сказал Антон, ; когда в наш дом угодила бомба, и мы чуть в подвале не задохнулись. Я с тех пор немного и заикаюсь. Иногда в памяти вдруг что-то и всплывет. Но может это всё из снов, кто знает? А что касается Испании, то она существует в моём воображении, над которым хорошо поработали Сервантес, да Хемингуэй со своими романами про Испанию.
- Хорошо, - ответил Сухожилов. - А если тебе дадут лист бумаги и порекомендуют, для твоего же блага, изложить всё, что ты можешь вспомнить. Причём чем больше и точнее, тем будет считаться лучше для тебя. Просить будут более чем настоятельно. Тогда что?
Антону вдруг показалось, что майор как будто его экзаменует, причём жёстко и без подсказок.
«Если принять во внимание, что сказал майор ему до этого, и за что он его благодарил, - подумал Антон, - следует не просто всё отрицать, что будет подозрительным, а незаметно валять «Ваньку - дурака»
- Если будут очень настаивать, - ответил он Сухожилову, - у меня не останется другого выхода, как заниматься сочинительством, которое вряд ли можно будет проверить, если эти упорные товарищи и пожелают.
 Сухожилов, выслушав его ответ, ничего не сказал, а только сдержанно улыбнулся.

 В эту ночь Антон спал плохо. Голощёпов периодически всхрапывал, причём заливисто и с какими-то всхлипами и присвистом, отчего наплывающее на Антона сонное оцепенение тотчас исчезало после всплеска очередной джазовой рулады. Сухожилову тоже не спалось, может и по этой причине он трижды за ночь поднимался с постели и, надев носки подходил к окну и, приоткрыв его, долго курил, рассматривая звёздное небо и о чём-то думал...
Наступивший день для Антона прошёл в суете завершения дел со школой и прощанием с ней, а потому для него был печальным, хотя он и старался не подавать вида.
Звериная тоска навалилась на него чуть позже, когда он пожелал провести, может быть, свой последний урок немецкого языка. Андрей Павлович, как человек мудрый, отговаривал его от этого и всячески подбадривал, где верой в то, что всё будет хорошо, где надеждой, что жизнь большая и «ещё не вечер» и всё образуется. Они смотрели друг на друга, улыбались и понимали, что этого может и не случиться. Но и за это добросердечное и бессильное участие в его судьбе он был ему благодарен.
Антон полагал, что вынужденное расставание с городом ещё не утрата – Юрьев - Польский стоял восемьсот лет, дай Бог, и ещё будет стоять. А вот прощание его с ребятишками это уже нечто другое, что-то сродни отлетающим журавлям – прокурлыкали над тобою в сером осеннем небе и исчезли из глаз. Вернётся ли эта стайка обратно или нет – кто знает?
Он догадывался, что этот последний урок в шестом классе «Б» будет для него самым трудным. От этих глаз, устремлённых на него, в нём что-то изменится. Была и другая мыслишка - не ввязываться в эту историю. Просто посчитать, что это всё рутина жизни - мало ли у него будет ещё не только классов, а то и школ? Ученики приходят и уходят, а жизнь катится по своим рельсам в бесконечность, главное не оказаться под её колёсами.
- Ну, так как? - спросил его Кто-то. - Может и не надо на прощание смотреть в ребячьи глаза и потом мучить свою душу грустными воспоминаниями? Ведь, спустя много лет, в старости, они тебе будут являться во сне и наяву.
- Ты прав, - ответил Антон Кому-то, - но такова жизнь человека и поступить по-другому он не должен... 
 И когда отзвонил звонок, и он вошёл в класс, то по той тишине, которая его встретила, он понял, что они уже знают, что Антон Артемьевич уёзжает в Москву и может навсегда.
 Обычная бесхитростная ребячья радость, связанная с предстоящим отсутствием учителя, на этот раз и вовсе не проявилась. Ребята сидели тихо. И то, что дежурный по классу не вышел к доске и не отчеканил по военному на немецком языке – столько-то учеников на уроке, кто отсутствует, и что было задано на урок, вдруг обнажило для Антона доныне невидимую ему связь их душ с ним. Поняв это, он вдруг почувствовал, как дрогнули его губы. Он молча, как бы заново, смотрел на этих ребятишек, одетых в свою блёклую серую одежду, выросших в постоянной бедности и теперь казавшимися ему стаей воробушков, когда шумно весёлых, а сейчас молчаливых и внимательных. То, что он собирался им на прощание сказать, мгновенно рассыпалось в какой-то мусор перед пристальным взором их внимательных глаз.
 - Что поведать этим человечкам, которых он может больше не увидеть и даже если, через много лет и вернётся сюда, и войдёт в этот же класс, то за партами будут уже другие ребятишки, а эти сегодня оставят на память ему лишь свои голоса. И уже не суждено будет узнать их в тётях и дядях, дедушках и бабушках.
- Так что же им сказать на прощание, чтобы остаться в их памяти? Что?
И тогда ему Кто-то прошептал:
- А ты скажи очень просто, не надо умничать, только тогда душа ребятишек примет твою печаль и она сохраниться в их памяти, а когда они повзрослеют ты останешься с ними за то, что их любил. Ведь ты этого хочешь?
 - Да! - ответил Антон Кому то. - Я хочу, чтобы моя душа осталась с ними, а их - со мною.
 И тогда, поднявшись из-за стола, он сказал:
 - Ребята, я родился в Испании. Моя мама была русская, а отец испанец. Когда в Испании началась Гражданская война, хотя и не такая страшная и кровавая, как наша Отечественная, но тоже ужасная, потому что под бомбами и снарядами испанских фашистов рушились города и погибали тысячи людей. Вот тогда я с мамой и другими детьми республики приплыли на пароходе в Советский Союз. А когда началась наша Отечественная Война, то мы эвакуировались в этот город, где вы родились и живёте. Я учился в этом же классе, где мы сейчас находимся, а моей учительницей немецкого языка была очень добрая и строгая Мария Иосифовна, которая и научила меня этому языку и я тоже хотел это сделать для вас. А недавно выяснилось, что в Испании живут мои бабушка и дедушка, есть ещё две тёти и двоюродные сёстры. И они позвали меня к себе. И... я не знаю, что мне делать?
Последняя фраза помимо его воли нелепо сорвалась с языка и он, почувствовав перед ними свою растерянность, замолк.
Дети, уловив смущение своего учителя, поняли, что Антону Артемьевичу сейчас совсем нехорошо, только печально пялили на него глаза. Антон оглядел класс и увидел, как Анечка Петрова подняла руку.
- Ты хочешь что-то сказать?
- Антон Артемьевич? А они вас любят? - спросила она, вставая из-за парты.
- Кто? - не понял он.
- Ну, те  - кто в Испании.
- Наверное, если меня зовут.
- Тогда надо ехать, - сказала она смутившись и села…

- У вас, Окаёмов, будет много вещей? - спросил его Голощёпов,  когда они втроём на следующий день направились к нему на квартиру.
- Немного,  надеюсь к субботе вернуться.
- Как знать, - хмуро заметил Сухожилов. - Как знать.
- Что он имеет в виду? - тоскливо подумал Антон, - может наперёд ему всё известно?
- Поверьте мне на слово, - добавил Сухожилов, искоса поглядев на Голощёпова, - возьмите с собою самое нужное и ценное для вас, потому что так может случиться, что в Москве придётся…  задержаться...
Они шли вдоль корпуса завода «шестой номер», за мутными стёклами которого денно и нощно шумели какие-то станки и доносились хлопки штамповочных агрегатов. Потом, миновав его, дорога резко повернула направо у задрипанного дорожными брызгами дома, чтобы пересечь майдан, на котором ещё с царских времён остались бревенчатые коновязи. Теперь же здесь было пусто, если не считать двух овечек, которые паслись на истоптанной траве…
Вот здесь в одном из домов и снимал комнату Антон Окаёмов. Его хозяйка, тётя Женя, блюла в доме чистоту и порядок. По этой причине, особенно при плохой погоде, она требовала от своего квартиранта его неукоснительного исполнения. Антон не особенно финишировал эти принципы, поэтому на этой почве у них возникали дискуссии, которые носили чисто условный характер, поскольку тётя Женя не могла скрыть даже от своих соседей того факта, что ей очень нравится её квартирант. Во-первых, он не пил и не курил, а значит, в комнатах не воняло самосадом или папиросами. Во-вторых, он никогда не отказывался от работы по дому, что было важным для её рук прихваченных ревматизмом.
 Было ещё и другое и не менее ценное – довольно часто, по вечерам, он потчевал её интересными литературными или историческими историями, не говоря уже о том, что прожив всю свою жизнь в Юрьеве и вкалывая на заводе от зари до зари, она только от него узнала, в каком необыкновенном городе она живёт, а когда он ей рассказал, что и Святой Никон Радонежский, ученик самого Сергия Радонежского, перед ликом которым в рубиновой лампадке теплился огонёк, тоже родился здесь, то и совсем его  зауважала.
По занавескам на окнах, Антон понял, что тётя Женя после ночной смены ещё не вернулась домой
 Они поднялись на крыльцо, Антон из дощатой щели над дверью извлёк ключ, и они вошли в дом.
- Проходите в комнату, – сказал он своему конвою, пропуская его вперёд, – только, пожалуйста, лучше  вытирайте ноги. Я сейчас буду собирать вещи.
 Голощёпов, профессионально окинув взглядом комнату и увидев полку с книгами, несколько встревожено спросил, переходя на ты:
- Это книги твои?
- А что разве много?
- Не знаю много или мало, но их сразу не донесёшь, а грыжу схлопочешь! - хмуро прокомментировал ответ Голощёпов.
Действительно, за последний год у него их заметно прибыло. Последним его ценным приобретением было почти полное собрание сочинений Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина, которое к его удовольствию было подарено попадьёй и дальней родственницей тёти Жени…
 Как-то раз, попав к ней в дом, он удивился количеству почти пустых книжных полок, которые были в доме этого священника, арестованного органами НКВД, как тайного врага Народа, ещё до Войны и сгинувшем где-то за колючей проволокой Соловецкого концлагеря имени товарища Ленина.
Что же касалось Михаила Евграфовича, то его он обнаружил в сарае, когда по её просьбе занялся колкой дров. Две стопки книг, завёрнутые в газеты и перевязанные бечевою, покрытые многолетним слоем пыли были схоронены за дровами под самой крышей сарая. Он и не обратил бы на них внимание, занятый своей потной работой, если бы не изатлевшая газетная обёртка, в которую они были завёрнуты. Солнечный луч, проникнув через худую кровлю сарая, обнажил золотым огоньком корешок одной из них. Понимая, что в таком состоянии могут храниться только никудышные вещи, он не поленился и, достав стопку книг, с интересом обнаружил, что перед ним одно из прижизненных изданий сочинений великого сатирика. На следующий вечер, после того как он закончил свою работу в сарае, попадья угостила его чаем с земляничным вареньем, а потом, когда он уже уходил, за работу предложила немного денег, от которых он к её удовольствию категорически отказался.
 Однако, поколебавшись, всё же её спросил про книги, которые хранились в сарае. Услышав это, она удивилась.
- И где же, Антон, ты их нашёл?
- Да, за поленицей, почти под самой крышей, наверное, их засунули так высоко, чтобы мыши их не попортили, - ответил он. - Я почему спрашиваю? Может, они вам не нужны и вы их мне продадите?..
Он помнит как попадья, опершись о косяк покосившейся двери сарая, молча глядела на томики Салтыкова-Щедрина, которые он освобождал от газетной трухи.
  - Так вот где они оказались? - задумчиво сказала она, глядя на книги, разложенные на дровах. - А я думала, что и их прибрали к своим рукам чекисты. Ведь как получилось, Антон? Во время ареста отца Александра и обыска, у нас отобрали не только Библии с Евангелием, но и всю духовную литературу. Это я ещё могу понять - на то они и атеисты чекисты, чтобы Веру в людях рушить. Но вот чем провинился перед ними Диккенс, Дюма, Артур Конан Дойлом, или тот же Жуль Верн уразуметь не могла, до тех пор пока не увидела, как их родня у всех на виду ими поштучно торговала на базаре!
 Она помолчала, а потом разъяснила:
 - Поначалу было мне диковинно, а потом разобралась. Ведь тогда в нашем городе, кто записался в Чекисты? Считай, почти вся городская шпана. Плохо ли было им жить при «нагане» на своей ляжке, который и твоя власть, и твой прокурор, и твой закон. Что хочу, то и ворочу. Одним словом бандиты. Вот вся мерзость и попёрла туда, - во власть. Как говорится, и не сеешь, и не жнёшь, а припеваючи живёшь!
 Я думала, что они за одно с трудами троцкистов пожгли на костре и Михаила Евграфовича. Уж больно он не любил дураков головотяпов и Государственное ворьё. Оказывается мой Александр, царство ему Небесное, всё же ухитрился спасти своего любимого бытописателя от уничтожения.
Она помолчала, а потом, грустно улыбнувшись, добавила:
- Знать ещё надеялся, что вернётся домой.
Она сокрушённо покачала головою, потом поправила платок, тяжело вздохнула и вдруг сказала:
 - А знаешь, Антон, забирай их себе, если они тебе приглянулись. Мне уже ничего не нужно, а ты молод, тебе эти мудрости ещё сгодятся. Помню, мой Александр говорил, - когда на душе смута, хорошо для покоя побеседовать с мудрым человеком. Вот с ним он и беседовал.
 - И сколько вы возьмёте за эти книги? - спросил её Антон.
- Да ты что? Бога побойся! Ни копейки не возьму, - ответила попадья взволнованно. - Потому в них осталась часть души моего Александра, да и сын наш, что сгинул на Войне, тоже успел полистать эти страницы. Особенно они любили перечитывать «Историю одного города». Уж как они смеялись. А то и мне иной раз вслух прочтут про какого-нибудь глуповского градоначальника вроде безумной храбрости Уруса - Кугуш - Кильдибаева, который ухитрился воевать против своих же граждан. Про Перехват- Залихватского, который сжёг в городе гимназию и уничтожил науки, наподобие чекистов и их последышей. Прямо про наше время. Как же я могу торговать ими? Что в Священном Писании сказано - Богу богово, а Кесарю кесарево! Так, что забирай их и храни. Может, когда и потребуются русскому народу добрые Мудрецы, а не кровавые пророки Тьмы. А пока на его тощей шее сидят узаконенные государственной властью взяточники, ворьё да убийцы…
 Вечером того же дня он, впервые понял чувства царя Кощея, который чах над своим златом, когда сам очищал своё богатство от десятилетней пыли, любуясь им, и потом разрезал кухонным ножом страницы, которые так и не успел пролистать отец Александр со своим сыном.
 Но, что тогда ему показалось странным, так это ощущение тепла всякий раз, когда он брал их в руки.
 В том же сарае он обнаружил и «Вестник Московской Епархии». Из него узнал, что на иконе тёти Жени, написанной владимирским богомазам, запечатлен не Николай Угодник, как она всегда считала, а канонизированный ещё в 1547 году преподобный Никон Радонежский, верный ученик самого Сергия Радонежского, и родившегося в Юрьеве - Польском…
 Антон достал свой чемодан и начал укладывать свои носильные вещи, которых было немного, и только защёлкнув его запоры, стал размышлять над книгами.
 Они у него были трёх степеней важности. К первой принадлежала, изрядно потрёпанная книга Жуля Верна «Восемьдесят тысяч лье под водою», единственный материальный предмет оставшийся у него в память от мамы. Потом четыре томика Генриха Гейне на немецком языке, которые завещала ему тётя Мария. Сюда же относился роман Германа Мелвилла «Моби Дик». Уже само посвящение, предпосланное автором этой книге некому «Натаниелю Хоторну в знак преклонения перед его гением», не говоря уже об «Извлечениях» в этом романе, адресованные Левиафану киту, настраивало его на торжественное отношение к её содержанию. А размеренное и неторопливое повествование о китобоях далёкого Нантакета, о плаванье по трём Океанам матроса Измаила, под командой одноногого инвалида капитана Ахава, вызывало у него смутное и сладостное ощущение мечты, как о дальних странах, которые могли пригрезиться ему лишь во сне, так и о какой-то неистовой Вере человека в свою победу над Злом.
 И когда капитан Ахав в ярости кричит, что он отыщет Его и за мысом Доброй Надежды, и за мысом Горн, и за норвежским Мальстремом, и за пламенем погибели, чтобы дать ему ответный бой, Антон, представив этого оглушенного гневом одноногого инвалида, еле стоящего на носу своего вельбота с гарпуном в руке перед морским гигантом, верил, что так и должно быть всегда. Но одно смущало его в этом романе – почему нужно было убивать это существо, которое жило своею жизнью и никому не мешало? Это было несправедливо.
Только позже он поймёт, что белый кит не причём. Просто писатель Мелвилл, неудачно выбрал образ для обозначения вселенского Зла. А раз так, то и у него, Антона Окаёмова есть свой Моби Дик в образе комиссара НКВД с двумя ромбами в петлицах и пятиконечной звездой на рукаве гимнастёрки. Вот только, где он, - за какими горами, лесами или морями был этот « Моби Дик?
 Отыскать этого человека, поначалу, было для него сжигающим желанием, а потом острота, за совершенное этим человеком зло, начала в нём притупляться. На то были свои причины: - и прошедшие годы и яркость студенческих лет. Да и само Зло, причинённое большевиками народам России, было столь немыслимо чудовищным и всенародным, что оно как бы всех и уравнивало. Народы как бы приняли свои безмерные муки, как должное, как Всемирный потоп или гигантских размеров Землетрясение на одной шестой суши планеты Земля. И только прочтение этого романа напомнило ему, что у каждого человека в этой стране есть свой Долг, о котором он должен помнить, как это помнил капитан Ахав. Тогда, придя к этой мысли, он подумал, что если ему будет суждено когда-нибудь написать нечто достойное, пусть даже рассказ, то он непременно в благодарность за это напоминание предпошлёт ему такое посвящение «ГЕРМАНУ МЕЛВИЛЛУ в знак преклонения перед его гением»...
 И, наконец, в старинном переплёте с иллюстрациями было творение Мигеля де Сервантеса Сааведра «Хитроумный идальго дон Кихот Ламанчский», купленный его мамой на базаре по приезде в Юрьев. Каким ветром в осень 1941 года занесло эту книгу с остатками позолоты на обложке да ещё на испанском языке было известно только Богу.
 В их компании оказались и сочинения Салтыкова - Щедрина. Так что эти книги, он не мог оставить ни при каких обстоятельствах, случись хоть пожар, наводнение или бомбёжка. Он сложил их в две стопки и, обернув газетой, перевязал бечёвкой.
Теперь с полок на него глядели книги второй ценности, а точнее той же первой, только они не хранили отметин его судьбы. Их тоже следовало упаковывать, потому, что он помнил слова тёти Марии - никогда в своей жизни не оставляй детей, книг и цветов. Детей у него не было, а пышно цветущая на окне герань, да Ванька - мокрый, он же бальзамин и, убранные в прохладу до грядущей весны горшки с глоксиниями и амариллисом принадлежали его хозяйке, тёте Жене…
Наконец, Сухожилов не выдержал и, растерев окурок о бумажное корытце, сделанное им из папиросного коробка, спросил Антона:
- Окаёмов, я полагаю то, что вы сейчас делаете... это шутка?
- Вы что имеете в виду? - не понял Антон.
- А то! - с напором встрял в разговор Голощёпов. - Кто попрёт вашу поклажу в Москву? Пушкин что ли? На чёрта вам всё это! Или библиотек в стране уже нет?
 - А почему я их должен оставлять, если сам товарищ майор не уверен, что я могу вернуться обратно? К тому же я не арестованный и имею право распоряжаться своими вещами по своему усмотрению!
- Ну, и хрен с тобою, тащи всё это сам, - злобно парировал Голощёпов.
Действительно, книжной поклажи оказывалось многовато, потому и нервничал Голощёпов, зная, что в этом случае переть её придётся ему, а не начальнику.
- Такси здесь нет, а на нас можешь не рассчитывать! Понял? - нервно добавил Голощёпов.
 Сухожилов в этой короткой перепалке не участвовал, доверив решение этого технического вопроса своему подчиненному. Но и Антон от такой хамоватости тоже взъерепенился, вспомнив, что он хоть и по «Филькиной грамоте», а всё же гражданин Испании.
 - А кто и когда рассчитывал на вашу организацию? Я такого не слышал! А если надо и сам донесу. Это не ваша печаль, чёрт возьми!
 Трудно сказать, чем бы  кончилось эта перепалка Антона с лейтенантом, если бы не распахнулась дверь и в комнату не вошла тетя Женя.
- Никак у нас гости? - сказала она, с улыбкой осмотрев всех внимательным взглядом, а заодно и оценив плотность папиросного дыма от их пребывания.
Видя, что Антон снимает с полок книги и складывает их зачем то в стопку спросила, о
 - Это что? Никак книги на продажу готовишь?
- Да нет, тётя Женя, я должен уезжать в Москву.
 - Господи! Это зачем же? И надолго? !- насторожилась она.
 - Не знаю, как сложится дело!
Он заметил, как она заволновалась и, не снимая с головы платка, сокрушённо села на табуретку и теперь смотрела на него, ожидая пояснений.
- Тут такое дело, тётя Женя, - начал Антон, чувствуя своё смущение перед устремлёнными на него её испуганными глазами, - у меня в Испании родственники обнаружились.
Он замолчал, не зная, как сподручнее рассказать остальное, помня предупреждение майора
- Вот они и затребовали меня к себе, так мне сообщили эти товарищи.
- Так ты не русский что ли? - спросила она его с испугом.
- Почему не русский! Мама моя была русская, только родился я в Испании. Когда мне было шесть лет, в Испании началась Гражданская война, и я с родителями приехал в Советский Союз…
Тётя Женя слушала своего квартиранта и сходу ничего не могла понять, причём тут Испания и какие-то его родственники. Может быть ещё и потому, что оттрубила на штамповке ночную смену, а клацающие звуки станка продолжали ещё жить в её голове. Не зная, что ещё сказать, она, ошарашенная этим сообщением, лишь молча смотрела, как он в стопки складывал книги.
 Один из незваных гостей, сидя на стуле, понуро покуривал папиросу, а другой и вовсе вперился глазами в окно и что-то рассматривал на улице. Каждый был при своём деле. И в этом безмолвии занятых собою людей, среди которых она оказалась лишней, она вдруг всем своим существом ощутила свою одинокость и даже не столь личную, а какую-то вселенскую…
 От этого её мысли вдруг метнулись куда-то в прошлое её жизни, к той жутко свирепой зиме 1939 - 1940 года, когда в России вымерзли все сады. После этого их уже больше не сажали, дабы не платить непомерный налог большевистской власти за каждую яблоневую жизнь, которая могла бы украшать русскую землю.
Но она всё же решила посадить саженец антоновки за сараем, который прикрыл бы её от северных ветров и настырных глаз финансовых инспекторов. То было сделано в память о муже, убитым финским снайпером на Карельском перешейке, в бездарной войне устроенной Политбюро и его Правительства с маленькой Финляндией.
Потом, когда в город вернутся победители-инвалиды, отвоевавшие узкую полоску земли ценою жизни трёхсот тысяч крепких русских мужиков и миллиона раненных, она узнает много по-человечески горького и ненужного.
Например, как истекает кровь из раны на ветру при сорока градусах мороза или сколько времени мог пролежать раненый боец прежде чем обретёт вид безмятежно спящего человека и ледяную твёрдость трупа, или что такое «кукушки» и непробиваемые снарядами доты на финской границе, названные в честь бывшего генерала русской армии барона Карла Маннергейма и будущего Президента  Финляндской республики, «линией Маннергейма»
Был у неё и вопрос к распорядителям судьбы её народа, ответ на который она желала получить хотя бы по праву молодой вдовы. А он был прост, как пареная репа, – почему маленькая незадиристая страна Финляндия, которой Советская Россия подарила независимость, теперь должна была отдать часть своей страны своему великому соседу, над которым не заходит солнце? Этот злосчастный Карельский перешеек, если у неё такой земли с камнями да болотами было аж до Тихого океана? Да, что там до Океана, коли вокруг Юрьева - Польского хорошей не обихоженной земли, до которой руки так и не дошли с 1917 года, было навалом?
На митинге, устроенном Партийной организацией завода в честь победы над Белофиннами и в поддержку мудрой политики Политбюро и лично товарища Сталина, она получила ответ. Оказывается – теперь государственная граница отодвинулась от Ленинграда на несколько десятков километров от финской. Только и всего? А какова этому цена? Так разве это была победа!
 Придя домой, она не поленилась и, взяв школьную карту сына, с трудом отыскала этот кусочек чужой земли, отвоёванной смертными муками и кровью, в которую закопали и её мужа и, поразившись крохотности этих километров и той непомерной цене, которая была заплачена за неё народом, она не выдержала и горько заплакала...
А когда начнётся Война, и немцы уже через неделю войдут в Минск, а это сотни километров от границы, тогда она и вспомнит о ничтожности этого клочка земли и его великой цене, безжалостно и преступно заплаченной за дешёвый несостоявшийся престиж Отца всех Народов. Скажет: да будь он проклят на все времена!
В тот вечер она и достала икону, припрятанную на чердаке от зорких глаз осведомителей, которую считала Ликом Николая Угодника, и целуя её, и плача она вопрошала к этой единственной оставшейся у неё надежде:
 – Господи! Ну, за что? Чем я тебя прогневила?
 А Лик смотрел на неё спокойно и казалось, что-то хотел ей возвестить или напомнить. А вот что? И держа в руках Его образ, она касалась своими губами его рук и продолжала плакать, уже ничего не прося для себя, и только глядела на Него через пелену застилавших её глаза слёз.
 От плакавшись, она сделала для себя странное открытие: кто-то оборвал в её душе струну, по которой до неё от Звёздных небес до Земли шли звуки Веры, Надежды и Любви. Именно они и приближали её к Миру, наполненному цветением весны, колыханием поспевающих ржаных полей, украшенных синевой васильков, смехом ребятишек и запахом хлеба, к этому краткому и счастливому бытию человека на Земле. Теперь она знала, кто это совершил – Советская власть. В эту мучительную минуту своего открытия она восприняла её как саранчу, которая беспощадно пожирала вокруг себя всё, что ей претило. Её безмозглая, слепая сила опустошала и уродовала Природу её родины, меняла душил людей под своё подобие – под саранчу…
 Больше она не прятала икону, а поместила в красный угол избы, повесив перед нею рубиновую лампадку с живым огоньком. С той поры всякий вечер перед тем, как лечь спать, она подходила к ней и, молчаливо вглядываясь в Лик, как бы общаясь через него с тем, кто был похоронен среди болот на Карельском перешейке...
 Однажды, к ней в дом, накануне выборов в Верховный Совет, как бы между прочим, заявился участковый Зосима Пендырин с тайным намереньем провести оценку политической сознательности гражданки, проживающей на вверенном ему околотке поскольку был получен от доверенных лиц «сигнал».
Вот тут-то он и увидел в красном углу комнаты эту икону, да ещё при негасимой лампаде. От неожиданности у него даже дыханье спёрло. Да и как могло быть по другому с партийцем, который верой и правдой служил родной Коммунистической Партии в органах ВЧК, ОГПУ, а теперь и в НКВД, в меру своих сил борясь с религиозным дурманом, злейшим врагом прогрессивных преобразований в государстве.
Он хорошо помнил, что последние иконы в домах граждан были ликвидированы, считай, уже в 1931 году, а те, кто ради собственного же блага или своей глупой настырности не пожелал этого сделать, чуть позже были изолированы от трудового общества
Их было уже не так много, в основном это были попы и другие ненормальные. И вот теперь, когда всемирный Пролетариат наблюдает победоносное шествие Социализма по стране, оказывается у рабочей не просто завода, а номерного предприятия, появляется эта идеологическая зараза. Где только она её прятала, дери её мать за ноги?
Она помнит, как он, стоя в проеме двери, в своем френче с торчащим из кармана химическим карандашом, в галифе, которые снизу перехватывали, начищенные до зеркального блеска краги, пялил на икону глаза, похлопывая по своей ляжке папочкой.
 - Ну, так что будем делать? - двигая желваками, грозно спросил он, кивком головы указывая на икону. - Если по-хорошему, то скидывай эту доску и я её конфискую.
Помолчал и добавил:
 - Можно и по-плохому! Это, когда дура мать забывает, что у неё есть сын. Так что выбирай. У меня нет времени с тобою разводить тары-бары. Ты что так до сих пор и не усекла, что нет Бога, а религия – уже всем уши  прожужжали, – опиум для народа?
Она вдруг представила, что когда она уберёт икону, то исчезнет то последнее, от которого ей теплее на этой Земле, и она тогда увидит только чёрную Пустоту. От этого ей стало так непотребно муторно и до слёз обидно, что она, не выбирая слов, тихо сказала:
- А ты чего сюда припёрся, мудило?! Меня учить?! Делать что ли тебе нечего, как по молодым вдовам шастать?
К своему удивлению, она заметила, что Пендырин малость оторопел от её ответа.
- Ты же сам сказал, что Бога нет? А раз так, - какого хера тебе беспокоится обо мне? Для меня он есть! Так ты и живи, как тебе хочется, и не лезь в мою душу со свой трепотнёю! Есть Бог или нет Его - это не твоего ума дело! Понял? Пошёл вон, мудило!
- Может ты и в построенный Социализм уже не веришь, гадюка подзаборная?! - вскипел Пендырин, поражённый откровенной антисоветчиной.
- Вот мой Социализм!!! - столь же яростно ответила она, протянув ему свои  ладони, заскорузлые от въевшейся в их кожу масляной окалины металлических полос и сверхурочной работы на своём огороде. – Может, ты мне прикажешь ещё верить в Коммунизм?! А я тебе отвечу, - если до Бога далеко, то твоего Коммунизма и вовсе не видать! Понял?!
- Ишь ты какая смелая, а я и не знал этого!!! - злобно рявкнул Пендырин. - Вы такие храбрые пока не походили в телогрейке по морозцу, да не поштевкали лагерной баланды!!!
- Да ты никак мне угрожаешь, пердун несчастный?! – вскипела она, потеряв над своими мыслями уже полный контроль. - Ты что же думаешь, если ты власть, то тебе всё можно?! Сегодня ты власть, а завтра сам будешь хлебать баланду за колючкой. Понял?!
Или забыл, как  из вашего или какого-то там ведомства врагов народа выдавливают на тот Свет?! Забыл?! Не боишься, что и по тебе однажды колыхнётся?! Я ведь и в свидетели пойду! Расскажу, как с твоей помощью безвинных арестовывали. Я уже не говорю про отца Александра, Царство ему Небесное! А не с твоей ли подсказки арестовали начальника пожарной охраны или путейского обходчика, моего соседа?! Ведь ты же не пожалел четверых ребятишек, оставив их без отца. Подлюга ты этакая!!! Что зенки на меня таращишь, чугунная твоя жопа!!! Ладно, Бога ты не боишься, а вот когда они подрастут и спросят тебя?! Что им ответишь?! Эва каких врагов нашёл, устроитель нашей жизни! Совести у тебе не было и нет!!! На её неё мести у тебя выгребная яма! Понял Пендырин?
Я тёмная баба и то знаю, где эти враги Народа жируют. Вон врага народа Блюхера да Тухачевского расстреляли! И правильно сделали. Мой деверь своими глазами видел, как эти народные маршалы приказывали расстреливать крестьян, да поливать их всякими ядовитыми веществами. А кто приказывал им расстреливать заложников?! Кто?! Ведь это же была ребятня да бабы! Ленин с Троцким?! За то, что продразвёрсткой подвели народ к голоду, а он и поднялся, чтобы защитить от него своих детей?! Ты говоришь Бога нет?!! А не он ли покарал этих маршалов, вашими же руками. Я не видела, но верю, что страшная была им кара!
 - Да твой деверь!!!.., деверь!!!.., - захлебнулся слюною Пендырин, ища для махрового контрреволюционера, а за одно и для неё самой, достойное оскорбление, но так и не вспомнив ничего подходящего, заорал во всю свою глотку:
 - Да ты что несёшь, дура, подколодная?!! Ты кого поносишь?! Партию, поносишь?!  Ишь ты, своё поганое зябло распахнула на Советскую власть!!!
 Не исключено, что этот вопль был слышан прохожим даже на улице. Его искренний гнев столь был велик, а наглое оскорбление партийно-государственных чувств, столь глубоким, что он, не зная как заткнуть её глотку, двинулся на неё со словами, которые уж лучше бы и не произносил, но так получилось.
 Когда он краснорожий, дрожащий от возбуждения к ней приблизился и хрипя произнёс:
 - Да ты!!!.. Да я... тебя!!!.. Я.. тебя!!!
Она вдруг спокойно и с ухмылочкой ответила:
- Да ты сначала махалку свою отрасти, а потом и приходи ко мне пердун несчастный!!!
 И пока он переваривал в своём разгорячённом сознании какую-то оскорбительную махалку, она воспользовалась подаренной паузой и добавила:
- А что?! Вроде, не плохо! Товарищ Пендырин он же Пердун с махалкой.
 Сказала, рассмеялась и взамен схлопотала от него звонкую пощёчину, после чего услышала, как хлопнула дверь, а потом увидела его яростное лицо через открытое окно, которое проорало на всю улицу:
 - Я тебе ещё попомню мою махалку!!! Попомнишь меня, сучье племя!!!…
 Когда оперуполномоченный в гневе отбыл, она ещё неподвижно стояла, глядя на Лик и, поглаживая шершавой ладошкой свою зардевшуюся щёку, и улыбалась. И только, когда из школы возвратился Фёдор, она поняла, что наделала...
Так за оперсотом Зосимой Пендыриным закрепилась в околотке эта кличка, которая, как масляное пятно, стало расползаться сначала по околотку, а потом и по всему городу…
 Здесь следует обратить внимание читателя на наличие чисто русского феномена, когда граждане, при всей внешней лояльности к окружающей их по-человечески непотребной действительности, выражают своё несогласие с ней с помощью кличек, которыми награждали тех, кто был за это в ответе.
И если, к примеру, бурёнка имела кличку Красотка или Ласточка, а дворняжка Шарик или Дружок, то сотрудник городского НКВД, уважаемый во властных структурах лейтенант Зосима Имагилович Пендырин с этих пор именовался в простонародном лексиконе, как «Пердун с махалкой», а его районный коллега по Щиту и Мечу – районный судья товарищ Прокопий Кривоклякин, схлопотал не менее выразительную и столь же непонятную кличку – «Клоп Затискин».
 Если читатель подумает, глядя на выходку штамповщицы тёти Жени, возбуждённую от рукоприкладства официального лица, что вот, мол, какие на Руси бойкие женщины, бесстрашные, готовые хоть куда, хоть в Сибирь, то я позволю его разочаровать.
Дело в том, что ехать в Сибирь в возке, укрывшись от мороза медвежьей полостью, а по дороге вечерять у тёплого камина в обществе с каким-нибудь сибирским генерал – губернатором, это не совсем то, что может ощущать гражданка Советского Союза, живя в промороженном бараке и дубася с утра до ночи на морозе кайлом вечную мерзлоту, к примеру, золотоносной Колымы или угольной Воркуты.
Это если оценивать возможные последствия только с точки зрения температурного режима и физической нагрузки работяг ГУЛАГа. Но ещё следует учесть и питание, потому что от специального рациона для таких политически неполноценных трудящихся, у человека довольно быстро наступает утомление, потом начинают распухать дёсны, а при жевании твёрдого арестантского хлеба начинают выпадать зубы, а затем, уже без помех цинга победно финиширует, с вытекающими отсюда траурными последствиями. Затем могила на каком-нибудь тундровом кладбище и столбик над ней с номером несознательного ВЕЧНОГО СТРОИТЕЛЯ КОММУНИЗМА. Действительно, причём тут какие-то имена и фамилии, коли сгинувших были миллионы?
 Читатель согласится, что при такой махине уничтоженных сограждан на таблички никакой краски не хватит, не говоря уже о фанере или там гробах! Ведь верно? К счастью для чекистов ещё имелись тундровые санитары – песцы.
 Так что жизнь революционеров – каторжников на Нерчинских рудниках при царе - батюшке была не малина, но позволяла по возможности избегать цингу и прочие хворости, и даже доживать до очень глубокой старости. Почти до ста лет.
 А потому скажем так - тёте Жене, с её политически невыдержанной дискуссией просто повезло. Фантастически повезло и не более того. Может, действительно, её защитили Силы Небесные, так же, как и она защищала их от оперуполномоченного Зосимы Пендырина, по сути, ценою уже не только собственной жизни…
 Было известно, что как преданный боец своей коммунистической Партии, он не прощал обид, а тем более троекратного оскорблёния: как её члена, это раз, потом как сотрудника всесильной сыскной организации НКВД – два, и как мужчины – три.
 Не откладывая дело в дальний ящик, он приступил к созданию на неё некого «материала», гвоздём которого предполагалась её деятельность на заводе «Шестой номере» - информирование «кое-кого» о количестве и типе изготовляемых на заводе штамповок.
 Понятно, что это происходило не по её злому умыслу, а только по болтливости, а это тоже наказуемо в соответствии со статьёю 58 УК. Ведь не зря же настенные плакаты сурово напоминали - «Болтун - находка для шпионов!» или то, что было приклеено в заводском сортире «Враг не дремлет – ты не один!». Были плакаты самоделки типа «Товарищ, помни врагов много, а Родина у тебя одна» или «Сегодня он твой друг, – а завтра кто?»
А потому всякий читающий должен был вздрагивать, видя упёртый в тебя палец и хмурый разоблачительный взгляд без надежды на пощаду. Но, самым интересным в этой заводской истории было то, что назначение его продукции было неведомо не только какой-то затюканной жизнью штамповщице, но даже его директору.
Лишь спустя много лет, один из очевидцев, а ныне заслуженный пенсионер республики, работая над Историей завода «Шестой номер», построенного ещё в 1880 году, обнаружил, что в те военные годы штамповка отправлялась на некий энский уральский артиллерийский завод. По каким-то причинам его дирекция никак не могла взять в толк куда ей приспособить эту штамповку, которая согласно указанию Наркомата обороны, прибывала к ним с нарастающим объёмом. Пробовали получить разъяснение из Москвы. Ответ был по военному сух и лаконичен – задание не обсуждать, а увеличить производство орудий в целях скорейшего разгрома врага.
Тогда по жестокому военному времени, ни у кого не поднималась рука исправить кем-то сделанную ошибку. Дирекция даже надеялась, что головастые конструкторы без лишних антимоний всё же сумеют приспособить эту деталь к гаубичному производству.
Был даже собран  научно - технический консилиум, который большинством голосов решил - это изделие, если и создавалось, то скорее всего для самолёта.
Снова поднимать вопрос перед Москвою уральцы посчитали опасным, а потому было принято соломоново решение – нарастающий объём продукции с «Шестого номера» складировать до лучших времён. Для чего был построено из горбыля внушительных размеров складское помещение. И, как рассказала сорока, которая принесла эту весть на своём хвосте, эти времена настали.
После великой Победы ряд сотрудников гаубичного цеха, были награждены орденами и медалями. Награждённые полагали, что этим был отмечен их неимоверный по тяжести труд, когда они по две, а то и более смен голодные и холодные не покидали цехов завода. Это было так. Но когда контролёры Наркомата обнаружили огромные запасы неизрасходованных деталей, без которых обошлось гаубичное производство, то потрясённые такой экономией в суровое время Войны, которое и вспоминать не хочется, немедленно затребовали для конструкторского бюро завода дополнительное количество медалей «За трудовое отличие»…
 Вернёмся к тёте Жене. Её «Дело» было уже на «мази», да тут нашему вождю Сталину и его мудрому Политбюро оказывается вероломно, как снег на голову, грянуло двадцать второе июня 1941 года и началась Война, о неизбежности которой и способности Красной армии уничтожить любого захватчика, они талдычили народу с утра и до вечера в течении трёх предвоенных лет.
Наверное, надо было признаться, что и на старуху бывает проруха. Так что на победные реляции уже не было времени: скоропалительная мобилизация, демонтаж и эвакуация заводов, огромные массы беженцев, санитарные эшелоны, и всё, что следует за войною, когда Красной армии пришлось шустро отступать аж до самой Москвы. Да и Пендырин в этом коловращении куда-то исчез из города, правда, на время...
 Когда яблонька, посаженная за сараем, неожиданно зацвела весною сорок первого года, она была поражена этим фактом, как какой-нибудь язычник, который стал свидетелем силы Перуна - удара молнии, от которого вспыхнуло дерево. Тогда она подумала, что скоро придёт день и эта яблонька, за любовь к ней, подарит им свои душистые яблоки осени. Но случилось то, что случилось…
 Только уже после Войны ей доведётся отведать горький вкус её первых яблок, потому что её сын Федька, вместо поступления в ивановский медицинский Институт, отправится на Войну. От него она получит с фронта только два письма, которые будет хранить за Иконой и перечитывать их в день его рождения, ибо день его смерти, как и у миллионов погибших в первые кровавые два месяца Войны россиян будет навечно утрачен.
 И читая, ещё по школьному нетвёрдые строки, она не будет замечать, как по её морщинам будут тихо стекать горючие слёзы, с каждым годом всё углубляя и углубляя их, как осенние дожди, размывая забытую землю…
 
Почему-то именно сейчас, в обществе незнакомых ей людей, это разом прокрутилось в её голове, она не могла бы объяснить. Может быть оттого, что человек способен выстраивать в своём сознании хрустальные Дворцы и города Счастья и Удачи?
Так и для неё появление в доме молодого учителя почти ровесника её погибшему сыну, вдруг организовало в её душе иной Мир, в котором и ей могло быть место. Она радовалась этому, а по ночам, если её одолевала бессонница, она мысленно советовалась с мужем и сыном о том, что если Антон встретит такую же сподручную девушку, как он сам, то почему бы им тогда не жить у неё? Места хватит всем - и она при них, какая не какая, а всё будет им помощницей.
 И вот теперь фантазия её разума рухнула и, поняв это, она тихо заплакала, не скрывая от посторонних своих слёз. Они текли, а два охранника, так и не поняли, почему она так убивается по отбытию её постояльца в Москву.
А тётя Женя плакала и думала о надвигающейся зиме, о том, что её жизнь никому не нужна, а вся её задача состояла лишь в том, чтобы полюбив человека и родив сына, проводить их на Войну, где их и убьют.
И теперь она осталась одна в той безысходной бедности, когда наличие прошлогодней картошки, бутылки подсолнечного масла да куска ржаного хлеба, по меркам Вождей Коммунистического государства, будет считаться достойным благополучием для человека, за которым ей ещё придётся постоять в очередях длинною в оставшуюся жизнь.
 Мудрость не лучший подарок Природы человеку, ибо она дарует ему озарение и озарение всегда очень горькое. Ведь не зря же в Книге сказано, что «в большой мудрости много печали, кто умножает знания, тот умножает Скорбь». Вот так она и снизошла на тётю Женю…
Она поняла, что как бы не старалась, её удел - одиночество и постоянная борьба за право просто не умереть, вот и всё! И Советское государство, отобрав у неё мужа и сына, так и оставила её, как и миллионы таких же вдов доживать свою жизнь в безысходной бедности и забвении.
Вот и теперь ей одной придётся заготовлять на зиму дрова, пилить и колоть их, таскать по морозу воду из дальнего колодца и длинными, зимними вечерами думать о тех, оставшихся там, за чертою жизни.
 Она вдруг вспомнила, как Антон, не обив с ног веником снег, заявлялся вечерами из школы и говорил ей с улыбкой:
 - Ну, как дела у вечного строителя Коммунизма? Сколько наштамповали деталей для машин икс и игрек?
Она улыбалась и говорила:
 - С этим то всё в порядке, а вот где картошка, которую ты обещал утром достать из подпола?
 - Ой! – говорил он, – тётя Женя, а я забыл! Но ведь дело поправимо?..
 Антон подошёл к ней и, положив ей руку на плечо, сказал:
 - Тётя Женя! Если бы ты знала, как мне вся эта история поперёк горла. Если бы ты только знала... И по тому, как его пальцы сжали её худенькое плечо, она поняла, что и ему сейчас до слёз плохо.
 И тогда, поймав своею ладонью его пальцы, и отбросив из головы всё, что ей по праву могло принадлежать на этой неухоженной Русской земле, именуемой её Родиной и, как бы вычеркнув себя из списка её обитателей, и уже не имея сил удержать в своей душе то немногое Светлое, что подарила Она ей при рождении, она и сказала ему, утирая уголками платка слёзы:
 – А ты знаешь, Антоша, может это и к лучшему. Чай, твои родственники, люди с достатком, коли так о тебе при заботились. Хоть ты поживёшь по-человечески. Может, учитель не будет считать копейки от получки до получки?
 Потом помолчала, и вдруг неожиданно всхлипнув, сквозь слёзы сказала:
- Море увидишь! Я сколько прожила, а оно мне даже во сне не привиделось. Так никогда его и не увижу. Опустить бы ладони в морскую волну, а потом попробовать, как она солона. Говорят, как слёзы?
 Она грустно улыбнулась не к месту возникшему желанию и добавила:
- Да и язык испанский, чай, знаешь. Не зря тебя твоя тётя Мария, Царство ей Небесное, заставляла его учить. Ну, а коли уже и не вернёшься обратно, так вспоминай меня иногда, твою привередливую тётю Женю. А напоследок, чтобы ты знал, скажу, - ты мне, как сын, а если, что не так было, – прости меня нескладеху!
А когда Антон посмотрел на неё и встретился с её глазами, то увидел в них такую нестерпимую тоску, что спазма вдруг перехватила его горло.
Так может смотреть только собака, которая уже и пощады не просит, а ведь это был русский человек, житель богатейшей Страны Мира, над которой не заходит солнце, и которую поработили пришлые малограмотные, бесчеловечно жестокие диктаторы-людоеды., а если точнее то САРАНЧА. 
 И тогда, в наступившей в нём от гнева мгновенной темноты, он не касавшейся ещё Веры, мысленно спросил Его:
 «Господи, за что так?!»
 Но ответа он не услышал. Тогда он повторил:
 «Где же Твои Громы Небесные?!»
 И ему показалось, что он услышал ответ:
 «Каждому и семени его за всё злое воздастся».
 И тогда он Кому-то смиренно ответил:
«Да, сбудется это. Да будет вечное проклятие этой саранче, которая не сеет и не жнёт, а только жрёт и гадит!»…
 Наконец, она встала с табуретки, тяжело вздохнула и сказала:
- Вы занимайтесь своими делами, а я пойду, чай приготовлю, вы же, как ни как, а гости.
 Она грустно улыбнулась и ушла на кухню.
- Я всё же отбоярюсь от моих родственников, - громко сказал Антон, как бы обращаясь не к этим, кто сейчас был с ним рядом, а к тем, кто за горами и морями. - А тогда зачем мне забирать все книги, если через три - четыре дня вернусь обратно?
 И он к удовольствию Голощёпова стал развязывать книги своей второй категории и ставить их на своё место.
 С кухни вернулась тётя Женя и, увидев это, удивилась.
- Что так? - спросила она
- Всё же надеюсь на днях вернуться, а тогда зачем мне их все с собою таскать? Возьму только эти. И он указал на две стопки, уже перевязанных бечевою.
- Верно, товарищ майор? – опять обратился он к Сухожилову за поддержкой.
 Тот посмотрел на него и ничего не ответил. Но для Антона это и не имело значения. Ему показалось, что оставляемые им книги будут для тёти Жени залогом того, что он непременно вернётся. Может, и она в это поверила потому, что когда принесла из кухни варенье с хлебом, он увидел, как просветлело её лицо, и даже как-то радостно пригласила его конвоиров к чаю…
 Они не возражали против чаепития, а Голощёпову так и вообще понравилась эта тихая и ни к чему не обязывающая командировка, а потому, придя в хорошее настроение и жирно намазывая на ломоть серого хлеба крыжовенное варенье, предложил сбегать в «шалман» за бутылкой водки, чтобы отметить её окончание. Однако хватило одного взгляда Сухожилова, чтобы инициатива Голощёпова мгновенно увяла...
 Когда они уходили, тётя Женя вышла их проводить и долго смотрела им вослед, пока они не скрылись за поворотом улицы.
Потом они вернулись в гостиницу за вещами… 

10

Приближался вечер, да и погода стала хмуриться. Сухожилов предложил до дождя отправиться на вокзал, что было разумным. Когда, миновав завод, они подошли к двухэтажному дощатому дому, серому как поморская доска, выброшенная на берег волною, в котором он когда-то жил с мамой, из глубин его памяти, как упрёк, всплыл одноногий капитан Ахав и Антон прощально подумал, что отсюда надо было начинать поиски причин исчезновения его матери, а точнее того Зла, которое в чьём-то облике его совершило. И только теперь, глядя на подоконник, на котором была тоже герань только не белая, которую любила мама, он понял, что никогда Святое дело не следует откладывать на потом
Жизнь это «потом», если и дарит, то лишь самым настойчивым, самым упорным в достижении поставленной цели, а не таким как он распустёхам. И признание того, что за всё это время он так и не постарался толком узнать о судьбе своей мамы, было для него самым горьким признанием, которое разом обесцветило все его «испанские» переживания.
 Конечно, по прибытии в Юрьев - Польский он незамедлительно отправился в этот дом, память о котором жила в нём неизбывно. Поднялся по той же скрипучей лестнице, постоял на площадке, на которую выходило две двери. Самая крайняя правая принадлежала их комнатке, в которой он жил, пока его мама не исчезла навсегда, а его не отправили в детский дом.
 - Товарищ майор, может, мы повременим немного, а я рот прополощу. Не терплю, когда под протезы семечки от варенья залазят, – попросил Голощёпов, видя, как из уличной колонки истекает вода,
- А куда нам торопиться? - ответил Сухожилов. Время есть. Действуй.
 Они отошли от Голощёпова и присели на лавочку. И тут Антону неожиданно пришла в голову мысль воспользоваться Сухожиловым.
 Пока лейтенант полоскал свои протезы Антон, поколебавшись, спросил:
- Товарищ майор, можно вам задать один вопрос?
- Ну, почему же нет, - ответил тот с улыбкой. – Надеюсь не по проблемам религии?
- Да нет. Вот скажите мне, - если в таком городе, как Юрьев, арестовывают человека, то остаются в местном управлении НКВД какие-либо материалы или это всё отправляется в центр - в Москву. Точнее, можно ли узнать, кто был тот человека, который имел к этому отношение?
 Сухожилов с интересом посмотрел на Антона. Вопрос был рассчитан на особую доверительность с его стороны.
 - « Ну, так что же, ; подумал про себя Сухожилов, - раз уже сказал А, дуй теперь и Б!».
 - Что касается следственных документов, - ответил он, - то кое-что должно обязательно храниться.  А почему ты спрашиваешь?
- Хотел узнать, кто и за что навесил на мою маму 58 статью?
 По закону Окаёмов имел право знать только одно - за что. А вот кто донёс, кто вёл следствие, фамилии членов трибунала и прочее знать не положено. А между тем, Окаёмову именно это и было нужно.
 Сухожилов, не зная, что следует ответить Окаёмову, взял для размышления тайм аут в виде неторопливого доставания из кармана портсигара, потом медленного извлечения папиросы, затем похлопывание по карманам в поисках спичек и, лишь прикурив папиросу и выпустив в небо колечко дыма, вдруг спросил:
- Окаёмов, а ты умеешь держать язык за зубами?
- Это что значит?
- Да, то и значит. - ответил майор, краем глаза поглядывая на Голощёпова, который полоскал свои протезы у колонки.
- Могу.
 Схожилову всё больше нравился этот парень, и ему было не по душе, что своими рукам он должен в угоду каким-то высшим интересам государства, возможно, ломать его судьбу. Это походило на охоту, которой развлекаются по пьянке члены Политбюро, её синеура и прочая шатия-братия рангом ниже, стреляя из двустволок с десяти метров в бок прикормленного егерем уже почти ручного лося или кабана.
 А, собственно, почему он должен промолчать? Разве можно поверить, что его могла воспитать испанская шпионка, как это значилось в досье на гражданку Агиляр - Окаёмову? А разве он не знает, сколько раз его Ведомство использовало фальсификацию фактов, а то и  беспардонную ложь и часто не из-за трусости, это хоть как-то можно было понять, а ради карьеры, построенной на крови? То есть человеческой подлости.
В своей жизни он трижды спас человека. Ничтожно мало в сравнение с тысячами  погибших, перед которыми была и его вина. И всё же. Так чего же ты сейчас дрейфишь, майор? Пусть парень поищет того злодея, дай ему шанс, ведь без твоего ответа это сделать не только трудно, но и невозможно.
- Так значит, можешь? - уточнил майор и увидел, как Голощёпов, закончив свою гигиеническую процедуру, направился к ним.
- Так вот, по поводу обвинения твоей матушки был в курсе лейтенант КГБ Пендырин Зосима Исмагилович, вроде местный житель, и какой-то комиссар высокого ранга, не то Зарёбрый, не то Зарябрый. И ещё запомни, – ты у меня выпросил опасную вещь, а она, как граната, из которой вырвали чеку, потому постарайся не наделать глупостей, - ответил Сухожилов, поднимаясь с лавочки…
 
Рано утром ещё только брезжил рассвет, электровоз, заиндевелый от ночной росы, остановился на перроне Ярославского вокзала. К вагонам сразу ринулись носильщики в основном татары. Среди них сновали и те, кто хотел подработать на опохмел «зелёного змея», что выдавали их опухшие физиономии.
- Нам некуда торопиться, - сказал Сухожилов, - выйдем из вагона последними, без толкотни.
 Все были угрюмо молчаливы, шестичасовое сидение в спёртом воздухе общего вагона к другому настроению не располагало.
- Теперь пора, - сказал Сухожилов, беря в руки свою кожаную полевую сумку. – А ты, Голощёпов, возьми у Окаёмова часть книг…
Антон, всю дорогу предаваясь воспоминаниям, не сомкнул глаз, и к тому же у него заболела голова, а потому был не только мрачен, но и равнодушен к своей дальнейшей судьбе.
Они прошли через центральные залы вокзала, украшенные лепниной рекомендованной его архитектором Фёдором Шехтелем. Она должна была утвердить пассажира в мнении, что именно отсюда начинается дорога на Ледовитый океан. А потому, развешенные по стенам картины и алебастровые горельефы смачно повествовали о трудах поморов. Тут и промысел нерпы с их детёнышами, которых нещадно убивали палками, и моржей, и ловля рыбы в свинцово ледяных бурунах Белого моря, и оленьи упряжки, которыми управляют ненцы в парках с остолами в руках…
Выйдя наружу из парадных дверей вокзала, они остановились на подиуме, подножье которого было симметрично украшено двумя грубо полированными глыбами из розового карельского гранита.
По раннему времени, перед вокзалом на стоянке располагалось лишь несколько легковых автомобилей. Может, потому Антон и обратил внимание на стоящий несколько особняком фургон без окон, в котором обычно возят хлеб, мясо и другие продукты. Вид этого серо-зелёного автобуса среди нарядных легковушек неприятно кольнул Антона.
- Мы здесь тебя подождём, - сказал Сухожилов Голощёпову, беря из его рук стопку книг Антона, - а ты давай узнай насчёт транспорта. Он должен здесь нас ждать.
 Голощёпов сладко зевнул в кулак и, не торопясь, отправился на его поиски.
Антон видел, как огненный диск восходящего Солнца просёк тяжёлый пласт облаков, застилавших восток, и его лучи, ворвавшись на Комсомольскую площадь, сначала осветили шпиль Казанского вокзала с его диковинным золотым дракончиком, а когда они коснулись тёмно-синего циферблата башенных часов, украшенных золочёными знаками Зодиака, колокола часов отбили шесть часов утра. Через площадь про тренькал полупустой трамвай за номером семь.
Кучка носильщиков с бляхами на спецовках, ожидая прибытия очередного поезда, что-то горячо обсуждала между собою на татарском языке, иногда вставляя слова русского мата.
Толпа людей, стоящая у входа в вестибюль станции метро «Комсомольская площадь» в ожидании его открытия, при последнем ударе часов начала быстро втекать в его нутро.
Антон увидел возвращающегося Голощёпова.
- Всё в порядке, - бодро сообщил он Сухожилову, - сказали, что они нас ждут уже больше часа.
- Ничего с ними не случится, если и подождут, - угрюмо пробурчал Сухожилов.
Они не торопясь, шли вдоль стоянки машин и вдруг остановились у фургона. При их появлении его шофёр вышел из кабины и, достав из кармана ключ от дверцы, передал его Голощёпову. И пока тот пытался открыть замок Антон с тоскою подумал про себя:
 - А всё же прав оказался Андрей Павлович - всё-таки обманули меня! Обманули, гады, обманули посадили в «Воронок».
 И вдруг всплыли знакомые слова Анны Ахматовой:

 «… Звёзды смерти стояли над нами
И безвинная корчилась Русь
Под кровавыми сапогами
И под шинами чёрных Марусь….»

Голощёпов уже открыл боковую дверцу и даже успел откинуть ступеньку и церемониальным жестом предложил ему проследовать во мрак фургона, как в утренней тишине они услышали нервный крик:
 –  Граждане! Граждане! Подождите!!!
 Обернувшись, они увидели, что к ним, почти бегом, приближается мужчина, держа в руках непомерной величины оленьи рога, для страховки обмотанные бинтами. За ним, припадая на одну ногу, еле-еле поспевал носильщик, у которого на перевязи через плечо спереди висела внушительных размеров плетёная корзина наподобие кофра, а за спиною  чемодан. Подбежав к ним, мужчина, тяжело дыша и просительно глядя, произнёс:
 - Господи, успел! Мужики?! Просьба к вам большая - подбросьте меня с вещичками до Рижского вокзала. Я заплачу. А это, – он качнул над головою рогами, – в легковушку не протиснешь. Не бросать же их. Из Мурманска пёр.
 Полагая, что в его просьбе отказа не будет, он уже было стал прикидывать, как бы пропихнуть в открытую дверцу растопыренное создание природы, как у подоспевшего носильщика, с лицом профессионального выпивохи, неожиданно оборвалась ручка корзины и он, споткнувшись об неё и падая, попробовал удержаться за Голощёпова.
 - Стоять!!! – свирепо заорал лейтенант, отпрянув от него.
Антон увидел, как мгновенно в его руке блеснула сталь револьвера.
- Руки!!! - рявкнул Голощёпов, поводя револьвером, как бы размышляя, кого шлёпнуть первым.
- Вы, что мужики?! - залепетал разом побледневший мужчина, защищаясь от Голощёпова своими рогами.
- Я же ничего, только просил подвести до вокзала. Если нельзя, так и скажите, зачем же так грозить?
- Вали отсюда со своими клыками, пока я тебя на карачки не поставил! - с грозною хрипотцою произнёс Голощёпов, пряча оружие.
- Хорошо, хорошо! Мы уходим, уходим.
- Корзину бери, - скомандовал мужчина носильщику. – Ручку оторвал, жопа! Не мог сподручнее?!
- А я тебе, господин хороший, не горный козёл, понял? И бегать с тобою не договаривался. А вот сейчас возьму и брошу твой баул к чёртовой матери! Понял?!
Чем закончилась эта перебранка Антону не известно, но когда эта парочка отдалилась, Суходжилов сказал:
- Шалавы, а ведь еще бы немного… Ты молодец, Голощёпов, что повременил, а оно и рассосалось. Нам сейчас по раннему времени только стрельбы не хватало. Давай поехали, а то никак к нам милиция топает.
Первым в темноту фургона вошёл Антон за ним майор. Последним был Голощёпов, который убрал ступеньку и захлопнул дверь и в кромешной темноте, нащупав включатель, зажёг лампочку.
Антон был крайне удивлён тем, что явилось перед его глазами. В этом мрачном фургоне, находилась очень уютная каюта с мягким диваном вдоль стены и с низким столиком. Пол был застлан ковровой дорожкой, цвет которой гармонировал с линкрустом покрывавшим стены фургона, на котором ярким пятном выделялся эстамп, исполненный в стиле художника Сарьяна. Свет двух настенных бра высвечивал в углу небольшой шкафчик, к которому тут же рванулся Голощёпов и извлёк оттуда две бутылки нарзана и не очень чистые гранёные стакан. Поставив всё на стол, полез в карман, достал перочинный ножик, ловко сковырнул с бутылок металлические колпачки и, предварительно ополоснув стаканы, с лёгким шипением разлил пузырящуюся воду.
 Только теперь, рассматривая, как из воды вырывались пузырьки газа, Антон понял, что от недосыпа у него давно пересохло в горле и хочется пить. По тому, что нарзан был холодным Окаёмов понял, что машина стояла ночью на улице.
- Ещё? – спросил его Голощёпов.
- Пожалуй.
 Напившись, лейтенант убрал стаканы и пустые бутылки в шкафчик и посмотрел на Сухожилова.
- Поехали, - сказал тот.
 Голощёпов протянул руку к потолку и нажал на кнопку. Тотчас заурчал мотор и фургон тронулся.
- Интересно, - подумал Антон, - куда они меня повезут? - Если через минуту машина развернётся, то значит в сторону Сокольников, а если проследует прямо под железнодорожный виадук, который пересекает Каланчовскую площадь, значит, автомобиль покатит по булыжной мостовой Домниковки, а значит на Садовое кольцо. Если же направо, - то по Переяславской улицы в сторону Ярославского шоссе.
 Пока он рассуждал на эту тему, машина резко свернула направо и запрыгала по трамвайным рельсам, что тотчас подтвердило трамвайное треньканье. Поначалу он полагал, что сможет более или менее точно определить направление. Но быстро понял тщетность своей попытки, потому что был дезориентирован звуками, проникающими в фургон.
Иногда казалось, что он движется в густом потоке машин, сопровождаемый тарахтением моторов и какофонией гудков проснувшейся Москвы, а то вдруг возникала такая тишина, словно фургон мчался по безлюдному шоссе. Тогда он понял, что они петляют по Москве.
- Только вот зачем?
Он посмотрел на своих охранников, которые дремали, откинувшись на спинку дивана. Потом его взгляд метнулся на дверь, как бы легкомысленно оставленную без присмотра.
- Полный порядок, - с ухмылкой подумал он и тоже приник к мягко подпрыгивающей спинке дивана, чувствуя покачивание фургона, катящегося в неизвестную для него даль. Уже потеряв счёт времени, он закрыл глаза и, кажется, задремал так ему, по крайней мере, показалось, потому что, когда фургон круто повернул и резко остановился, шофёр дал сигнал, от которого проснулись и его конвоиры. Машина вновь тронулась и, сделав крутой поворот, окончательно остановилась. По напряженным лицам Сухожилова и Голощёпова Антон понял, что их дремота окончилась и вновь началась работа.
 Кто-то постучал в дверь. Голощёпов достал из кармана ключ, щёлкнул замком, отодвинул щеколду и распахнул дверь.
 - Вот и приехали, - громко сказал Голощёпов.
Первое, что он увидел, выйдя из фургона, это нежно-розовый свет, разгорающейся утренней зори над высоким каменным забором, снабжённым невидимой с внешней стороны сигнализацией. Фургон стоял посреди тесного двора. Металлические глухие ворота, которые их сюда впустили, были закрыты. Судя по шуму, за забором разгоралась бойкая городская жизнь.
 Из стоящей при двери «всепогодной» будки, вышел охранник в штатской одежде и, убрав руки за спину, разглядывал их. Во дворике, кроме огромного, как дерево, куста сирени, прижавшегося к глухой стене трёхэтажного особняка, а точнее виллы, ничего не было. Её верхний этаж, возвышающийся над забором, был украшен зелёно-голубой майоликой со стилизованным изображением диковинной флоры
 Плавно раскрылась тяжёлая дубовая дверь, и на высокое крыльцо вышел человек и тоже стал молча их рассматривать. Антон почувствовал, что смотрины явно затягиваются. Ему даже показалось, что у его охраны возникло какое-то замешательство. Как бы их здесь и не ждали, а они возьми да и заявись. Так бывает, когда в санаторий неожиданно прибывает новая партия отдыхающих со слишком раннего поезда, а обслуживающий персонал ещё не успел очухаться от сна.
« Кого-то нет?» - подумал он.
 Ему даже показалось, что ещё чуть-чуть и его конвоиры не против и отбыть.
 Возникшая неопределённость, так его размагнитила, что ему даже стало интересно принять участие в этой странной детективной истории, с невесть откуда появившимся мужиком с нелепыми рогами, нацеленными в брюхо Голощёпова и выхватыванием пистолета. Для полного антуража не хватало только пальбы хотя бы в воздух.
Антон улыбнулся комичности ситуации, однако его тут же посетила вполне здравая мысль, - а что если она и впрямь детективная? Тогда по закону этого жанра, должна быть и жертва. А кто знает, - не он ли для этой цели выбран? И тут вспомнились ему последнее напутствие Геродота, мудрого и умного человека, который с мягким владимирским оканьем сказал ему на прощание: «Если когда попадёшь в орбиту их Ведомства, то чтобы остаться в живых и сохранить свою человеческую совесть не верь ни одному их слову. Ни одному! И думай, прежде чем что-то спросить или ответить. И поверь мне,  - они хитры, но не умны, а это не одно и тоже. И потому у тебя всегда есть шанс на победу».
 - Я, гляжу, нас здесь не ждали? - спросил он, обратившись к Сухожилову.
- Ну, почему же. Всё нормально, Окаёмов, всё нормально, - ответил он, растягивая последнее слово, как бы привлекая к нему его внимание.
 И потому, как он при этом тревожно посмотрел на него, это показалось Антону каким-то намёком. А вот на что? Единственно, что ему пришло тогда на ум так это - «внимание, Окаёмов!»
- А за забором то, что? - совсем не к месту ляпнул Антон.
- Ничего особенного, - холодно ответил майор, – улица, автомобили, дома, только воробьи не чирикают. Наверное, вам, Окаёмов, хочется узнать и адрес этого места? Но это не положено по инструкции.
Антон хотел спросить, по какой такой инструкции, но промолчал, чувствуя непонятное состояние Сухожилова…
 Судя по всему, это действительно было местом их назначения, потому что шофёр подошёл к Голощёпову и, забрав у него ключи от фургона, вернулся в кабину. Мотор затарахтел, ворота раздвинулись и пропустили машину наружу. Только тут Антон сообразил, что он не в том месте стоял - если бы напротив ворот, то тогда и мгновения могло хватить, что бы увидеть нечто ему знакомое.
«Жаль, - подумал он, – считай, старик, это твой первый прокол, который ты схлопотал по дешёвке».
 Они по-прежнему терпеливо и в молчании чего-то ожидали, пока вновь не  раскрылась парадная дверь, украшенная изящной бронзовой ручкой, и на крыльцо вышел человек в строгом чёрном костюме и, глядя на них сверху, сказал:
- Прошу меня извинить, товарищи офицеры, за задержку. Проходите, пожалуйста.
Антон подумал, что по чину первым пойдёт майор Сухожилов, потом он, а сзади мастер македонской стрельбы - Голощёпов. Но они даже не пошевелились, а только пристально смотрели на него.
 - Так прошу вас, - повторил уже с улыбкой хозяин виллы.
 - Идите, Окаёмов, - сказал ему майор, – идите. - Это вас приглашают.
 Антон пристально посмотрел на Сухожилова, надеясь уловить хоть какую никакую подсказку. Вот только о чём? Он и сам не знал. И уже, глядя в его глаза, ему показалось, что он ему чуть - чуть подмигнул. И тогда, чтобы сообщить, что его сигнал принят, также незаметно качнул головою, и тогда в ответ губ майора коснулась легкая только Антоном уловимая улыбка.
Что хотел ему мысленно передать майор КГБ, осталось для него тайной. Но не понимая её таинственного смысла, он всё же подарил ему какую-то крупицу надежды на лучшее, этот последний сколок человеческой поддержки недоданный ему там, в Юрьеве - Польском.
 И прежде чем поднять с земли свой фибровый чемодан он улыбнулся, а Голощёпов молча протянул Антону стопку книг, которые  держал.
 Поднявшись с вещами на крыльцо, он напоследок обернулся и увидел, как майор и Голощёпов подошли к калитке. Охранник ещё раз взглянул на их документы, отодвинул засов и выпустил наружу...

 Когда за спиною Окаёмовав мягко закрылась тяжёлая дубовая дверь, украшенная витиеватой латунной ручкой, он обнаружил, что находится в маленьком зале, стилизованным под Средневековье. Это особенно подчеркивалось узкими стрельчатыми окнами, украшенными цветными витражами и настенными горельефами рыцарских аксессуаров.
Сопровождающий знаком предложил ему следовать за ним. Они обошли деревянную лестницу из морёного дуба, которая в два марша вела на второй этаж. Богатая инкрустация, украшавшая панели стен, несколько удивила Окаёмова своею роскошью. Пройдя по короткому коридору, по сторонам которого были двери комнат, они остановились около одной. Сопровождающий достал ключ, открыл её и пропустил вперёд Окаёмова
- Здесь вы будете жить, - сказал сопровождающий.
- И долго?
- Столько сколько нужно и не минутой больше, - ответил тот.
- А всё же можно узнать поподробнее? - несколько раздражённо повторил вопрос Окаёмов.
- Я вас уже про информировал насколько мог, - холодно заметил тот и, не ожидая дальнейших вопросов, сообщил:
 - С 8 до 9 утра завтрак, с 14 до 15 обед, ужин в 19 ноль-ноль, - добавил он по военному. - Столовая в конце коридора. Рядом с вашей комнатой библиотека. Там вы можете найти чтение по своему вкусу, особенно если вы, - он сделал паузу и добавил с ухмылкой, - владеете каким-либо иностранным языком.
Антону это показалось несколько обидным, а потому, по-детски возмутившись, он ему ответил:
- Мы кроме русского знаем чуток белорусского, малость волочём по-аглицки и не гнушаемся немецким и испанским.
Сопровождающее лицо только усмехнулось и произнесло:
 Кэ таль эль бьяхэ?( Как Вы доехали?)
 Этот вопрос окончательно разозлил Антона.
- Бьен грасьяс и усте? (Спасибо хорошо! А вы?), - спросил он его, нагловато уставившись в его глаза.
 Сопровождающий, как бы и не заметил в ответе хамоватости,  будто бы этого и ждал, и спокойно с усмешкой ответил:
- Тамбьен эстой бьен, грасьяс ( Тоже хорошо, спасибо)
«Чёрт! - выругался про себя Антон, - понесло дурака на беседу, считай, это вторым  проколом! Если так пойдёт дальше, и я не укорочу свой язык, мне отсюда не выбраться - меньше скажешь, - дольше проживёшь».
- Дискульпе пэро дэво ирме (Извините, я должен идти) - вежливо сказало сопровождающее лицо и пошло к двери.
 Но оно не успело до неё дойти, как Антон спросил его по-русски:
– Могу ли я выходить в город?
Лицо обернулось, и Антон увидел на нём такое искреннее удивление, которое вряд ли мог исполнить даже профессиональный артист!
 - Разумеется, нет, - ответило оно, - если же у вас возникнут какие-либо вопросы, можете со мною связаться по телефону номер 24!
«Это будет его имя, - решил про себя Антон, поскольку сопровождающее лицо так ему и не представилось».
 Оставшись один, Антон огляделся и обнаружил, что его новое обиталище представляет собою довольно скромный, но удобный гостиничный номер. Однако он отметил две тревожащих его детали. Во-первых, на окнах, из которых открывался вид на серую замшелую от сырости стену ограды, хотя и не было решёток, но их нельзя было открыть. Во-вторых, отсутствовал не только самый хиленький приёмник, но и радиоточка. Что касалось телефона, то он был, очевидно, только для внутреннего пользования…
 Он посмотрел на электрические часы, которые висели на стене. До завтрака ещё оставалось много времени, а потому он сел в мягкое кресло и решил поразмыслить, что всё это значит. Но ничего из этого не получалось. Дремота всё глубже проникала в не выспавшееся тело, отчего цепенели в его голове мысли, и он задремал...
 
Когда за спиною Сухожилова мягко щёлкнул замок стальной двери и они оказались на Садовом кольце, а точнее на Садово - Спасской, он подумал: надо же, конспираторы хреновы! Катались, катались, а отсюда пешком до Ярославского вокзала по Домниковке пешком всего-то двадцать минут ходу!
Они стояли напротив многоэтажного здания, построенного в манере последователей архитектора Корбюзье, где размещалось Министерство сельского хозяйства, а на холме на сером кубе здания Министерства путей сообщения башенные часы показывали пол восьмого утра.
- И часто ты посещаешь эту обитель? – спросил он лейтенанта, когда они направились к вестибюлю метро «Красные ворота».
 Тот мог ему не отвечать, потому что в тот момент, как они покинули виллу, он уже не был в подчинении майора. Но Голощёпов хорошо чувствовал иерархию власти в их ведомстве и то, что генерал Звездунов более чем уважительно относился к майору он принимал в расчёт.
 К тому же, как человек благодарный, он всегда помнил, кто поменял ему житьё в глинобитном бараке азиатской Алма - Ате на хлебное место в Москве.
 - Да, приходилось, - ответил Голощёпов, полагая что этим и ограничится интерес майора. Однако последовал не вопрос, а некое размышление, как бы высказанное вслух:
- Интересно, как долетит наш клиент до Мадрида?
- А разве вам Ермил Семёнович ничего не сказал? - несколько удивлённо спросил его Голощёпов.
 И от этого ответа ему вдруг стало холодно.
- Да я и не спрашивал. Мне то какое до этого дело? Он попросил меня помочь, а коли есть дружба, то есть и служба.
 И Сухожилов, чтобы лейтенант ничего не заподозрил, сладко зевнул в кулак, замаскировав свой интерес. Больше они не о чём не говорили и только, когда подошли к вестибюлю метро «Красные ворота», он сказал Голощёпову:
 - Ты поезжай, а я зайду в железнодорожные кассы на Мясницкую - попробую восстановить бронь на билет до Гагр.
Услышав это, Голощёпов улыбнулся и с приблатнённой интонацией пропел:
- «...О! Море в Гаграх. О! Пальмы в Гаграх!..». Завидую вам Авенир Павлович! Тогда всего хорошего!
 Попрощавшись с Голощёповым, он подошёл к киоску, купил пачку сигарет, потом с удовольствием выпил без сиропа два стакана холодной, брызгающей газом воды, и ему расхотелось в такую рань идти в кассы, тем более после бессонной ночи.
 - Лучше пойти домой и после горячего душа и лёгкого завтрака завалиться поспать, - решил он…
Время приближалось к полудню, когда Сухожилов добрался до Калужской заставы, въезд на которую распахивали два помпезных дугообразных многоэтажного дома, увенчанные обилием бетонных структур, плохо различимых с земли. В том, который примыкал двором к Нескучному саду он жил.
 Слегка перекусив, он понежился в упругих струях горячего душа, после чего решил вздремнуть на диване. Вот только сна не было. Что-то неясное его тревожило, а когда вспомнил недоумённый вопрос Голощёпова «а разве вам он ничего не сказал?» - то и вовсе раскрыл глаза. Получалось, что генерал Звездунов играл с ним в тёмную, но не на равных, - генерал знал, что при любом варианте он непременно выиграет. Таковы законы его Ведомства - ломовая Сила в антураже государственной морали, для которой все средства хороши!..
11

Разбудил Антона телефон. Он взял трубку.
- Господин Окаёмов, вас приглашают на завтрак.
 Услышав такое обращение, он усмехнулся и отправился в ванную, чтобы для взбодрения сполоснуть лицо холодной водою.
 Столовая оказалась большой комнатой, в которой стояли несколько столов на две и четыре персоны. Антон занял место у окна в надежде что-то ещё увидеть, но ошибся – перед его глазами была та же высокая стена с сигнализацией по её верху и более ничего.
 К нему подошёл официант и молча положил на стол меню. Антон раскрыл её корки, в которые был вложен машинописный текст утреннего завтрака.
–« Не хрена себе, - подумал он, проглядывая предложенные варианты блюд, - как в пансионате райкома Партии».
 Официант принял заказ и ушёл.
 Потом в столовую вошли двое мужчин, а чуть погодя девушка, которая села за стол поодаль от него, но так что он мог видеть только профиль её очень миловидного лица.
Завтрак задерживался, пялиться на серую замшелую стену желания не было, а тут перед ним интересный объект наблюдения и, возможно, со схожей судьбою.
 Если Антон её рассматривал, не скрывая своего интереса, то она вела себя так, будто для неё зал был пуст. Надо заметить, что и пришедшие мужчины в строгих чёрных костюмах, тоже не глазели по сторонам. Разглядывание были недолгими, - официант принёс ему завтрак, а девица, выпив кофе, ушла. Антон отметил её очень ладную фигуру особенно её красивые ноги и тёмно-русую волну волос, шелковисто спадающую на плечи. Потом было время обеда, но девушка не появилась как, впрочем, и в ужин.
– Жаль, - подумал Антон.
 Было ясно, что это его заточение. Первоначальная вера в то, что он кому-то может выразить своё отношение к подобному произволу, будет цитировать статьи советской Конституции, и даже иметь возможность хлопнуть дверью, растаяла как красивый мираж. Правда, на всякий случай он предусмотрел и самый крайний вариант, заявив своим конвоиром еще в Юрьеве - Польском, что у него куда-то делся паспорт. На самом деле он его оставил до возвращения у тёти Жени. На всякий случай.
Когда же майор Сухожилов с удивлением поинтересовался, как может советский учитель обходиться без такого важного документа, он ему ответил - так же как и миллионы советских колхозников, которым паспорт отродясь не выдавали, чтобы те не разбежались по городам из своих нищих колхозов. Поэтому он прекрасно обходится справочкой, в которой указана его фамилия и прописка с домкомовской печатью образца 1929 года…
Только теперь он понял, что был более чем наивен, – здесь не только не хлопнешь дверью, а вообще никого не увидишь.
 В смутные моменты своей жизни он всегда помнил совет бывалого человека Григория Ивановича Колокольцева, дяди своего приятеля Арсения – никогда не сопротивляйся стихии. Если нужно она тебя непременно вынесёт тебя, а будешь трепыхаться, то лишишься своего единственного шанса.
 Поэтому он и решил, не особенно задумываться о своём положении, посчитав, что он оказался действительно в круговерти стихии, которая его пока занесла в пансионат на хорошее довольствие.
 Один недостаток - не было прогулок, разве что по маленькому внутреннему дворику, огороженному высоченной стеной и оттого похожим на тюремный, и под присмотром дворового охранника.
Скуки ради, он решил навестить библиотеку, о которой ему сообщил «24». Поначалу он думал, что она в лучшем случае окажется сборищем старых журналов и советских классиков. И если там окажется горьковская нудь о жизни Клима Самгина, то он её, пусть и через силу, но дочитает из уважения к классику.
 Но он ошибся – этой саги там не было. Зато на полках от пола до потолка имелись дореволюционные фолианты, содержание которых его просто удивило. Не говоря уже об их авторах. Все эти творения должны были быть уничтожены как несоответствующие идейным ценностям и мечтаниям Коммунистической партии.
На полках от пола до потолка располагался целый сонм сочинений, посвящённых Российскому государству и его государям. То были сочинения Карамзина, Ключевского и Соловьёва. Судя по годам, даже имелись прижизненные издания Гоголя, Салтыкова - Щедрина, Бунина. Это то, что сразу попалось на глаза. А ещё были книги на французском и немецком языках. Понятно, что до революции это книжное богатство принадлежало владельцам особняка.
 В библиотеке был даже шахматный столик с точёными из камня фигурками в духе средневекового рыцарства и даже гитара с полинявшим синим бантом, висящая в простенке, как ему показалось очень хорошая. Проведя пальцем по струнам на слух понял, что она настроена, хотя судя по пыли на ней, её давно не брали в руки.
 Препровождение времени в библиотеке ему показалось занимательным, и мимолётный образ девицы выветрился из его головы…
 Как-то припозднившись на ужин, он с удивлением её вновь увидел. Она тоже заметила его и даже улыбнулась. Антон не удержался и одарил её кивком головы. Сесть за её столик он застеснялся, но занял место напротив неё и теперь мог неназойливо её разглядывать. Она лукаво улыбнулась и вдруг громко сказала:
 - Здравствуйте!
– Здравствуйте! – ответил Антон и тоже улыбнулся.
 Поскольку девушка продолжала улыбаться, а темы для разговора не было, то он почувствовал какое-то стеснение отчего, как ему показалось, даже покраснел. Она это заметила, а потому разряжая обстановку спросила через стол:
 - Вы давно здесь обитаете?
 – Не знаю, как это считать, но уже более двух недель.
 Казалось, была найдена тема для разговора, но тут им принесли ужин, и беседа закруглилась.
– Интересно, - размышлял он, – она здесь работает или только приходит по обедать?
 Чтобы продолжить знакомство, ему следовало быстрее завершить трапезу, но это не потребовалось. В столовую вошёл мужчина и, наклонившись что-то ей сказал, потом присел на соседний стул и стал дожидаться, когда она окончит ужин. Ушли они вместе.
 – Надо же! То появляется, то исчезает, - подумал Антон, которому уже осточертело его безмолвное одиночество.
Даже попытка разговорить официанта была безуспешной. Тот отделывался от его вопросов односложными ответами – не знаю, не слышал, не видел.
По тому, что девушка появилась за ужином, логично было предположить, что она живёт здесь. Только где? Если считать, что на первом этаже обитают мужчины, то на втором могут быть женщины. Сделав такое предположение, он решил после ужина туда прогуляться. Поднявшись по парадной лестнице на площадку второго этажа, увидел за столиком дежурного одетого в штатскую одежду, который вежливо напомнил, что без разрешения вход запрещён. На наивный вопрос Антона живут ли здесь женщины, он коротко ответил – не знаю.
Безделье, одиночество и, по сути, тюремное безмолвие, которое его окружало уже четвёртую неделю, стало его угнетать. Вот тогда, чтобы разнообразить своё пребывание в этом заведении, он решил всё же выследить эту незнакомку, а потому стал появляться в столовой в разное время порою перед самым закрытием. Его усилия оправдались. Как-то раз он застал её за поздним завтраком. Выбрав в проходе столик, он полагал, что, покидая столовую, она не минует его. Так и получилось. Девица на мгновение остановилась около столика, по её лицу скользнула улыбка.
– Приятного аппетита! – сказала она и, не дожидаясь ответа, покинула зал.
– Надо же какая фифа! – с досадой подумал Антон, задетый её равнодушием. – Да Бог с нею. Поужинаю и пойду в библиотеку.
 Так и сделал. Каково же было его удивление, когда он её там увидел. Она стояла у окна и, держа книгу в руках, листала страницы. Услышав  скрип двери, обернулась.
– Ах, это вы?
От неожиданности этого восклицания он смутился.
– Да! Ваш компаньон по столовой
– Ну, зачем же так уничижительно, – ответила девушка с милой улыбкой. – Давайте знакомиться. Я Мадлен Свенсон, а вы кто?
- Антон Окаёмов.
– Наверное, не совсем так? Это я сужу по себе.
 Она доверительно улыбнулась, видимо, полагая, что откровенность наилучший путь к знакомству и продолжила:
- Моя мама русская, а отец швед. Так что по отцу я Свенсон, а по матери Соловьёва. Случилось так, что я осталась одна и отец через несколько лет после Войны, каким-то способом, разыскал меня и вот теперь мне предстоит отбыть в Швецию. Но отъезд уже второй месяц задерживается. То каких-то бумаг не хватает от отца, то что-то выясняют в моей биографии.
– И вам хочется уезжать?
– Да как вам сказать. И да, и нет.
– А как получилось, что ваш отец оказался в Советском Союзе?
– Да просто! Он инженер и в своё время как иностранный специалист работал на строительстве завода в городе Ярославле. Потом возникли какие-то сложности, после которых отцу пришлось вернуться обратно в Швецию, а мы с мамой остались. Мама мне говорила, что отец сделал всё, что было в его силах, чтобы мы к нему приехали, но ничего не получилось.
Потом, когда началась Война, маму послали на торфозаготовки, где она простудилась. Пенициллина не было и она умерла от воспаления лёгких, а меня отправили в детский дом в город Шую, это в Ивановской области.
Уже после Войны отец отыскал меня. Вы спросили меня, хочу ли я к нему ехать? Трудно сказать. Я ведь его почти не знаю, точнее просто не помню. Слишком была мала, когда он уехал. Я даже не знаю, чем он занимается. Мама как-то рассказывала, что её свёкор, фактически мой дед, раньше занимался в Швеции производством паровозов, которые продавали в Россию.
– Надо же, как всё тесно в этом мире, - сказал Антон и даже рассмеялся.
– А вы что имеете в виду? – поинтересовалась Мадлен.
- Да я тоже одно время жил рядом с вами. Есть такой город Юрьев - Польский и мой случай похож. Не совсем точно, но всё же.
И он рассказал историю появления в этом секретном особняке.
– Но вот отправляться в Испанию мне совершенно не хочется. Я намеривался даже протестовать, да вот как выяснилось – не перед кем. Кругом одни молчуны да высокие стены. Это же беспредел! Мы же не рабы, чтобы нами так помыкать?
– Это верно, - ответила она и грустно улыбнулась. –  А что делать в нашем положении я тоже не знаю…
 С этого дня, к удовольствию Антона, они начали встречаться, иногда в столовой, но чаще днём в библиотеке.
Он узнал, что она студентка Ивановского педагогического института, очень любит литературу, но, к её сожалению, по настоящему не знает ни одного иностранного языка.
 Для Антона это явилось просто золотою жилой быть для неё проводником по литературным шедеврам написанных на немецком и испанском языках. Особенно оживило их общение рассматривание альбома великолепных иллюстраций Поля Густава Доре к «Дон Кихоту» Сервантеса и Библии…
 По прошествии ещё двух недель, он мог признаться себе, что госпожа Мадлен Свенсон определённо нравится господину Окаёмову не только своею миловидностью и статью, но и тем, что упрятано в её пышноволосой головке – она оказалась очень начитанным человеком и к тому же с живым умом. К тому же ещё выяснилось, что Мадлен играет на гитаре, чему, к большому огорчению, Антону не удалось научиться.
 В один из таких вечеров, когда они встретились после ужина в библиотеке, она сняла её с крючка, салфеткой стёрла пыль и, усевшись в кресло стала пальцами перебирать струны. Возникающие аккорды, логично переливаясь друг в друга, создавали минорные композиции, которые очень понравились Антону. Он даже не удержался от восхищения, но Мадлен остудила его жар восторга, сказав, что она знает только четыре аккорда. Она было повесила гитару обратно, как Антон, набравшись смелости, попросил её, что-нибудь сыграть.
 – Попробую, – без церемоний согласилась она, – могу не громко, чтобы охрана не слышала, спеть русский романс. Его всегда по праздникам пела моя мама. Когда я уже выросла, она поведала мне одну невесёлую историю. Этот романс очень любил, как ты говоришь, мой «батя-скандинав». В день его отъезда на свою родину она пела для него в последний раз, а он слушал и плакал. Как будто чувствовал, что Советская власть, которой он строил завод в Ярославле для её светлого будущего, его обязательно обманет и им более не суждено встретиться...
 Ему показалось, что Мадлен, рассказав трагическую историю её семьи, как бы этим постаралась душевно приблизить его к себе, не требуя ничего взамен.
 – И какой же это романс?
 – Да ты его знаешь! Всенародный! Угадай с трёх раз? – её губ коснулась грустная улыбка.
– «…Разлука ты, разлука, чужая сторон, никто нас не разлучит, лишь мать сыра земля…» – напел Антон.
 – Нет! ; тяжело вздохнув ответила Мадлен.
 – А если «…Ночь светла. Над рекой тихо светит луна и блестит серебром голубая волна. В эту ночь при луне на чужой стороне, милый друг, нежный друг помни ты обо мне…».
 И пока он напевал этот куплет она смотрел на него как бы распахнув свой взор, а он, видя это, лишь подивился её пристальному взгляду.
– Мимо, Антон! Напрягай память.
– Тогда «…Что стоишь, качаясь, тонкая рябина, головой склоняясь до самого тына?...» – вполголоса напел Антон. – «…А через дорогу, за рекой широкой, так же одиноко дуб стоит высокий. Как бы мне рябине к дубу перебраться, я б тогда не стала гнуться и качаться…»
 – Тоже не угадал! Но за них тебе большое спасибо. Ты невзначай угадал тему любимой песни моей мамы. Я её очень берегу в своей душе… Может ещё и потому, что через неё я не забываю её голос, её улыбку и даже кажется тепло её рук, когда она меня в детстве умывала…
 Сказала и с ласковой доверительность коснулась его руки. Затем, приладив гитару, и по-прежнему глядя в его глаза, как будто, что-то во взоре хотела увидеть запела:
– «…Мой костер в тумане светит искры гаснут на лету, ночью нас никто не встретит мы простимся на мосту…».
Антон мог догадываться, что Мадлен как и все девушки её возраста могли петь и петь хорошо, но то что он услышал это его так поразило, и даже расстроило, как может огорчать нечто такое на что ты никогда не сподобишься.
– «…На прощанье шаль с каймою ты узлом на мне свяжи; как концы её с тобою мы сходились в эти дни. Кто-то мне судьбу предскажет? Кто-то завтра, сокол мой, на моей груди развяжет узел связный тобой! Вспоминай, коли другая друга милого любя, будет песни петь, играя, на коленях у тебя…».
 Она вдруг замолчала и отложила гитару в сторону. А он сказал:
– Мадлен! Да ты оказывается ещё и певица и какая? И голос очень красивый. Это, что сопрано?
 – Наша руководительница самодеятельного пения в Институте Соломея Витольдовна, считала, что почти сопрано:
; Что-то стало грустно. Ты не находишь?
 – Пожалуй.
; Но, что делать, Мадлен, какова история народа России таковы и его песни. Откуда им быть другими, если во все времена на его тощей шее висело тяжеленное ярмо, то монгольского завоевания, потом феодализм крепостного рабства, а оброк – четверть столетия солдатчины на человеческую жизнь. Круто? И это при безысходной бедности и абсолютного бесправия, что при царях, что при большевиках. Последние, правда, ещё отличились безмерным живодёрством уже над всей Россией…
Так Антон обнаружил ещё одно привлекательное качество у своей пассии. И всё же, ему показалось, что если её появление доставляло ему интерес, то он для неё был человеком, с которым только в силу обстоятельств ей было интересно коротать время и не более того. Такой вывод его огорчал. Расстраивало и другое, – неизбежный конец их знакомству.
 Как-то лёжа в постели и, прислушиваясь к городскому шуму за каменными стенами особняка, он подумал:
 - Надо же было дураку  втрескаться в эту ни весть откуда явившейся в его жизни диву? Да, она хороша собою по многим статьям. Как говорится, «Хороша Маша, да не наша!» А что может произойти? Да ничего хорошего, тем более, если ты задумал отсюда выбираться. А выбираться пора.
На следующее утро после завтрака он позвонил по телефону «24».
– Вас слушают.
– Это говорит Окаёмов. Я хотел бы с вами встретиться и узнать сколько мне ещё быть,… - он задумался и добавил, ;… на вашем пансионе?
– Я вас понял. Поднимитесь на второй этаж и скажите дежурному, чтобы вас пропустили. Я вас жду.
Антон поднялся по лестнице на второй этаж, постучал в дверь и, не дожидаясь разрешения, вошёл в кабинет. Его хозяин в это время задёргивал штору окна. И пока по перекладине бежали её кольца, Антон вцепился взглядом в уличную панораму и на какие-то мгновения сумел запечатлеть нечто однажды виденное. Вот только, где и когда? Это было единственно полезное, что он извлёк от посещения второго этажа.
 Сотрудник особняка вновь ему подтвердил, что его отъезд в Испанию вопрос решённый, но есть кое-какие обстоятельства, которых он пока не знает, но если у него имеются намерения написать в МИД СССР прошение, то это возможно и оно будет немедленно отправлено. Затем он спросил, имеются ли какие нарекания по обслуживанию. Антон ответил, что нет.
– Тогда всего хорошего, господин Окаёмов.
 Этой аудиенцией Антон был очень расстроен, а потому в не очень вежливых тонах изложил свои претензии МИД СССР. Когда он рассказал о результате своей аудиенции Мадлен, она не удивилась, а сделала лишь маленькую ремарку:
- Знаете, Антон, дорогих птиц держат и перевозят в крепких, дорогих клетках. Такова наша судьба. Я уже с этим примирилась. Зачем понапрасну мотать душу? Не расстраивайтесь!
Время шло и то, что его жизнь теперь разукрашивалась почти ежедневны общением с Мадлен было для него желанным, хотя нарастающая влюблённость в госпожу Свенсон его начала беспокоить.
Пожалуй прошло около двух месяцев почти ежедневных встреч в библиотеке, когда он, сообщила:
 - А я хочу, Антон, пригласить вас,… - она, как ему показалось, несколько жеманно посмотрела на него, - …отметить весёлую дату – день моего рождения. Надеюсь, вы… мне не откажете?
 Предложение для Антона было столь неожиданным, что он почувствовал, как его коснулось волнение, которое могла заметить Мадлен.
– Ну, так как?
– Большое спасибо, Мадлен! Только когда?
- Да сегодня, после ужина!
– Но я не знаю где…  вы живёте?
Она улыбнулась и, дружески положив ему на плечо свою ладонь, ответила:
- Я за вами зайду.
- А вы уверены, что нашей охране это понравится?
- Ей-то, что за дело? В конце концов, мы взрослые люди. Разве не так?
 Антон лишь неопределённо пожал плечами.
Он почувствовал, как её ладонь скользнула по его руке и доверительно задержалась на его пальцах, как бы подтверждая ему свою симпатию.
– Так до ужина?
 Первое, что ему пришло на ум – он ей не безразличен, иначе, зачем личную жизнь доверять постороннему.
 Второе было мало понятно, – как она собирается его отмечать, если они здесь находятся взаперти и на полном харчевом довольствии, в котором исключены всякие праздничные прибамбасы, не говоря уже о вине.
 Впрочем, последнее он тотчас отмёл, - можно было обойтись и обычным чаепитием, музыкой, если такая будет иметься и беседой. Но вот, где было ему взять для неё какой ни какой подарок, пусть даже нелепый или смешной, но подарок?
 Конечно, можно было подарить одну из книг тёти Марии, но они были для него дороги своею памятью. Будь, кто другой, может, он и решился бы, но…
Антон тяжело вздохнул, чувствуя неразрешимость проблемы. Потом вспомнил, что у него имеется петровских времён медный пятак, который ему подарили на день рождения ученики. Правда, он был малость побит мальчишками от игры в расшибалку, в игру, когда метра с трёх тяжелой монетой следует попасть в стопку из монет и те, которые перевернуться на «орла», считаются выигранными. От такого употребления царственный профиль Петра I почти не пострадал, а если его чуть почистить, то будет  нумизматической редкостью, всё же 1718 год. Так он и поступил.
 За ужином он с ней не встретился. То ли пришёл слишком рано или она опоздала. Вернувшись в комнату, он с помощью щётки и мокрой тряпки сколько мог, привёл свой костюм в порядок.
 Держа в руках новую рубашку, купленную ещё на деньги своей тёти Эли, подумал, а стоит ли уж так наряжаться? В конечном счёте, кто она ему? Ну, милая девица и что? Ему вдруг расхотелось идти к дежурному за утюгом и гладить рубашку. А потому убрал её обратно в чемодан, надел костюм и стал дожидаться её прихода.
 Время шло, а она не появлялась. В половине десятого он понял, что она не придёт. Расстроился, а потому решил прогуляться по дворику, благо прошёл дождик.
 Вернувшись с улицы, он было приступил к чтению газеты, которую прихватил из библиотеки, когда дверь распахнулась и на пороге появилась Мадлен Свенсон - Соловьёва в полном блеске своей молодости. Украшенная небесно-голубым в обтяжку тонким свитером, явно заграничного производства и в чёрной, умеренно коротковатой юбке, которая соблазнительно оттеняла стройность её загорелых ног. Оторопевший от неожиданности, Антон только и сказал:
- Ух, ты!.. А я думал …  вы не придёте!
– Ну что вы, … Антон! Вы же знаете, уговор дороже денег. Вы готовы?
 Она мельком его оглядела, потом подошла к нему и на правах уже как бы приятельницы взяла его за ладонь и повела к двери. Он с приятным послушанием двинулся за ней.
Они шли по коридору, в котором по позднему времени было уменьшено освещение, а звук их шагом скрадывала ковровая дорожка. Остановившись около одной из дверей, она открыла её ключом. Войдя внутрь помещения, закрыла за собой и включила освещение. Антон увидел, что часть комнаты занимает камин, облицованный красивыми изразцами, и изящной чугунного литья винтовою лестницей, ведущей на второй этаж. Она была узка для двоих и Мадлен, отпустила его руку, стала подниматься первой, а он за ней. Она медленно шагала по ступенькам, отчего её точёные лодыжки мелькали перед его глазами. Ему вдруг пришла шальная мысль, как бы невзначай коснуться их руками. Кто знает, будь лестница длиннее, он бы не удержался от соблазна, того же порядка, когда нестерпимо хочется прикоснуться к очень красивому, не только душою, но чаще руками или даже губами. Мадлен поднялась на площадку и протянула ему руку.
– Здесь я живу, - сказала она, распахнув одну из двух дверей.
 Это был такой же номер как и у него, если не считать небольшого трюмо, заставленного парфюмерными премудростями, да сбоку у окна располагался старинной работы секретер, видимо, из мебели бывших владельцев особняка и ему в масть небольшой стол на изящно изогнутых  ножках, который был, выдвинут на середину комнаты, на котором что-то было прикрыто скатертью. Но на одну особенность меблировки он обратил внимание, – здесь не было кровати, а имеющиеся не то софа, не то диванчик вряд ли для этого подходил.
 Пока он осматривался, щёлкнул замок – Мадлен закрыла комнату на ключ. Потом подошла к столу и сняла скатерть. То, что на нём в тарелках была вполне приличная закуска по случаю торжества, Антона не очень удивило. В конечном счёте, подобное можно было бы достать и через столовую. Но вот пара бутылок красного грузинского вина было уже таинственным приобретением.
– Приглашаю моего гостя к праздничному ужину. Располагайтесь как дома. Но всё же прошу исполнять две обязанности, это роль тамады и открывателя бутылок. Вы не возражаете?
– Да нет, – ответил с улыбкой Антон. - Только давайте, Мадлен, обращаться лучше на «ты». Так будет проще и…  равноправнее.
–Я согласна. Но всё же, Антон, вы учитель, а я ещё студентка.
– Это ровным счётом ничего не значит. Так, где здесь штопор?
– Ой, а его и нет. Может, что-то изобретёте?
– А чего тут изобретать? У нас в общежитие ребята пробки из бутылок выбивали просто ладонью!
– Это как же?
–  \А вот так.
Антон, взял со спинки стула полотенце, обмотал одну из бутылок с вином и крепко ударил ладонью по дну, потом ещё пару раз.
 – Вот видишь, Мадлен, она уже и пошла на вылет, - сказал он, показывая, как пробка наполовину вылезла из горлышка.
– Лихо!
Антон, выслушав похвалу, налил в бокалы красного вина, потом встал и, глядя в её сияющие голубые глаза, сказал:
 - За твое здоровье именинница, за свершение твоих надежд и… – он несколько замялся, улыбнулся, –…и за твою, …- он хотел сказать красоту, но подумал, как бы она не восприняла это как беспардонное подхалимство, а потому добавил, - удивительную миловидность.
– Спасибо, Антон!
Он понял, что она его просекла, но оценила его осмотрительность, потому что сказала:
- А вы очень симпатичны, Антон.
– И чем же? - спросил он, усаживаясь на стул и вновь наливая в бокалы вино.
 – Словами трудно объяснить, но если, как говорится, на вскидку, то у вас, у… тебя удивительно добрый взгляд. Тебе об этом не говорили твои знакомые девушки?
 - Девушки нет, а вот учительница литературы Татьяна Ивановна, нечто похожее как-то заявила да ещё на уроке: когда ваш класс ходит на голове, что стоит ей посмотреть в глаза Антона Окаёмова, как на неё нисходит покой.
Он рассмеялся.
– А чего тут смешного? – серьёзно поинтересовалась Мадлен.
– Потому что мои приятели в мои глаза стали заглядывать, думая, что я гипнотизёр. Я их в этом не разуверял, даже приврал, сказав, что у магов глаза всегда серые и с зелёными крапинками как у меня.
 Антон опять наполнил бокалы вином.
 - А теперь, уж коли я тамада, предлагаю поднять тост, если говорить пышным слогом, за твою птицу Счастья, за её тепло, которое будет всегда согревать твою жизнь!
 Мадлен улыбнулась.
– Спасибо! Хороший тост. Только как понимать птицу Счастья? Или она есть у каждого человека?
– Наверное. Потом это лишь собирательный образ – здесь и будущий спутник твоей жизни, и надёжные друзья - товарищи, и родня.
- В таком случае выпить придётся за очень маленькую птичку, потому что спутника жизни пока не было. Друзья остались в Иванове, а из родни разве что отец, может ещё кто. Только вот узнаю ли его при встрече? Это вопрос. Но тост достоин грузинского тамады.
Они чокнулись бокалами и выпили. Мадлен достала платок и несколько манерно вытерла губы. И пока она это проделывала, он обратил внимание на её глаза, опушённые длинными ресницами, на красивый абрис её слегка подкрашенных губ…
 Потом был поднят тост за её родителей. За мать, погибшую на рязанских торфоразработках, выпили не чокаясь, а за отца уже с хрустальным звоном.
 Наверное, они начали пьянеть, потому что Мадлен показалось очень смешным, когда Антон в разговоре всё время именовал её отца как «батя - скандинав»...
 Когда перешли ко второй бутылке вина, ему стало безалаберно хорошо. Так бывает в юности, когда тебе чуть больше двадцати, а хватанув сто пятьдесят водки, кажется, что до тридцати ещё уйма времени.
 Антон, не умудренный в деталях женской одежды, тем не менее обнаружил или это ему так показалось, некую пикантная деталь - тонкий шерстяной свитер был надет прямо на её голое тело. Теперь его взгляд временами примагничивало не только её лицо, но и изящные обводы её плеч.
– Мадлен? - спросил Антон, отрывая полупьяные глаза от её груди, - а как удалось тебе раздобыть вино, не выходя в город?
– Да просто. Я же не заключённая, а лишь охраняемая, как и ты, а потом у меня есть деньги, которые мне передали от отца. А что разве у тебя их нет?
Антон удивлённо пожал плечами.
– Да нет, только мой аванс, который на всякий случай прихватил из школы! И потом я даже толком не знаю, что у меня за родня.
- Вы… ты не огорчайся. Прилетишь в Испанию, и всё будет ясно. А где твоя родня сейчас живет? В Мадриде?
- Насколько я понял из разговора с тётей Эльвиритой вроде там. Но наша встреча была так коротка, что я в этом не очень уверен. Может даже и в Барселоне.
– А где вы жили, перед тем как очутиться в России?
- В Бильбао.
Ему показалось, что она его расспрашивает, а мысли её совсем о другом. Может, от этого на её губах он заметил блуждающую улыбку, а пальцы механически вращали бокал за тонкую ножку.
– О чём ты сейчас думаешь, Мадлен? – поинтересовался он, пристально глядя в её глаза.
– О разном, - и улыбкой скрасила грубоватость своего ответа.
 Она вышла из-за стола и, подойдя к нему сзади и положив руки на его плечи, сказала:
- Именинница просит кавалера с нею потанцевать.
– Под радиоточку что ли? Так её здесь нет.
-Это, где как.
 Она подошла к низкой тумбочке, накрытой бордовой накидкой, и сняла её. На ней стояла портативная радиола, похоже трофейная.
 Из нижнего ящика тумбочки она извлекла пачку патефонных пластинок, которые разложила на широком подоконнике, как на прилавке.
– Антон! А под какую музыку вы пригласите на танец вашу даму? Фокстрот, танго, вальс или паде грас? Я смотрю, здесь – на любой вкус. Даже трофейные редкости вроде Петра Лещенко!
 Она повернулась к нему лицом, рассматривая пластинку.
– Как-то я слышала, что уже после Войны его расстреляли наши кэгэбэшники. Очень жаль. А главное бессмысленно и глупо. У нас в Институте было две его пластинки, их привезли с Войны наши студенты. Мы их на вечерах так заиграли, что и слов не разберёшь, а всё равно, когда он пел, по коже продирало, а здесь почти все новенькие. И потом как их много? Откуда они?
Антон с интересом наблюдал, как она сортировала чёрные диски, периодически сообщая ему названия произведений.
– Мадлен! А падекатр с подэспанью там есть? – для смеха спросил её Антон.
 Она тоже засмеялась:
– Нет, конечно. Эти танцы-шманцы для трудового народа.
 – Зато, когда я попала в одну молодёжную компанию обкомо ; райкомовского разлива, то какой там падекатр с подэспанью – сплошной джаз диксиленд, степ, хорошая западная эстрада, которую для нашего народа вожди считают сладким ядом, зато её партийная челядь сама слушает и своим чадам в нём не отказывает...   
– Так с чего начнём? Может с фокстрота?
- Боюсь, что для этого танца я плохой танцор! – ответил Антон.
– Чего же так? Впрочем, понятно – мы же раздельно учились – школа мальчиков, школа девочек. Вроде как два полюса. Какие уж здесь танцы - шманцы. А вот в Институте, если бы ты захотел, девушки мигом бы тебя обучили, – сказала она и белозубо рассмеялась, отчего на её щеках обозначились симпатичные ямочки.
 Антону было приятно услышать из её уст подобное замечание, а потому ответил:
- Попробуем танго, а там как получится.
– Хорошо. Тогда начнём с непреходящей классики и его исполнителя. Тем более он есть ; танго «Чёрные глаза»
Мадлен поставила пластинку, зашипела игла и голос Лещенко напомнил Антону, что следует пригласить к танцу даму. Он подошёл к ней шутливо поклонился и, почувствовав, как у него сильно забилось сердце, сказал:
- Позволь, дорогая именинница, пригласить тебя на первый танец.
 Она положила руку на его плечо, а он обнял её за тёплую талию. Лёгкая улыбка, как отблеск её внутреннего света, озарила её лицо.
 Очарованный этим явлением он млел под взглядом её голубых глаз, а тонкий аромат неведомых ему духов рождал в нём всполохи то сладостных, то горьких смутных воспоминаний. Может, от этого он иногда сбивался, а Мадлен, казалось, этого не замечала. Она двигалась так легко, что ему казалось - в его руках только её тепло, которое плывёт в воздухе рядом с ним.
Моментами из-за тесноты комнаты он приближался к ней так близко, что чувствовал касание её груди. Но то были лишь мгновения, но они были так непозволительно волнительны, что не решаясь их создавать, он всё же исподволь их желал.
– Антон, а в пиджаке не жарко? – поинтересовалась Мадлен, когда пластинка перестала крутиться.
– Да жарковато!
 И он, сняв его, повесил на спинку стула.
 – Ну что же, танго пройдено, Антон, и не так уж и плохо. Попробуем, теперь фокстрот, не возражаешь?
– Нет, конечно, если тебе не жалко твоих лаковых туфель.
– Это всё ерунда. Давай сдвинем к стене стол, свободнее будет.
 Затем подошла к подоконнику и стала вновь перебирать пластинки и вдруг спросила:
– Антон, а под какой фокстрот ты танцевал с любимой девушкой?
 И потому, что она при этом не подняла на него своих глаз, а продолжала, как бы отстранёно просматривать пластинки, он понял - для неё это не праздный вопрос и оттого, что он сейчас ей ответит, многое может измениться…
 В такой момент, кое-кто из его приятелей мог бы похвастаться или даже приврать – мол, были такие. Но Антон, если говорить совремённым медицинским языком, был гормонально сбалансированным молодым человеком, к тому же имел свой эталон женщины – это его мать Дарья Окаёмова ; Агиляр, а потому и ответил:
- У меня пока не было любимой девушки, товарки были.
– Это продавщицы что ли? – поинтересовалась Мадлен и с улыбкой посмотрела на него.
- Да нет. Так называют ребята своих подружек.
– Как интересно. А я и не знала. Значит любимая девушка не товарка?
– Нет, конечно.
- Так у тебя есть любимый фокстрот?
– Есть, только их названия не помню. Может, продолжим? 
– Я не против. Тогда начнём опять с классики. Благо она есть
Вновь зашипела игла, и с чёрного диска хлынули залихватский вихрь звуков «Брызги шампанского».
 Антон, что-то уловил во взгляде Мадлен, что допускало ему большую вольность в обращении с нею, а потому, глядя в её распахнутые голубые глаза, он притянул её к себе ближе, и от этого в его хмельной голове всё закружилось в каком-то сладостном вихре. И было лишь одно желание, чтобы эта пластинка вертелась и вертелась, исторгая сладостные звуки, зовущие его чёрт знает в какие прелестные дебри. И этот восторг возник и от её сияющих глаз, и от мерцающей улыбки, и от близости её горячего тела, и аромата духов, исходящего от её волос.
Теперь, когда в танце она касалась его своим телом, он уже стыдливо не отстранялся, а только временами теснее приближал её к себе, чувствуя, что она не противится этому.
Когда пластинка остановилась он, не отпуская Мадлен, одною рукою перенёс иглу в начало пластинки, и вновь они продолжили свой танец. И когда он в третий раз хотел повторить, она остановила его и, взяв за руку, потащила к дивану, и они с размаху плюхнулись на него.
– Жарко! – сказала Мадлен, тяжело дыша и, приподняв край свитера, помахала им, выпустила жаркий воздух своего тела.
 – А ты хороший кавалер в танце.
 Он не понял, в каком смысле, если он не раз и не два наступал на её лакированные туфельки.
– Ну, как тебе сказать. – ответил Антон, умеряя своё дыхание. – С тобою очень легко танцевать. Тебе никто об этом не говорил?
– Говорили. Но может, в этом нет ничего удивительного. Моя мама была хорошей танцовщицей, правда, в заводской самодеятельности. Там её и приметил мой отец, господин Свенсон. Они познакомились. Уж и не знаю, чем её пронял этот спокойный и, по словам мамы, рассудительный швед, но так или иначе я довольно быстро появилась на Свет божий. Думается, у него была ещё одна хорошая черта – упорство в достижении цели. А иначе не объяснишь, как он ухитрился меня отыскать в такой огромной стране как Советский Союз?..
- Пожалуй, для этого и в самом деле нужно иметь упорный характер викинга, – согласился Антон. – А всё же жарковато. Может, окно приоткроем?
 Мадлен рассмеялась.
– А ты у себя не пробовал его открывать?
– Пробовал, но то первый этаж.
– И здесь также. К тому же к окнам подключена сигнализация.
– Надо же, как в тюрьме, - удивился Антон, - только на окнах нет намордников.
– Почему нет, - с улыбкой ответила Мадлен, - чем не намордник эта кирпичная, сырая стена.
 Потом, высвободив из-за спины руку, она ласково запустила пальцы в его волосы и сказала как бы в раздумье, пристально глядя в его глаза:
- А вы… ты и впрямь красивый учитель, в тебя непременно будут влюбляться старшеклассницы. Просто ужас! А то, что… ты ну самую малость иногда заикаешься, придаёт тебе какой-то милый шарм. Я уже не говорю о твоей улыбке. Мне кажется, ты никогда не можешь разозлиться, ты добряк от рождения, а это больше всего нравится женщинам. Или это только внешнее впечатление, а в душе ты сущий вурдалак?
И она, рассмеявшись, убрала свою ладонь с его головы.
– После таких слов мне до гробовой доски положено быть таким, - ответил Антон.
 Он хотел добавить, чтобы остаться в её памяти, но не сказал потому, что хотя и был во хмелю, но не настолько, чтобы забыть, что их встречам рано или поздно должен придти конец. От этой мысли ему вдруг стало так грустно, что Мадлен сразу заметила перемену его настроения
– Я что-то не то сказала, - спросила она, заглянув ему в глаза.
– Да нет, - ответил Антон, - я подумал…
 Он подбирал подходящие слова, чтобы как-то по мягче объяснить возникшую в его душе смуту, но она его опередила.
– Я знаю, о чём подумал милый учитель. Но я не хочу, чтобы в мой день рождения у моего гостя были такие мысли. Это мой праздник, а потом, Антон, я хотя и фаталистка, но скажу так, - хотя от Судьбы не уйдёшь, но она любит упорных, и порою одаривает их за старание. В этом я не сомневаюсь. Так что давайте не печалиться, а танцевать.
 Она встала с дивана и потянула его за собой.
– Давайте поставим вальс. Только теперь ты выбери его на свой вкус.
Он подошёл к подоконнику и стал бездумно рассматривать пластинки. Одни были изданы в Германии, а может и в Австрии, - то были вальсы Штрауса, которые никак не ложились ему в этот момент на душу. Но вдруг среди импортной продукции мелькнула знакомая синяя этикетка пластинки Апрелевского завода. «Гибель цветов».
 Если бы он знал, что уже первые звуки этой, берущей его за душу минорной мелодии, прохватят его аж до слёз, то он бы этого не сделал. В конечном счёте, он всё же был гостем празднества, а не поминок, а обошёлся бы «Венским лесом» или ему подобным. Но хмель кружил его голову, а звуки скрипок будили в нём воспоминания, может, и не похоронные, но те которые, как шрамы навсегда остаются с человеком.
 Мадлен поняв, что это неспроста, и не желая смущать его даже своим взглядом, старательно подстраивалась под его кружение, на крутых поворотах, ласково прижимаясь к нему. Она догадалась, что этот вальс оказался случайно и совсем некстати для празднования, а потому, как говорится, решила «сменить пластинку».
Как человек чуткий, она понимала, что замена на бравурную музыку вроде «Роземунда» может лишь разрушить ту хрупкую душевную связь с Антоном, которую она старательно выстраивала, а потому, подойдя к подоконнику, где лежала россыпь пластинок, нашла, ту, которая могла восстановить праздничное настроение.
– Антон! А ты знаешь, что я тут разыскала? – сообщила она, – самое бессмертное танго «La Cumparsita»! Теперь дама приглашает своего кавалера.
 Она улыбнулась и, подойдя к нему, притянула его к себе.
 Потом был снова вальс, из чего Антон понял, что Мадлен любила этот танец, и, наверное, показала бы себя в нужном месте и с настоящим танцором в полном блеске.
– У тебя голова не кружится? – спросил он её.
– А если и закружится, ты же меня не выпустишь из рук?
– Конечно, нет.
 И он нежно прижал её к себе. После повтора вальса «Дунайские волны», он почувствовал, как она всё ближе приникала к нему. Антон не возражал против этой телесной близости, но не более того.
 Пластинка замерла, а Мадлен, чуть запыхавшись, сказала:
- Передохнём?
 И не выпуская его из своих рук, они уселись на диван. Мадлен откинула голову на спинку дивана и, прикрыв глаза, теперь отдыхала. Он видел, как на её разгорячённом лице мерцала улыбка, словно она спала и видела удивительно хороший сон. Казалось, она задремала и теперь как бы во сне найдя его ладонь, положила её на свое чуть обнажённое колено и тотчас замерла, будто вслушиваясь в только ей понятные флюиды, идущие от него.
– Тебе хорошо, Антон? – спросила она, не открывая глаз.
– Очень! А, если честно, как никогда.
 Она доверительно сжала его ладонь, которая покоилась на её колене и провела ею по своей ноге, как бы в знак их телесной близости.
 Антон не настолько был пьян, чтобы не понять, что день рождения Мадлен начал приобретать несколько иное звучание, нежели то, которое он ожидал, хотя, как теперь ему казалось, и не возражал против такого поворота. Более того, он подумал, что в подобной игре взглядов, касаний, какой-то интимной полу договорённости он ведёт себя, мягко говоря, не как мужчина, а как телок, на что настоящая женщина была бы в праве и обидеться.
Получалось, что Мадлен выступала в роли искусительницы и ей было бы приятно, если он сумеет ей подыгрывать, разумеется, не грубо, а в той мере, в какой она ведёт эту любовную игру. Он же должен угадывать её желания, столь же элегантно и ненавязчиво.
 И хотя возникшая мимолётная телесная близость его несколько и обескураживала, он понимал, что иначе и быть не могло. Она ему нравилась, а за время проведённые с нею он ей мог и приглянуться.
 Единственно, что его сейчас беспокоило, так это не перейти ту грань, за которой он мог бы растерять в её глазах всё то, чем он был для неё интересен. Вот только чем он пока не знал? И только радостное восприятие её образа, которое существовало в его душе, лишь на мгновение в его пьяной голове прикрыло чёрной тенью – это мысль, что близок тот момент, когда он отбудет в Мадрид, а она в Стокгольм. С некоторых пор это стало ему казаться чёрной ямой, в которую он не только не позволял себе заглядывать, но даже и близко подходить…
 Наконец, она открыла глаза и, повернувшись к нему лицом, да так близко, что он даже удивился тому, что у неё такие большие глаза и вразлёт брови, сказала:
- Может, сделаем перерыв? Потом ещё потанцуем. Можно даже выпить вина, а ты расскажешь о себе. Мы ведь ничего не знаем друг о друге.
- Разве это интересно? – ответил он.
– Ещё бы.
 Она улыбнулась и продолжила:
– Ты жил в Испании, где цветут апельсиновые рощи. О её берега плещется тёплое, лазурное Средиземное море! А я что? Сначала Ярославль, пока мама была жива, потом детский дом в Шуе. Маленький забытый городишко среди снегов Ополья. Да ещё Иваново – столица первых Советов, убогая иллюстрация их несостоявшихся мечтаний. Вот и всё.
Она встала с дивана и отправилась к секретеру, где лежали пепельница и пачка сигарет.
– Ты разве куришь? – удивился он.
– Да нет! Иногда. Когда немного выпью…
Она задумчиво курила, а он разглядывал её, уже ощутив предстоящее прощание. Ему вдруг захотел быть с ней искренне галантным, а потому и сказал:
– Мадлен! Я хочу сказать, что у тебя…  удивительно изящные руки.
 Он ещё хотел отметить стройность её ног, но на всякий случай воздержался.
По тому, как она курила, Антон понял, что она была права, – то было лишь баловством.
– А может, ещё выпьем или хватит, – предложил он.
– Я согласна.
 Он поднялся с дивана и, подойдя к столу, наполнил вином два бокала и  вернулся с ними к Мадлен, чувствуя как его разбирает хмель, а потому всё что мгновения назад его ещё беспокоило теперь исчезло и осталась лишь девушка, которой он готов был признаться в любви, вот только он не знал как она сейчас к этому отнесётся.
 – Думаю, Мадлен, для тебя не секрет, что ты не столь красива, сколь обворожительно мила, а это больше чем красота?
 – Это как понять?
- Просто. На мой взгляд, лицо красотки сродни куколке. На него посмотрел, полюбовался и забыл. В нём нет индивидуальности. А тебя, Мадлен, всегда хочется разглядывать, потому что твоё обличие всё время в каком-то необъяснимом прелестном движении. В этом твоё огромное очарование.
 – Значит, по-твоему, я милашка?! Но тогда она должна иметь свои особые черты? Разве не так?
 Она улыбнулась и приблизилась к нему так, что Антон почувствовал через тонкую ткань юбки упругость её тёплого бедра. Он хотел, было чуть отодвинуться, но передумал. Ему была приятна эта нарастающая дозволенная близость к её наготе.
 – Так какие такие качества определяют милашку? – белозубо улыбаясь, повторила она вопрос.
 Её лицо было так близко от него, что он чувствовал тонкий запах духов, исходивший от её волос.
– Во-первых, у милашки должны быть хорошие волосы, – начал издалека Антон.– Во - вторых, красивые, без изъяна зубы. В-третьих, хорошая без изъянов кожа! 
Мадлен это услышав, рассмеялась.
– Ты не находишь, что подобная оценка скорее подходит для оценки лошади, а не женщины? – И потом, как быть такой милашке с очень пышной грудью?
- Очень просто! – тоже с улыбкой ответил Антон. – У милашек такой не должно быть.
 И его взгляд помимо его воли скользнул по её груди. Мадлен, это заметив, улыбнулась.
- Значит всё дело в этом, а фигура милашки и не в счёт? Как тебе, как мужчине, приглянётся та, у которой ножки будут калачиком?
– Нет, конечно! Но статная фигура, как у тебя, это дар Божий. Можно считать её визитной карточкой любой женщины. Хочешь, обижайся, хочешь нет, но сначала я увидел твои стройные ножки, а уж потом обратил внимание на всё остальное.
– Спасибо за откровенность. Но тогда ты сам себе противоречишь, когда перечисляешь достоинства милашки. Надеюсь, эти медицинские показатели ты приобрёл своим опытом или как? – спросила его Мадлен, продолжая лукаво улыбаться.
 Если бы Антон не был в благостном кураже, когда уже и море по колено, он постеснялся бы касаться такой темы как физические достоинства женщин. Но сейчас его несло по волнам, которые создавала бесшабашная влюблённость.
– Да нет, основные сведения в наши уши попали от сокурсников, вернувшихся с Войны. В нашей группе был Герой Советского Союза Алексей Исидорович Кулак, который, после Войны поступил в наш Институт. Лихой капитан артиллерист не так уж старше нас, который курочил немецкие танки как хотел, а в боях за штурм Зееловских высот, последней преградой перед Берлином, когда совсем молодые необстрелянные бойцы, не выдержав немецкого натиска, начали в панике отступать, так он со своим коллегой обратил их бегство в бегство немцев. За этот артиллеристу было присвоено звание Героя. Из всех наград, которые он заслужил своим умением и кровью, на своём военном кителе носил только золотую звёздочку и орден «Александра Невского». Помимо прочего он был умным человеком. А это в нашей стране всегда вызывало зависть особенно среди карьеристов, которые видели в них своих конкурентов Уж и не знаю, как сложится его жизнь, коли он неспособен прислужников холуям власти.
 В перерывах между лекциями развлекал нас, вчерашних школьников, своими наблюдениями или историями из своей жизни на Войне. О том, как он, оставшись один, из пушки с разбитой буссолью отстреливался от немецких танков или как из всего батальона только ему с десятью бойцам удалось живыми переправиться на правый берег Днепра, и у воды стоять насмерть, дожидаясь подкрепления. 
– А батальон это много? – вдруг поинтересовалась Мадлен.
– Ну, как много! Вот считай – в роте четыре взвода, во взводе в среднем по двадцать пять человек. Помножаем на четыре и того получаем сто – это рота! В батальоне может быть и не четыре роты, а больше. А значит более полтысячи бойцов!
- И всего осталось десять человек? – удивилась она.
- Почему десять? С Алексеем одиннадцать, правда, все раненые! Но он рассказывал, что были и такие батальоны, которые шли подчистую. А вообще он очень не любил вспоминать Войну. А потому больше нас развлекал весёлыми историями, из тех, когда наши войска уже шли по Германии.
 Рассказывал, как разноцветно полыхают аптеки. Или вот история – заехали как-то по дороге в какое-то брошенное богатое имение. Когда его осматривали, обнаружили помещение, а в нём на полках, под потолок, десятилетние запасы мёда, варенья. Его вестовой бывший старшина морской пехоты Виктор Устинов и спрашивает у Алексея, можно, товарищ капитан, по ним стегану из автомата? А Алексей ему: ты что? Ещё не настрелялся что ли?
 А Устинов взял да стеганул. И потекло это сладкое варево водопадам. На выстрелы прибежал немец и ну блажить, что будет жаловаться Советскому коменданту на произвол. А Алексей пригляделся, смотрит, а на его фраке золотой значок члена нацистской Партии. И говорит своему вестовому по-немецки, чтобы немец, слышал: выведи этого нациста во двор и расстреляй.
 Тот это услышал и бухнулся на колени в это сладкое варево, вымаливать свою жизнь, говорил, что этот фрак хозяина, который сбежал, а лично он всегда верил, что «Гитлер капут!». И пока нацистская прислуга валялась в варенье, Алексей Кулак смотрел и вспоминал своих погибших артиллеристов и русские батальоны, которые ради нашей Победы над фашизмом шли «подчистую».
– И расстреляли?
- Нет!
– И почему?
 – Мы тоже поинтересовались. Он ответил, что фрак с золотым  нацистским значком был действительно его хозяина, какого-то гаулейтера, который сбежал к американцам в плен. Потом объяснил, что русское Воинство должно оставлять свидетелей такой беспощадной Войны, которую учинил Фашизм. А иначе получится так, что вроде ничего не было.
- Чего же тут было весёлого-то? – заметила Мадлен.
- Так это же не всё, - ответил Антон. – Когда это немец вышел на улицу, на него и накинулись с разбитой пасеки пчёлы. Если бы не пруд, куда он и сиганул,  немцу бы не жить.
Просвещал он нас и насчёт красоток Западной Европы. Иногда нам казалось, что это было с перебором.
 Помню, один из нас при нём заявил, что главное в женщине это не фигура, а красота её лица. Алексей, выслушав мнение недавнего десятиклассника, ехидно улыбнулся, вроде как бы услышал от школяра, что дважды два это вовсе не четыре, а пять, и выдал афоризм, который он посоветовал нам взять на заметку. Видишь ли, сказал он ему, может частично ты и прав, дорогой мой, если это, к примеру, она мадьярка, но и тут дело вкуса, а при стройных ножках, да при ладной фигурке, некрасивое лицо мадам можно и кепкой прикрыть!
- Лихой мужчина твой однокурсник, - оторопело заметила Мадлен. – Дюже лихой!
 Антон рассмеялся: – Кто знает, может, это были только окопные байки, мечты…
Как бы высвобождая свою руку, она прижалась к нему боком, и тогда он почувствовал упругость её груди. Ему даже показалось, что он услышал стук её сердца, а может своего. Это была странная позиция любовного пата, а потому, глядя в её лицо и сдерживая невесть откуда возникшую дрожь, спросил, пристально глядя в её лицо:
 - Мадлен, а если я тебя сейчас поцелую, ты меня турнёшь?
В ответ, она перекинула для удобства свою руку на его плечё, и ещё ближе, прижавшись к нему грудью, простодушно ответила:
- Почему же? Совсем нет.
- Тогда я тебя поцелую, - сказал он, ещё больше пьянея от её слов, и теснее притягивая к себе Мадлен…
 Что было потом? То было смутным и прекрасным. Он купался в её поцелуях, обволакиваясь золотистыми струями её волос, с той мерой нежности и наслаждения, которое может испытывать лишь человек, преодолевший с неимоверными усилиями тяжкий путь и теперь купающийся в тёплых волнах океана, когда они, нежно касаясь кожи, шепчут ему, что Жизнь прекрасна...
Потом он целовал её глаза, нос, щеки и вновь возвращался к её губам. Её рука скользнула под его рубашку и теперь гладила его голую спину. Поняв это как знак дозволенности, его рука начала неуверенно, не встречая сопротивления, проникать под её кофточку, ощущая теплоту и шелковистость её кожи. И, правда, лифчика на ней не было, а потому рука стала перемещаться к её груди. Она не отторгла его ладоней будто чего-то, дожидаясь и к чему-то прислушиваясь…
Антон почувствовал, что остановиться он уже не может. Какая-то ещё неизвестная ему праздничная сила без оглядки тянула его вперёд, выбивая из головы все посторонние мысли, кроме тех, что относились глазам и телу Мадлен. Он чувствовал, как нервно подрагивали кончики её пальцев, скользящие по его спине. И тут приникнув к его лицу она тихо сказала:
- Ты хочешь, чтобы я его сняла?
 И он, оторвавшись от её губ и припав к её уху, почувствовав, как от волнения у него пересохло во рту, тихо выдохнул:
– Да…
 Она, освободилась от его объятий и, встав с дивана, стала снимать свитер. Для её пышной причёски воротник, оказался слишком узким, и пока она его стягивала с головы, он потрясённо смотрел на торс девушки, впервые в его жизни без стеснения обнажившийся перед ним…
Наконец, его стянув, она предстала с распущенными по плечам волосами в том прекрасном женском изяществе полуголой красавицы как белотелая гаитянка. Она села рядом и таинственно улыбаясь, положила свои руки ему на плечи. А он, обняв её вновь стал целовать, путаясь в копне её русых волос ловя её губы своими губами, её плечи, пока не добрался до её груди. Оторвавшись от неё и, глядя в её волоокие глаза, сказал:
 - Милая Мадлен! А помнишь как у Сергея Есенина «... Ты сказала, что Саади целовал лишь только в грудь, подожди ты, бога ради, обучусь когда-нибудь!…» 
- Тогда учись, – засмеялась она как от щекотки, - я не против…
 Но учиться ему долго не пришлось. Она вдруг схватила его голову руками и, приблизив его лицо к своему, прошептала:
- Пошли!
– Куда?
 Она не ответила, но, крепко взяв его за руку, потянула к двери, но не к той через, которую они вошли.
 Мадлен распахнула её, и он понял, что это была спальня. Она зажгла у кровати ночник и, не спуская глаз с Антона, стала сбрасывать с себя оставшуюся одежду…

Позже, лежа на его груди, с сияющими глазами и счастливо улыбаясь, она сказала ему:
 – А ты в детстве был красивый мальчишка!
 На это он ничего не ответил а, шутливо прикоснувшись кончиком пальца к её носу, с улыбкой сообщил:
- А у тебя на лице я рассмотрел пяток милых веснушек.
- Я знаю, – ответила она. – Это подарок от Солнца!
- А у тебя их нет?
- Нет, я ведь на половину испанец и на Солнце быстро загораю. Кто знает, может, в моей родне были мавританцы? Моя кожа быстро покрывается загаром.
– Тоже мне, африканец, - засмеялась Мадлен.
Она высвободила из-под его спины свою руку и теперь, обхватив его щёки ладонями, как бы в любовной игре сжала его губы пальцами.
Он удивился, не понимая, что бы это значило, а она, улыбаясь, отпустила их, и он вдруг встретился с её взглядом. Она не улыбалась и такое выражения её лица было ему незнакомо.
 – К чему бы это? – подумал он. – Что-то не так, Мадлен?
Он хотел узнать, что это значит, но она опять замкнула его губы пальцами и вдруг спросила:
 - Антон, а как тебя в детстве называли? Я что имею в виду ну… те ласковые имена, которыми награждают ребятишек. Вроде – солнышко моё, зайчик, лапушка, ну сам понимаешь те, которыми называют дедушки, бабушки, да любимые тётушки! И потом расскажи сколько можешь о своём детстве? Тебя такого ласкового мальчика наверняка родня очень любила. Дарила всякие интересные игрушки. Ты их помнишь? Небось, в цирк водили, а то и в театр. Интересно, а кто больше всех тебя любил? Я не имею в виду твоих родителей. Например, няня, если она была у тебя? Ты её помнишь? Как её звали?
То, что нагая Мадлен, лёжа рядом с ним, вывалила кучу вопросов, его не очень удивило. Почему бы и не поинтересоваться о человеке, которому доверила своё тело, а может и душу. Удивило другое, она по-прежнему сжимала его губы и довольно больно и, чтобы освободиться от её пальцев, ему следовало перестать обнимать её за спину, но этого ему не хотелось. Возникла странная игра без слов, и только глаза Мадлен могли что-то объяснить. Единственно, что он уловил в них так это пристальное и тревожное внимание. Но, возможно, это ему только показалось.
 Он по-прежнему разрешал ей сжимать ему губы. И тут он услышал, как из полумрака комнаты настенные часы пробили два раза.
– Ах, вот оно что!!! - молнией громыхнуло в его голове. – Господи, какой же я набитый дурак! Стоило просить совета у Геродота?! А не об этом ли намекал ему майор – «ни в радости, ни в горести, ни в сладости, но молчи?» Раздолбай херов! Забыть, где он находится?! Надо же!
Что поняла Мадлен из того, что в это мгновение всполохом отразилось на лице Антона осталось для него тайной. Только убрав свои пальцы от его губ, она, не дожидаясь его ответов, поцеловала их, грустно улыбнулась и тихо попросила:
 - Я чего-то озябла, Антон, согрей меня, - и добавила, - если можешь...
 И теперь лежала, тесно прижавшись к нему, натянув до подбородка простыню. Закрыв глаза, она молчала, и только иногда её губы чуть вздрагивали, будто она засыпала…
Первое, что пришло ему в голову, – а не подала ли ему Мадлен какой-то знак? Да и знак ли это? Главное - в любовном кураже, произошло нечто такое, что он сумел услышать бой часов. Может, «Павел Буре» это ему напомнил? – подумал он и даже посмотрел в полумрак стены, но ничего не увидел. – Если так, тогда кто она Мадлен Свенсон? Такая же персона как он, приготовленная для интернирования, или сотрудница КГБ? Если последнее, то ему обязательно следует отвечать на её вопросы и так, чтобы ответы выглядели правдоподобно.
 От сделанного предположения ему стало настолько не по себе, что он побоялся как бы она чего не заподозрила, а потому, крепко её обняв, решил воспользоваться советом – постараться её согреть…
 Уже потом он сходил в комнату и принёс бутылку вина с бокалами. Предложил выпить. Она отказалась, а он, немного отпив, поставил его на ночной столик, и сказал:
- Ты мне столько на задавала вопросов, что я их даже забыл. Но если, в общем, то о своём испанском детстве, а тем более о родне, у меня очень смутные воспоминания, причём может быть даже и не мои, а когда-то услышанные.
Детская память хорошая, но мне не повезло. Я тебе ещё не рассказывал, что во время Гражданской войны в Испании я с родителями жил в Бильбао. Во время налёта самолётов фалангистов в наш дом угодила бомба. Мы только чудом не задохнулись в заваленном бомбоубежище.
 Мама потом мне говорила, что я даже начал натурально терять сознание. Нас спасли, а я так перепугался от этого, что с тех пор даже немного стал заикаться. Возможно, это даже повлияло на мою память о том времени.
– Да, - сказала Мадлен, - такое не забудешь. – Как никак, а первое свидание со смертью, которая перехватывает твоё горло, человек хранит всю жизнь.
 – Второе тоже было что надо, - сказал Антон, – это когда в сорокаградусный мороз ночью я сбежал из детского дома. По всем раскладам я должен был замёрзнуть, а потом быть съеден волками. Но вот видишь, остался жив.
- Расскажи ещё что-нибудь о себе?
 Она тесно прижалась к нему, и он чувствовал стук её сердца. Но в таком положении ему ничего не приходило в голову кроме всякой чепухи. Это всё равно, что наслаждаясь любовью, вдруг спросить, – а не помнишь ты из четырёх букв приток Ориноко?...
- А я всё-таки закурю, - сказала Мадлен, сбрасывая с себя простыню, и нагою отправляясь в соседнюю комнату, а он рассматривал её через распахнутую дверь.
 Вернувшись, она села рядом и теперь молча курила, а он думал, что та вспыхнувшая в нём подозрительность просто чушь. Мало ли что может придти в голову женщине в мгновения любовного экстаза.
 Не докурив сигарету, она снова забралась в постель. Антон, притянув её к себе, спросил:
 - Хочешь, я тебе расскажу о студенческих приятелях? О Димке Косорезове? Весельчак, а какой выдумщик и при том надёжный товарищ.
- Это что, интересно? – сонно спросила его Мадлен.
– Думаю, что интереснее, чем о шестилетнем мальчишке, которому родная тётка через двадцать лет сообщила, кто он есть на самом деле
– А ты с нею долго общался?
 На Антона нашло какое-то дремотное блаженство и ему хотелось только одного, чтобы эта девушка, была всегда рядом, а потому вопросы от неё были сами по себе, а её обличье не имело к ним никакого отношения. Короче – они были ему ни к чему. И он, пересиливая себя, ответил по возможности кратко:
- Очень мало. Пообедали в ресторане «Метрополь». Потом фотографировались. Тётя хотела показать свою находку родне, то есть меня.
- А фотографии у тебя остались?
-Да нет, думаю, в спешке она об этом не подумала. Даже бракованные негативы забрала с собою.
– Надо же какая у тебя ушлая тётя.
 По её интонации он так и не понял хорошо это или плохо.
- Жаль!
 Ему показалось, что с её лица начала истаивать непонятная озабоченность, а на губах обозначилась улыбка, отчего на щеках опять обозначились соблазнительные ямочки. Он не выдержал и попросил:
 - Мадлен, можно я поцелую твои щёчки?
 – Тебе… всё можно..
За окном была тьма. Дневное тепло уже выветрилось из помещения, и простыня более не грела их нагие тела. Мадлен поднялась с постели и отравилась в соседнюю комнату. Вернулась с бутылкой вина и наполнила бокалы вином.
– Это тебе, - сказала она, протягивая один из них Антону. – У меня есть тост. В исполнение его можно верить, а… может, и нет. Но я буду верить.
 Она помолчала и, глядя на него, странным, пронзительным взглядом сказала:
- Я хочу, чтобы ты меня помнил, сколько бы не прошло времени и чтобы с тобой не случилось.
– Это не трудно, - ответил Антон. - Подобное случается в жизни только раз, если уж быть честными.
– Не зарекайся, милый, и не клянись в вечной любви, особенно при виде нагой девушке, которая тебе нравится, такие клятвы не много стоят. Просто помни, и всё!
 Он понял, что их ночь любви оканчивается, а он не успел сказать Мадлен чего-то главного, а может, стеснялся. По тому, как она на него смотрела, он понял, что она бессильна перед существующими обстоятельствами и ждёт от него участия.
– А была, не была, – подумал он, и от волнения чуть растягивая слова,  сказал:
- Ты можешь мне не верить, Мадлен, - он почувствовал, как у него дрогнул голос. - И не потому, что я немножко пьян, милая. А потому что в тебе есть нечто такое, что сродни улетающей стае журавлей, а ещё точнее лебедей. Когда они исчезают в тумане горизонта в душе остаётся удивительно светлая печаль. Не только от созерцания прекрасного, но и прощания. А потому, коли ты меня назначила тамадою, то предлагаю поднять тост в память прекрасного того что было.
 Он пил вино маленькими глотками и не видел, как она побледнела. А потом вдруг припала к его лицу, и он почувствовал, как его губ коснулись её слёзы.
 – Ты всегда будешь со мною, - тихо произнесла Мадлен. - Я то уж тебя не забуду, милый. Не потому, что я лучше тебя, просто это удел женщины, помнить то, что для мужчин может не иметь никакого значения.
И тогда Антон, нежно обняв и прижав к своей груди, целуя её жаркие губы, прошептал:
 - Я люблю тебя, Мадлен, и не желаю с тобою расставаться, пока ты сама не пожелаешь. Где бы ты не была, - я найду тебя, как нашёл тебя твой отец. Не печалься, считай, что нам судьба подарила праздник – нашу встречу!
 Смахнув со щеки слёзы, она грустно улыбнулась и юркнула под одеяло. Он смотрел в её глаза, которые в блёклом свете ночника казались ему совершенно чёрными, и не мог наглядеться. Потом они заснули…
 Разбудило их верещание будильника. Мадлен на правах хозяйки его выключила, сказав:
- Восемь утра! Бал окончен.
– Что, значит, окончен? – сонно спросил он её.
– А то и значит, милый, – ответила она, собирая разбросанную одежду.
 Она наклонилась над ним, и он увидел, как под атласной кожей её груди просвечивала голубая жилки. Он привстал и ещё раз окинул взглядом её нагую фигуру.
– А ты, Мадлен, и в самом деле…
 - Милашка? – спросила она с печальной улыбкой.
– Нет, не могу найти подходящего слова…
- Ну, спасибо. Давай одеваться…
К удивлению Антона она не надела бирюзовый свитер и чёрную юбку, столь пригожую для неё. На этот раз на ней была бежевая кофта с длинными рукавами и шерстяная юбка в клетку.
– Жаль что ты не надела вчерашний наряд, он тебе очень идёт, - заметил Антон.
– Хочешь, я его буду надевать всякий раз на твой и мой день рождения? Кстати когда он у тебя?
- Десятого апреля. В это время в Москве у Казанского вокзала азиаты торгуют горными тюльпанами!
– А у тебя?
- Семнадцатого августа. Почти в яблочный Спас!..
– Как?! – удивился Антон. – А что же мы отмечали вчера?
 – А то и отмечали, именины. Или ты не доволен?
Пока Антон причёсывался перед зеркалом, она стояла чуть сбоку и глядела на него.
- Если я тебя сейчас поцелую, ты меня…– сказал Антон, разглядывая её в зеркале.
 И тогда она подошла к нему сама и припала на его плечо, а он так и стоял неподвижно, лишь ласково гладил её по голове, как обиженного ребёнка, почти физически ощущая надвигающееся расставание и, возможно, навсегда.
 Когда она успокоилась, то, не поднимая головы, подошла к трюмо, молча вытерла глаза, подправила причёску.
- Ты спускайся первым в столовую, ключ в двери. Я пойду следом. Ничему не удивляйся. Мы здесь не в гостях, - сказала она строго и без улыбки…
 Антон спустился на первый этаж и вышел в коридор. Было тихо. Не заходя к себе, он отправился в столовую.
 Мадлен появилась позже и села за его столик напротив. Он хотел протянуть ей руку, но почувствовал, как она под столом ногою нажала на его ступню. При этом на её лице ничего не отразилось кроме сияющей улыбки симпатичной девушки. Глядя со стороны можно было подумать, что за столом сидят просто двое знакомых молодых людей, а вовсе не любовники, проведшие ночь в постели…
 Обрушившаяся на Антона столь неожиданно новизна любви и её очарования была столь оглушительна, что полностью выбила из его сознания какие-либо проблемы, кроме радости общения с Мадлен. Улыбка не сходила с его лица в течение всего завтрака. Если бы он не захлёбывался бы своим счастьем, а несколько притормозил пылкость своего воображения, то непременно бы заметил в лице Мадлен настороженность, которая скрадывалась очень внимательным выслушиванием истории его побега из детского дома лютой зимою. Закончив завтрак, они покинули столовую.
- Может, зайдём в библиотеку? – предложил он ей.
– А тебе не хочется вздремнуть после такой ночи?
Не дожидаясь его ответа, она попросила:
 - Покажи, где ты живёшь?
 – Пошли, – ответил он, почувствовав в её просьбе какой-то намёк.
 Войдя, она внимательно осмотрела его обитель, зябко поёжилась.
 - И впрямь, настали ночные холода! – заметила она.
 Потом, увидев на подоконнике стопку книг, подошла и, взяв томик с золочёным обрезом, спросила:
 - Антикварная? Дашь посмотреть?
 – Конечно. Только она на немецком языке да ещё шрифт готический.
 – Ну и что?
 Она раскрыла её и, увидев иллюстрации, сказала:
 - Какие симпатичные? Доре?
 – Нет. Какой-то немецкий график. Если нравится, возьми. Можешь и другие посмотреть.
 – Да нет, мне и одной хватит. Судя по тому, что ты эти томики так бережно хранишь они имеют для тебя особую ценность?
 ; Верно. Это единственно, что осталось на память, от очень дорогого для меня человека Марии Оскнер. Не знаю как бы сложилась моя судьба, если бы на взлёте моей жизни меня не подхватили её надёжные руки. Две женщины внешне не похожие друг на друга моя мама русская и тётя Мария еврейка сделали всё, чтобы я был таким. Это их души живут во мне и помогают всякий раз быть тем кем я есть.
; А у меня ничего такого не было. В Ярославле мы жили в доме для иностранных специалистов, а когда моего «батю скандинава», ; она опять улыбнулась, ; отправили обратно в Швецию, нас переселили в коммунальный барак на окраину города. Я была ещё маленькая многого не понимала, а тут началась Война, маму направили на торфоразработки, потом её не стало тут и пошло-поехало…   
 И тут он вспомнил о своём подарке.
- Мадлен! Я забыл тебе подарить на твои именины маленькую вещицу.
Он вынул из кармана начищенный до блеска петровский пятак и протянул его ей. Взяв в руку тяжёлую теплую медную монету и рассматривая её, сказала:
- Спасибо, Антон! Надо же, как интересно. Понадобилось более двухсот лет, чтобы эта деньга оказалась в моей ладони. Ты не находишь,  что это знак Судьбы и знак нашей будущей встречи? Я буду его хранить, как наш общий талисман! Ты веришь, что она совершится?
- Верю! – ответил он и грустно улыбнулся.
; Может это очень по-детски, но я в этом даже уверена.
И она, прижавшись к нему, крепко его поцеловала.
Он тоже хотел её поцеловать, но она, к его удивлению, довольно решительно отстранилась, сказав:
- Не надо. Не здесь.
 Пока она шла к двери, он обиженно смотрел ей вослед. И прежде чем уйти, Мадлен остановилась на пороге и, повернувшись к нему лицом, какое-то время пристально на него смотрела, будто его запоминала, но на это обиженный Антон тогда не обратил внимания. Потом улыбнулась, жеманно помахала ему пальчиками и исчезла за дверью…
 Такое расставание его скорее обидело, нежели расстроило – впереди ещё был обед, потом ужин… Далее он мог уже отдаваться своим эротическим фантазиям. Но он не увидел её ни за обедом, ни за ужином.
 Её отсутствие вызвало в нём такое тягостное смятение, что он не спал пол ночи, с нетерпением дожидаясь утра. Но она опять не появилась. Обескураженный её отсутствием в столовой и библиотеке, он не находил себе места, слоняясь как бы от нечего делать по коридору, надеясь с нею встретиться.
По прошествии трёх дней он не выдержал и за обедом спросил у официанта ходит ли обедать молодая девушка. На что последовал дипломатический ответ – он ничего не знает. Оставалось одно – разузнать о Мадлен Свенсон у «24», тем более у него был повод.
 Он вспомнил, что тот обещал переправить в МИД его письмо с протестом по поводу беспардонной высылки его в Испанию. Он быстро его накатал, не вложив в него ни грана души, и позвонил «24». Тот пригласил подняться к нему в кабинет.
– Ваш второй запрос, – сказал он, – будет незамедлительно отправлен в Министерство с утренней почтой.
– Скажите, а где сейчас молодая девушка Мадлен Свенсон?
 Гражданин по кличке «24» внимательно посмотрел на Антона. Его лицо ничего не выражало, кроме какой-то усталости.
– Госпожа Свенсон отбыла три дня тому назад в Швецию.
 На него вдруг навалилась какая-то пустота и безразличие. И только у двери он вспомнил о томике Гейне.
– Скажите, она ничего не просила мне передать?
– Ах, да, извините, - ответил «24» - она просила вернуть вашу книгу.
 Он подошёл к стенному шкафу и извлёк томик Гейне.
– Извините ещё раз.
 Весь путь со второго этажа до своей комнаты он чувствовал, как его сжигало нетерпение. Он был уверен – в этом томике непременно что-то для него находилось. Только что?
Придя в комнату, он сел к столу и стал с волнением старательно перелистывать страницы одну за другой, надеясь найти записку или приписки на её полях. Но ничего не обнаружил кроме как на внутренней обложке книги столбики цифр и подпись ; это Доре.
 Похоже, что кто-то делал нехитрые денежные подсчёты купленных товаров. В одном месте цифры складывались, в другом вычитались. Это его удивило.
Тётя Мария никогда бы не позволила в отношении любимого поэта такую вольность. Это всё равно, что книжку Пушкина использовать как подставку под сковородку. Оставалось предположить, что эта арифметика дела рук Мадлен.
В расстройстве, он уже решил стереть эту цифровую галиматью и стёр бы, окажись под руками ластик, но тут же вспомнил мамин совет – никогда не торопись, мой мальчик, - мысль всегда должна идти впереди рук. А это значило, что эта цифирь неслучайна. Вдруг это какая-то криптограмма?
 Так у него появилось новое дело, сдобренное пламенем влюблённости, сродни тому, который может обрести жених, у которого во время свадебного пиршества злой волшебник уволок его невесту. Но как не ломал он голову, не мог найти ключа к её расшифровке. Добрых две недели ушли на его поиски, пока его не осенила мысль, что своё послание она могла ему оставить, где-то в другом месте, например, в библиотеке. Возможно, в какой-то из книг, которые они вместе смотрели? И тут его осенило - Мадлен, что-то ему оставила в альбоме с литографиями Доре. И верно.
 Заявившись в библиотеку, он в нетерпении раскрыв альбом и к удивлению сразу увидел на титульном листе чью-то отчётливую карандашную запись и очень заметную – «Атом первый хранить особо. М.».
– Но причём тут атом, который следует хранить особо?
Неизвестно зачем он переписал эту абракадабру в записную книжку, захлопнул кожаный переплёт альбома, тяжело вздохнул, потому что понял, это просто её прощальная грустная шутка, и она не имеет никакого отношение к криптограмме.
 А свою удивительную встречу с красивой девушкой, которой впервые в жизни признался в любви, отнёс к тем чудесам вроде появления в его жизни тети Эли, испанского гражданства и даже, возможно, нового местожительства на планете…
Однако же Антон решил попытаться узнать адрес госпожи Свенсон, хотя понимал, что получит от «24» от ворот поворот.
– Ну и пусть. По крайней мере, буду знать, что использовал все шансы. Да и пора узнать ответ из Министерства Иностранных Дел.
Через два дня «24» принял его в том же кабинете, с тем же выражением лица, которое не несло на себе ни следов порока, ни ума. Но Антон не удержался, вспомнив фрагмент частушки «…выражает то лицо, чем садятся на крыльцо…». Хотя это и было не справедливо, ведь он был лишь исполнительным чиновником.
- Госпожа Мадлен Свенсон, гражданка Королевства Швеции, а не Советского Союза, – холодно глядя в его глаза ответил ему «24». – Что касается вашего запроса в МИД, то он был отправлен, но ответа пока нет. Ждите.
 – И сколько изволите мне ждать? Пока рак свистнет?! - вопросил Антон, не скрывая своего раздражения, а может и разгорающейся в нём злобы.
Если в его сознании Мадлен была уже бестелесной волшебной феей, то его ученики города Юрьева ; Польского были реальными и его ждали.
 Возможно, этот чиновник из ведомства КГБ давно отвык от вспышек гнева своих подопечных, а потому с удивлением воззрился на Антона.
– А что собственно вас удивляет? – с вызовом обратился к нему Антон. – Может, вы мне морочите голову и мои писульки валяются у вас под столом в корзинке для мусора? Или ошибаюсь? Я ещё надеялся, что это заведение хотя бы живёт по закону Государства пусть и никудышного, а оказалось это обычная тайная шарашка вроде той, в которую приснопамятные времена ваш любимиц Берия мог водить девиц, пойманных на улицах. Тоже мне, контора…
Антон, глядя на спокойно сидящего господина, начал уже распаляться.
- Мне что? Свои требования бросать через стену?! – продолжал он уже базарить. Как это делают ваши арестанты? Авось, сердобольный прохожий подберёт и почтой переправит по адресу!
 Господин по-прежнему молчал, но Антон по его лицу понял, что он его уже достал. Может быть, чтобы умерить в себе раздражение, «24» даже вышел из-за стола и, подойдя к окну, попробовал поплотнее его зашторить. Вот этого не следовало делать.
Антон неожиданно вспомнил, что он однажды увидел за мгновение из этого окна. И когда господин «24» убедился, что окно плотно завешено, а второе упирается в кирпичную стену, Антон и сказал с улыбочкой, понимая, что ему сейчас всё равно придётся уйти:
- То же мне, конспираторы, хреновы. Как дети. Чего вы задёргиваете штору? Это чтобы я не узнал, что ваша лавочка находится на Садовой - Спасской напротив бывших казарм. Или я ошибаюсь?! Отсюда до Комсомольской площади по Домниковке пятнадцать минут ходьбы! А мы ехали сюда почти час, видать, для конспирации? Так что ли?
 Выслушав Антона, «24», сдерживая раздражение, произнёс:
- Ваш тон, господин Окаёмов, оскорбителен! Но я его не принимаю в свой адрес. Вы гражданин другой страны и к тому же без дипломатического ранга, а вашу невоздержанность рассматриваю как поведение, уж извините меня, как простолюдина. Полагаю, я вас этим не обидел? А что касается ваших запросов в МИД, то они все были отправлены. Здесь вам придётся поверить мне на слово. А теперь, если у вас ко мне нет больше вопросов, - вы свободны.
 И чтобы в аудиенции поставить точку, которая указывала бы на того, кто здесь хозяин положения, он нажал на кнопку на столе. Дверь открылась, и вошел дежурный охранник.
– Проводите господина Окаёмова в его апартаменты...
Вечером, лёжа на кровати и прислушиваясь к городскому шуму за стеной особняка, он размышлял над ситуацией, которую из добрых родственных чувств ему устроила тётя Эльвирита.
Она получалась безвыходной: он превратился в вещь, которую следует переправить во франкистскую Испанию. Это как бы официально. А на самом деле? Весь этот конвой, этот особняк? Не на это ли ему намекал майор Сухожилов и что он имел в виду? А теперь куда ему уложить в своей душе Мадлен? И что это вообще было? Флирт истосковавшейся по любви девицы? Или на самом деле она в него влюбилась и, как говорится пошла во банк, рассчитывая на его взаимность? Но какую, если она уже знала дату своего отъезда?
 Окажись этот особняк гостиницей, а они командировочные, которые по делам приехали на пару недель в Москву. Далее всё понятно. Обменялись адресами, потом пошли телеграммы: жду тебя и так далее. А здесь, что? Он и она - вещи. В любой момент подъедет фургон, и нет тебя. Попробуй потом узнай, что-либо в этом безмолвие?
 Есть и ещё вариант, если представить КГБ как организацию, для которой важно только достижение своей цели, а средства любые хороши. Тогда Мадлен Свенсон - Соловьёва обычная подсадная утка, возможно даже в звании лейтенанта КГБ, которая использует своё тело в агентурных целях.
Вот только вопрос, - а что собственно она хотела от него получить в ту ночь? Да они выпили вина, считай, две бутылки красного грузинского. Много? Не очень. Бывало больше, но и тогда он головы не терял. А потому и осталась та ночь в удивительно прекрасном антураже ощущения любви и счастья.
 О чём они говорили? Ну, о чём можно говорить, когда рядом с тобою молодая красавица, которой ты ещё нравишься? Об этом и говорили. Потом он рассказал кое-что о себе. Вот только что? А вот это уже важно.
 Но вот вспомнить он не мог, как не старался. Он, было, расстроился, а потом, подумав, что он школьный учитель немецкого языка не владеет ни одним государственным секретом, кроме одного, который знает каждый гражданин страны Советов, что никакого Коммунизма ни в 1980 году и не в каком другом столетии никогда не случится, – и он рассмеялся…

Спустя две недели после посещения «24» он услышал стук в дверь.
– Войдите! – сказал Антон, полагая, что это уборщица.
Но он ошибся. На пороге стоял «24».
- Господин Окаёмов! - завтра в девять тридцать утра вы отбываете в аэропорт «Внуково», ; сообщил он ему с интонацией вокзального диктора.
 Антон хотел спросить, а как же с ответом на его запрос в МИД? Но тот, его опереди, добавил:
 - Это распоряжение МИД СССР. Прошу не опаздывать!
 Антон ничего не ответил, а только качнул головою в знак согласия.
- Вот и всё, – подумал он.
 Подобное обрушение в своей жизни он уже однажды испытал, когда навсегда исчезла мама. Сейчас было сродни тому же, - он терял родину ивсё остальное. Он подошел к подоконнику, где лежали томики Гейне, чтобы их упаковать и бездумно раскрыл, тот, который ему вернул «24» и тут его осенила мысль.
Он достал свою записную книжку и нашёл страничку, в которую вписал текст из альбома Доре  « Атом первый храни особо. М!»
- Ну и дурак же я, - сказал вслух Антон и счастливо рассмеялся, –  оказывается как просто ; Впрочем, всё великое всегда просто: Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот, а сколько людей спалили на костре во имя этой простоты? Это же Мадлен ему сообщила ключ к её криптограмме: – «А том первый храни особо. Мадлен», только и всего!
 Вот только как им воспользоваться? Это вопрос! Но на это у него ещё будет время. Главное он понял, - Мадлен не была для него миражем, а значит, как начерчено на могиле великого путешественника Роберта Скотта, погибшего во льдах Антарктиды, «Бороться и искать, найти и не сдаваться!».  Есть цель, а значит он должен найти Мадлен..
На следующее утро, покидая комнату вместе с «24», со стопкой книг и чемоданом, он обернулся на пороге, чтобы на прощанье ещё раз воскресить образ Мадлен…
 Когда они спустились во двор, то он увидел, как ему показалось, тот же фургон. У боковой двери стояли двое в штатской одежде. Один из них распахнул её, спустил ступеньку и помог Антону подняться с вещами. Тот ли это был фургон или нет, он не понял, но схожесть была поразительная, даже эстамп в стиле Сарьяна был на том же месте. Не было только нарзана и плутания по улицам. Машина без проволочек отправился на Киевское шоссе. Ехали не спеша, а потому и долго. Когда фургон, наконец, остановился и они вышли наружу, Антон увидел, что они находятся внутри большого помещения похожего на небольшой ангар.
– Идёмте, мы опаздываем! - сказал Антону один из сопровождающих и, взяв его чемодан, направился к выходу из ангара.
 У ворот их поджидала легковая машина, в которую они сели. Рядом с шофёром находился гражданин. Обернувшись, он внимательно посмотрел на Антона и уточнил:
 - Вы по советскому паспорту Антон Артемьевич Окаёмов.
 – Да это я…
 Подъехав к боковой стороне аэровокзала, автомобиль остановился, они вышли из машины и по лестнице поднялись на второй этаж. В маленькой комнате их ожидали двое граждан. Один из них по-французски поинтересовался, указывая на Антона:
 – Это господин Агиляр - Окаёмов?
 – Да, – ответил один из тех, кто конвоировал его от особняка. – Вот его паспорт, виза, проставленная в посольстве Франции и авиабилет на рейс до Парижа. Если вопросов больше нет, позвольте нам откланяться.
 – Да, да конечно.
 И они ушли. Какое-то время оставшиеся молчали, но потом тот, кто говорил по-французски с улыбкой обратился к Антону:
 - Я буду ваш сопроводитель до Париж. Я плохо говорю русский язык. Я хорошо знать английский. Вы его знать?
- Очень плохо, - ответил Антон и, чтобы далее у него не выпытывали его лингвистические возможности, добавил, - я говорю только по-немецки...
 Антон услышал, как по трансляции объявили посадку на рейс Москва - Париж, потом тоже повторили по-английски.
–  Пора, - сказал тот, кто принял его документы...
 Впереди шествовал Антон и сотрудник МИД Франции, сзади два конвоира - сотрудники КГБ.
 Какого же было его удивление, когда он около самолёта опять увидел своих спутников по фургону.
 – Провожают, - подумал он о них. – А то вдруг сбегу?
 Ещё каких-то пятьдесят метров и он войдёт в «Комету», и навсегда оторвётся от этой страны, обезумевшей от самопожирательства, постоянной бедности и немыслимого терпения народа, узаконенного Властью беспардонного обворовывания и разбоя. Страны чудовищных раздолбаев и великих талантов, безмерной трусости и беспредельной доблести, неистовой злобы и подлости, и незнающей меры доброты и совести. Так чем же ему так дорога страна, над которой не заходит Солнце? Почему она будет всегда тревожить его душу?
 Да потому, что там навсегда остались Колокольцевы, Геродоты, тёти Жени и Марии. А где-то в Печерских болотах под снежными метелями могила его мамы, а может и его отца. Все те, кто хранили его и не позволяли сгинуть на ледяных ветрах России. Это они, которых осталось так мало, и тем не менее именно они пока определяют душу Народа, а потому всегда будут костью в горле воровской государственной Власти, потому что только при терпеливом и безропотном народе, Власть в государстве всегда захватывают самые худшие, самые неспособные к полезному для страны делу и почему-то в основном с юридическим образованием, начиная от господ Керенского, Ленина и далее с некоторыми исключениями. Интересная загадка Истории. 
 И уже физически ощутив, что ему их никогда не увидеть, его глаза не потеплели от набежавших слёз, как этого хотели бы безликие коммунистические Триумфаторы с замашками людоедов. Может ещё и потому, что в это скорбное мгновение его жизни, ему привиделось, как на носу вельбота с гарпуном в руках восстал неистовый одноногий капитан Ахав, который поклялся отыскать и дать ответный бой Злу и за мысом Доброй Надежды, и за мысом Горн, и за пламенем погибели. И он, Антон Окаёмов, тоже найдёт и покарает зло и небесные Силы ему будут в помощь!..
 Он сел в кресло около квадратного иллюминатора и теперь смотрел на посадочную суету. Охранники, стоящие у трапа, с интересом рассматривали французский лайнер. И один из них узрел в иллюминаторе Антона, и подтолкнул своего коллегу, а тот улыбнулся помахал ему рукою. Так они и смотрели пока не закончилась посадка и отъехал трап, они медленно пошли к аэровокзалу…
 Сидящий рядом с ним представитель МИД Франции сказал:
- Через два часа Париж.
 И откинувшись на спинку кресла, закрыл глаза. Антон услышал, как заработали турбины и лайнер, чуть покачивая крыльями, покатил на взлётную полосу…

Когда стюардесса объявили, что самолёт прибывает на аэродром «Орли», Антон очнулся от странных видений, и понял,  что всю дорогу от Москвы он проспал.
Лайнер, чуть подрагивая от сбрасывания скорости, видимо, уже огибал окраины Парижа, потому что внизу, в вечерних сумерках,  земля обозначилась россыпью огней. Когда он приземлился и гул его турбин затих, сопровождающий его господин, наблюдая начавшуюся в проходе толкотню пассажиров, предложил:
– Не будем торопиться.
Они последними вышли на трап. В лицо Антона пахнуло теплом и незнакомым запахом. Симпатичная стюардесса, арабских кровей, одарила их улыбкой.
 «Вот и кончилась моя одиссея, – равнодушно подумал Антон. – И что будет дальше?»..
 Пройдя паспортной контроль, они вышли в зал аэровокзала, где, как понял Антон, их уже ожидали, и первым кого он увидел, была его тётя Эльвирита. Она быстро шла ему навстречу, радостно улыбаясь.
 – Вот видишь, Антонио, ведь есть чудеса?! Есть! Разве не так!!!
 Он глядел в сияющие от радости глаза своей любимой тети Эли, не замечая, как по его лицу почти незаметно тоже скатываются слёзы…
 Вечером этого же дня Эльвирита отправила телеграмму домой, в которой сообщала, что завтра, в полдень они прибудут в Мадрид…
 
Такси, сделав плавный разворот, остановилось напротив решётчатой калитки, около которой из-за стены перекинулся белый локон плетистой розы.
Пока Эльвирита расплачивалась с шофёром, Антон вышел из машины и успел прочесть на тускло-золотистой пластинке, привинченной к двери – «Пабло Алонсо Агиляр»…
И уже потом, когда они шли к дому по каменной дорожке, из трещин которой пробивалась пожухлая трава, словно из далёкого сна, он увидел, как сквозь золото осенних листьев платана проглянули знакомые краснокирпичные башенки дома. И это видение отозвалось в нём почему-то какой-то щемящей печалью…
 Пока его глаза выискивали для себя что-то знакомое, Эльвирита успела сообщить ему то, чего не желала сделать при посторонних, а вот сейчас для этого у нее осталось слишком мало времени, хотя она и замедлила свои шаги, как бы показывая Антону – мол, мы уже дома и торопиться некуда. Вот тогда она ему и сказала:
– Сейчас ты встретишься со своим дедушкой. Последний раз он тебя держал на руках на перроне вокзала, когда тебе было лет шесть, а то и пять. За это время в Мире многое что изменилось. Только вот человек меняется с большим трудом, в этом его и сила и слабость.
 Я не знаю, о чём он будет с тобою говорить, но прошу тебя, постарайся выслушать, а может в чём-то его и понять. Это будет справедливо, потому что все эти годы он хранил о тебе и твоих родителях память и верил, что однажды хоть ты вернёшься сюда, в свой дом. И вот, когда его вера в ваше спасение окончательно истаяла, ты и явился...
 Они подошли к дому, поднялись по ступеням на крыльцо. Эльвирита распахнула дверь, и они оказались в зале с приспущенными шторами на высоких окнах. Посреди зала стоял стол, и две женщины в белых передниках занимались его сервировкой.
Первоё, что незамедлительно всплыло в его памяти, это широкая лестница, украшенная точёными дубовыми балясинами, которая вела на второй этаж и её перила, которые когда-то были выше его макушки.
Пока они поднимались по её деревянным ступеням, Антон вспомнил, как он любил с помощью отца съезжать по её отполированным перилам.
А потом, на мгновение, зримо вспомнились другая лестница, в школе города Юрьева ; Польского, по перилам которой сначала лихо спускался школьник Антошка, а позже, если в школе уже не было учеников, то мог и учитель немецкого языка, Антон Артемьевич Окаёмов. Это вспыхнувшее воспоминание для него было и сладостным, и пронзительно печальным…
Он помнил, что наверху она оканчивалась небольшой площадкой, где было три комнаты, одна из которых была кабинетом его деда…
Они подошли к её двери. Эльвирита на мгновения замерла, потом постучала и, не дожидаясь приглашения, распахнула её…
 Первое, что он увидел, были кривые мавританские кинжалы, которые изяществом инкрустации своих ножен украшали глухую стену кабинета.
 Это то, что ярким осколком высветилось из его детства, и он улыбнулся его живительному свету…
 Пабло Алонсо Агиляр поднялся из-за письменного стола, на котором лежало несколько книг с закладками и знакомый Антону чернильный прибор из сине-зелёного полированного стекла с серебряными крышечками.
 Стройный, для своих лет, мужчина, с сильной проседью в волосах в генеральской форме пристально и без улыбки смотрел на них.
 – Па! – сказала Эльвирита. – Это мы!
 И по её лицу Антон увидел, что она очень волнуется.
Она легонько подтолкнула его навстречу отцу. Но он не стронулся с места, а только смущённо улыбнулся. Пока генерал оценивающе разглядывал молодого человека, который должен быть его внуком, он тоже не терял времени.
 Ему следовало в своей памяти соотнести облик своего деда, с которым он расстался много лет назад, с человеком, который теперь предстал перед ним. И он ему понравился выражением своего лица – строгое и спокойное для домочадцев, когда-то весёлое и смешливое для маленького Карлоса Артемио Агиляра.
 Эльвирита, стоящая чуть сзади, в силу своего темперамента и сложившейся в ней уверенности, что перед очами её отца находится не кто иной, как его внук Карлос, была обескуражена отсутствием выражения взаимных эмоций. Двое мужчин внимательно разглядывали друг друга, но, по-видимому, каждый по-своему.
 Конечно, генерал мог допустить такой подарок судьбы, но лишь как уникальный случай и не более того, а потому его недоверие было естественным.
 Он помнил о договорённости с Генералом: если перед ним будет не Карлос Антонио Агиляр, а чужак, то он не должен показать и вида, что у него есть какие-то  сомнения. Теперь, вглядываясь в повзрослевшего внука, он искал в нём черты, которые могла сохранить его память. Что-то угадывалось, но не более того, а это слишком мало.
 Антонио напротив уже как бы и свыкся с тем, что Эльвирита его тётя, а потому на недоверчивое разглядывание его дедом он как-то не обратил особого внимания. И более того, улыбнувшись сказал то, что навсегда осталось в его памяти от тех времён, которые ему казались снами, когда на перроне мадридского вокзала, провожая их в невозвратную даль, полковник Агиляр поднял его на руки и в последний раз, для прощального поцелуя, прижал его мордашку к своему усатому лицу:
– Деда, а у тебя усы всё такие щекотильные и смешливые?!
Это он повторил и сейчас, ещё не сознавая, что произнёс пароль, как знак не сгинувшей за многие годы близости.
 Скажи сейчас Антон нечто такое, что непременно бы указало, – да он и впрямь его внук, то вряд ли это расшевелило бы генерала. Он понимал, что если перед ним агент, то он снабжён надёжной легендой. Вопрос только в том, откуда были для неё изысканы сведения и как. Но то, что сейчас услышал генерал Агиляр, могло принадлежать только им. И тогда Антон увидел, как лицо генерала осветилось улыбкой и он, не говоря ни слова, подошел к нему и крепко его обнял.
– А может, для мальчика усы были всё же щекотливые? – спросил он внука, чувствуя, как дрогнули его губы. 
– Нет, деда, пусть будет как тогда, – щекотильные!
 И они рассмеялись.
– Эльвирита! – обратился он к дочери. – Оставь нас одних, а когда всё будет готово, позовёшь.
 – Ну, мальчик, присаживайся, – сказал бывший полковник, а теперь дивизионный генерал, предлагая внуку усесться в кресло под пальмой, а сам отправился к шкафу, достал две рюмки и бутылку вина. Поставив их на журнальный столик, сел напротив него, потом их наполнил.
 – Предлагаю первый тост за твоё возвращение на родину и нашу удивительную встречу, которой мы обязаны Господу нашему и зоркому глазу моей дочки, твоей тёте и большой умницы Эльвирите.
Можно считать, Карлос, что твоя одиссея окончилась. Но это только её физическая сторона, самая простая, но для человека есть ещё одна и самая трудная, – переход из одного состояния бытия души в другое. Вот, что нужно иметь в виду.
 И дело даже не в хлебе насущном как таковом, а в мироощущении, которое как кожу не так-то просто поменять, а порою и невозможно. Но я уверен, что ты с этим справишься, вот за это поднимем второй тост...
– С тех пор как ты со своими родителями покинул этот дом, – продолжил генерал, – много чего произошло. – Наверное, ты уже знаешь, что твой дядя Порфирио погиб на войне. А когда и ваша семья сгинула, мне оставалось надеяться только на чудо. Я не роптал на Бога, – каждому человеку отмерено по его заслугам. И вот теперь свершилось то,  во что я не мог поверить. В этом я усматриваю только божественный промысел. А как же иначе? Не для этого ли Эльвирита устраивается работать в ЮНЕСКО, чтобы потом поехать в Москву, чтобы найти тебя?..
 Полковник продолжал говорить, а Антон молча слушал своего деда, который, как ему успела сообщить Эльверита, теперь был в чине дивизионного генерала, а по утрам для зарядки мог ещё отжиматься от пола пять раза, правда, с отдыхом.
– Твой отец был милым и добрым мальчиком, – продолжил он. – Пожалуй, не было в Мадриде бездомной собачонки, которую ни приютила бы его душа. Ты знаешь, он не мог даже ловить рыбу, – ему было жалко её убивать, видеть как она умирает, не любил ходить в зоопарк, где звери живут в неволе. Вот таким был твой отец.
 Уже много позже, я где-то прочёл, кажется у Ницше, что иногда появляются такие дети, но беда в том, что они рождены для других ещё далёких будущих времён, среди других народов и рас, которые будут способны чувствовать боль и сострадание даже в самом малом. Мы с ним о многом говорили и, к сожалению, не во всём соглашались. Его душа так и не смогла смириться, что в мире были и будут несчастные.
 Он твёрдо верил, что добром должны оделяться все и это основа христианской веры. Если это только на словах, говорил он, то зачем тогда ходить в церковь?
Я не знал, что это такое, но инстинктивно полагал, что ничего хорошего из этого не получится. И только когда он познакомился с твоею матерью Дашей Окаёмовой, дочерью русских эмигрантов, я подумал, что может быть, в этом был божеский промысел? И они, хлебнувшие прелести коммунистического равенства и братства в советской России, когда ради этого были убиты миллионы сограждан, объяснят ему, что это значит на практике…
 Генерал замолчал и отправился к письменному столу за сигарами, а заодно прихватил и пачку сигарет. Вернувшись обратно, предложил:
– Угощайся!
 И зажёг настольную зажигалку.
 – Я не курю, деда.
Улыбка коснулась губ генерала.
 – Это хорошо. Твоей будущей пассии можно будет позавидовать.
 По тому, как при этом напряглось лицо внука, генерал подумал, что излишняя любознательность сейчас не к месту, а потому, раскурив сигару, продолжил:
– Но ничего из этого не получилось. Потому, что твоя мать Даша любила твоего отца, больше чем себя, – этакий редкий феномен – вместе и до конца. А может и вообще нормальная умная женщина превыше всего в мужчине ценит его доброту, а в твоём отце её было предостаточно. Уму это непостижимо, но это качество людей будущего и сгубило их на земле России.
 Согласись, что это противоестественно, когда человеческая доброта может быть источником гибели. Боюсь, что в сознании Человечества периодически возникают некие фантомы, к примеру, вроде призрака Коммунизма, рождённого в мозгах бородатого бухгалтера по имени Карл Маркс, который ловко разделил людей на друзей и врагов, а точнее на классы. При этом все лучшие человеческие качества уже не в счёт, – есть цель и для её достижения все средства хороши. Вот в России, откуда ты прибыл, диктатор Ленин, а потом и Сталин со своими клевретами воплотили этот фантом в жизнь, доведя его до такого уровня уголовщины, что самому господину Сатане, при виде его «праведных» трудов икается. 
Антон, выслушав далеко непохвальную реминисценцию в адрес создателя всемирного Учения, посчитал необходимым уточнить:
– А германский Фашизм, это тоже Фантом?
– Это, Карлос, уже не фантом, это уже Вселенское побоище, которое не без помощи Генерала Франко и нашей хунты чудом избежала Испания.
 – А тогда Гражданская война в Испании, на которой погибло много народ, это тоже фантом?
Он хотел помянуть и дядю Парфирио и дедушку Александра, погибших на ней, но на всякий случай воздержался.
 По лицу деда скользнула улыбка. Он понял, о чём хотел спросить внук у генерала члена хунты, который сидел перед ним.
 – Дорогой Карлос, я догадываюсь, какие у тебя мысли, а ещё больше вопросов к генералу франкисту, то есть ко мне, но согласись, для этого сегодня неподходящий день.
Он опять наполнил рюмки вином и с лукавой улыбкой посмотрев на Антонио, сказал:
 – Для начала попробуй так. Представь, ты приехал в Испанию как советский турист. Остановился в отеле и теперь твоя задача с фотоаппаратом расхаживать по Мадриду, по его бесчисленным магазинчикам, книжным развалам, на которых каких только книг нет, музеям, театрам. Читай прессу. Она у нас разная – от красной коммунистической до жёлтой бульварной. Пообщайся с народом, выходящим на площади с протестами и требованиями к властям и Правительству. Постепенно у тебя одни вопросы будут отпадать, и появляться другие. Вот тогда мы и поговорим. К тому же в культурных программах твои кузины будут лучшими гидами. Они очень милые девицы и непременно тебя познакомят со своими молодёжными компаниями. Ну, как тебе мой совет, Карлос?
– Совет хороший, только как-то не по мне быть дармоедом, я же не ребёнок! К тому же у меня есть и профессия, с помощью которой можно и деньги зарабатывать.
– Что касается твоего будущего, это будет зависеть только от твоего выбора и твоих профессиональных возможностей. Не знаю, как в России, но в Испании трудно представить, чтобы генерал протежировал своему родственнику. Подобное, в высшей степени, недопустимо по этичности соображениям, а… главное это очень унизительно. Так что всё будет только в твоих руках. А теперь, если не возражаешь, прогуляемся перед обедом в честь твоего возвращения…
Они не спеша шли по аллее, которая за минувшие годы изменилась, а может это ему показалось. Когда проходили мимо кирпичного сарая, служившего гаражом, Антон спросил:
– Деда, а королевская карета без колеса там ещё стоит?
 – Куда она денетсяб Хочешь на неё взглянуть?.. 
 Она по-прежнему располагалась в том же углу сарая, а проникающие через окошки лучи солнца высветили на её дверце тусклое свечение остатки позолоты какого-то герба.
– Я помню, что когда мы отсюда уезжали, – сказал Карлос, – я в ящик под сидение спрятал фанерные самолётики, которые мы с папой запускали рогаткой. Интересно, они там?
– Посмотри. Карету никто не трогал.
 Они подошли к ней, Антон приподнял кожаное сидение, и они увидели фанерную эскадрилью, которая дождалась своего командира. Антон взял в руки один самолётик и на крыле прочёл «golondrina» – ласточка.
– Деда, так это же моя ласточка?! Самый лучший самолётик!
 Он вдруг превратился в мальчишку и замер, потому что в это мгновение на него водопадом обрушился тот солнечный и счастливый день его детства, когда она в голубых небесах совершала немыслимые пируэты, после чего вблизи них плавно приземлялась. Потом они запускали стрекозу «libelula», у которой в небе был иной полёт, потом «стрижа»…
Генерал Агиляр с интересом наблюдал, как его внук уже взрослый парень, как мальчишка счастливо волнуясь, рассматривал детские самоделки благодарно сохранённые временем для этого дня.
– Надо же, – восхищался Антон, озарённый радостью. – Столько лет прошло, а они там, где я их оставил. Ну, чудеса!..
Генерал уже не сомневался, что этот человек именно его внук, и он, в который раз, порадовался интуитивной прозорливости своей младшей дочки Эльвириты, у которой, как говаривал его покойный сват Александро Окаёмов, Солнцем полна голова…
 Они ещё не подошли к крыльцу, как Антон не удержался и спросил деда, есть ли в его ведомстве шифровальщики.
– Это зачем тебе? – удивился он.
– Пока не знаю. Всё будет зависеть от того, можно ли будет разгадать шифр, но мне это важно. Даже очень…
– Если так, нет проблем…   
Они вернулись в зал и те, кто там был, видя их, поднялись из-за стола и теперь смотрели на генерала Пабло Алонсо Агиляра, который, прижав к своему плечу своего внука, сказал:
 – Дорогие мои! Да, у нас сегодня счастливейший день. Не много было их в нашей жизни, но впервые мне страстно захотелось притормозить время! Видишь, Карлос, мы все вместе!  Так что ещё нужно, чтобы украсить наше застолье?!
 – Шампанское! – громобойно раздалось откуда-то сверху.
 Антон поднял голову и увидел, как по лестнице, постукивая по ступеням палкой, украшенной набалдашником из слоновой кости, в своей манере, торжественно спускается его прадед Дон Максимилиан Гонсалес…
Уже потом, когда от этой встречи уляжется острота радости, ему захочется всё же понять, почему в этом сгустке человеческого тепла, которое исходило в это мгновение от его родни, ему вдруг привиделись, будто с других необратимых берегов жизни, сказанные в древнем городе России Юрьеве ; Польском, при прощании заплаканные глаза тёти Жени и её слова:
– Чай, там хоть ты сподобишь себе достойную жизнь учителя!.. Море увидишь.. Я то его никогда не увижу.  Какое оно?! Говорят, солёное, как слёзы…

Pereat mundus et fiat justitia
(Правосудие должно свершиться, хотя бы погиб мир.)


Закон Немезиды

1

К утру шторм затих. Бледно-зелёная морская волна, украшенная пенным гребешком, долго бежала от африканских берегов, прежде чем устало улеглась на песок, оставив на его поверхности разноцветные камушки, неживые ракушки, изумрудные окатыши – следы разбитых бутылок…
 Господин Карлос Артемио Агиляр шёл не торопясь, по кромке мокрого песка, ощущая босыми ногами приятную прохладу. По раннему утру на пляже народа было немного. В основном туристы пожилого возраста из близлежащих гостиниц и кемпингов, предпочитающие принимать солнечные ванны до завтрака, прежде чем пляж наполнится ватагами молодёжи, а значит, шлёпаньем по волейбольному мячу, криками детей, хихиканьем девиц в бикини, стремящихся привлечь внимание возможных кавалеров, одним словом колготнёю.
 Господин Агиляр, занятый своими мыслями, не оглядывался по сторонам, а если и отвлекался от них, то лишь в тот момент, когда его босые ступни с шипением окутывала нежная пена морской волны. Иными словами, для него пляж и вовсе был безлюден, а потому он удивился, когда поперёк своего пути неожиданно увидел ноги человека, который лежал, широко раскинувшись под лучами солнца и, видимо, с особым удовольствием как житель страны, в которой лето короткое, а зимы длинные. Тот дремал или вслушивался в шелест угасающих у его ног волн. Господин Агиляр на него взглянул. Это было мгновение и не более того и, не оборачиваясь, пошёл дальше, правда, сказав себе вслух:
«Нет! Этого не может быть. Нет - и всё тут!»
«А как же чудеса? - спросил он себя. – Хотелось бы, но, увы!»
«Если верить в чудеса, – сказал он себе, – то тогда он должен признать, что человек, мимо которого он только что прошествовал, есть никто иной, как бывший комиссар НКВД, с двумя ромбами в петлицах. По нынешним временам генерал. Вот так-то, старина. Надо же втемяшить в свою голову такую чушь, - продолжал он размышлять и даже рассмеялся. – Хотя это не удивительно. Разве ему не приходилось встречать людей, схожих не только лицом, но и голосом, даже манерой говорить? Поэтому топай своей дорогой, наслаждайся великолепным утром, а то далёкое, что когда-то было связано с тем человеком, забудь. Ты ведь действительно забыл всё из того времени? Даже в твоих снах всё уже стёрто. Тебя смутила татуировка на его руке? Ну и что? Мало ли мужчин, которые пожелали себя повязать с морем хотя бы этим тавром – якорем? А ты видел моряков, у которых не было таких художеств? Наверное, нет. Так, в чём дело? А то, что на его плече был ещё шрам, хороший шрам, который способен оставить лишь осколок снаряда или мины, так что тут особенного? Этот господин мог быть солдатом, только и всего. А чтобы выбросить из ума эту догадку, прикинь – более сорока лет отделяют тебя от той злосчастной зимы 1942 года, когда ты десятилетним мальчишкой встретился с неким комиссаром НКВД, пусть даже похожим на этого господина. Смешно допустить, что именно он тюленем нежится на морском пляже Барселоны. А раз так, то удивись наличию схожести в Природе и посетуй, что это дремлющее тело растревожило твою память и постарайся эту встречу забыть»…
Наверное, господин Карлос Артемио Агиляр так бы и сделал, если бы из спортивного интереса не пожелал вспомнить его фамилию
 Того господина сгрузили ночью с санитарного поезда на станции маленького русского городка с красивым названием Юрьев-Польский. Раненый был он очень плох и по всем признакам должен был умереть. Как позже выяснилось, помимо серьёзной раны в бедре и плече, он в дороге прихватил воспаление лёгких. Комиссар умирал медленно и надёжно. Не надеясь довезти живым до областного города, его решили оставить умирать в здешнем городском госпитале, даря ему право на чудо. Персонал госпиталя уже смирился с таким явлением, как смерть, по возможности помогая тем, кто ещё был способен вырваться из её цепких объятий. Однако мать господина Агиляра, работавшая в госпитале врачом взялась её осилить. В госпитальной кухне она раздобывала кости, по большей части конины, и дополнительно поила комиссара этим тощим бульоном, поднося к его синюшным губам ложечку с мутной жидкостью, которая иной раз, столкнувшись с зубами умирающего, проливалась на белую простыню жёлтыми пятнами. Потом она марлей вытирала ему губы, а он от усталости закрывал глаза. А однажды, зайдя к ней в палату после школы, чтобы после дежурства вместе отправится домой, потому что в ту зиму по городу по поздним вечерам могли бродить голодные волки, он услышал, как раненый сказал, обращаясь к ней:
 - Я, наверное, скоро умру.
А она ответила:
- Что вы… – и назвала его по имени и отчеству, и добавила, – вы ещё повоюете...
Пока он шёл по пляжу, то не раз повторял этот диалог. Его память с трудом проворачивалась в тенетах давнего времени, и господин Агиляр даже остановился, чтобы лучше сосредоточиться.
- Значит, он сказал: - я, наверное, умру. ; А она что ответила? «Что вы… Геннадий Андреевич, вы ещё повоюете» Да, да! Так и сказала.
Он рассмеялся от ощущения своей победы над временем, точнее над грядущем склерозом. И уже не думая ни о чём, пошёл дальше, радуясь чудесному утру и не замечая, как за его спиною следы его босых ног слизывают набегающие на песок волны…
 Господин Агиляр не дошёл до конца пляжа, а эти воспоминания отлетели напрочь. В его голове осталось лишь ощущение удивления, да и оно скоро исчезло. Обойдя по пояс в воде ограждение, отделяющее пляж от дощатого причала, приспособленного для моторных лодок и небольших яхт, он взобрался на него и прошёл в самый дальний конец. Там он уселся на просоленные морскою водою доски настила…
Он любил это место, достаточно безлюдное в эти утренние часы. Иногда он ложился на тёплые доски настила и смотрел в небо, в котором плавно кружили птицы. Тогда силой своего воображения он терял ощущение земной тверди, и ему казалось, что и он возносится к голубому небу и также плавно плывёт в его синеве, обвеваемый ласковым бризом. Волны уютно хлюпали о сваи причала, солнце серебрило почти прозрачные облака, которые замерли над морским горизонтом...
 Когда-то очень давно он приходил этим же путём сюда с отцом. По дороге они дурачились с волнами, со смехом играли в догонялки ; убегалки. Умаявшись, они по берегу собирали зелёные окатыши от бутылок. Рассыпав их на горячих досках причала, они любовались их изумрудным многоцветием. Но потом вода высыхала, и они превращались в белёсые серо - зеленые камушки. Они разговаривали. Но о чём? Он уже не помнит, лишь осталось в памяти, как однажды, отец ему сказал:
- А знаешь, Карлос, там за морским горизонтом начинается Африка!
 И тогда пятилетний мальчуган спросил отца:
- Это что? За этой голубой горою живут слоны, жирафы и крокодилы?
- Да, там много удивительного? Когда ты станешь взрослым и приплывёшь к её берегам, сам всё увидишь.
Этот факт в тот момент был для него столь пронзителен, потому и остался в его детской памяти, да ещё серые спинки снующих у свай рыбёшек, которые из глубины мерцали серебром своих бочков.
 За минувшие десятилетия всё осталось на своих местах ; Африка за голубым горизонтом моря, тот же крик суетливых чаек, тот же ласковый бриз приятно холодил лицо и тело. Но вот отца давно уже нет и так давно, что, кажется, его и вовсе не было, ; он просто приснился...
Его не посетили бы воспоминания об отце, не будь поперёк его пути господина, который своим неясным подобием не всколыхнул его память, да так, что из её тёмных глубин вдруг всплыл такой пласт мокрого снега, от которого ему даже стало холодно под утренними горячими лучами солнца,  наступающего жаркого дня.
Облик этого человека, который, сейчас нежился на солнце, одним махом отбросил его в лютую зиму 1942 года, в маленький город, куда занесла его Война. О той зиме он старался не вспоминать. Постепенно остроту тех печалей истёрло время минувших десятилетий, а теперь оказалось не до конца.
Начало Войны было столь стремительно ужасным, что оно спрессовалось в его детской памяти в какую-то кроваво-коричневую человеческую массу, исполосованную воем бомбардировщиков, стрельбой зениток, падающими бомбами и кислой гарью пожаров, охвативших Минск, откуда они бежали через неделю после её начала …
 Но самое страшное событие их ожидало в Орше. Как не разнесли их поезд немецкие танки, выползшие на вокзальные рельсы, для господина Агиляра так и осталось тайной…
 Ему навсегда, как шрам на теле, запомнилась посадка в эшелон беженцев из Белостока и Орши. В последним, который, под грохот канонады и падающих бомб, чудом успеет вырваться из горящего города.
 Как они оказались на перроне уже изрешеченного осколками вокзала, он уже забыл. Помнит, что он сидел у его стены на сумке с одеждой, а мама на чемоданчике. Других вещей не было. Они ждали отца – капитана медицинской службы Артемио Агиляра…
 Много позже, он понял тот ужас, который охватил людей в беспамятстве паники, перед надвигающейся армадой смерти, помеченной свастикой. Люди штурмом занимали уже переполненные вагоны. Немногочисленные красноармейцы с винтовками за спиною неуклюже, в меру своих возможностей, пытались навести хоть какой-то порядок посадки. Напрасно. Уже открылись окна, куда втаскивали пожитки и орущих детей.
 С запасных путей мужчины вручную, уцепившись, как муравьи, подкатывали к эшелону открытые платформы. Сначала одну, потом вторую, третью. Они тот час заполнялись беженцами. По перрону к вагонам, обходя воронки, торопливо несли на носилках тяжело раненных.
Но что всегда удивляло Антон, когда ему доводилось в своих воспоминаниях возвращаться к этому событию, то это возникающая в его голове оглушающая тишина. Казалось, она заливала всё это человеческое безумие, безмерно сдобренное грохотом взрывов, падающей с неба земли и осколков, криком боли раненых и умирающих, ревущих над головою мессершмиттов, расстреливающих мечущихся по перрону безоружных людей. Казалось, он смотрел военную кинохронику немого кино.
 Возможно, звуки разбоя и разрушения человеческая память вообще неспособна хранит? Наверное. Но среди этого неподъёмного для человека безумства были звуки, которые всё же сохранила его память. По перрону, ни на кого не обращая внимания, как чёрная птица с перебитым крылом, металась женщина с патлатой матерчатой куклой в руках. С распущенными до плеч волосами, с озарённым радостью лицом, она, пританцовывая, перемещалась по перрону, и во весь звонкий голос пела про какую-то балалайку, подкидывая куклу вверх, и, ловя её, нежно прижимала к лицу и целовала. И опять пела и опять подбрасывала…
 И только когда она приблизилась к ним близко-близко, и он заглянул в её большие чёрные глаза, из которых текли слёзы, он понял, что они уже не видят того, что происходит вокруг…
 Запыхавшись, прибежал отец. Подхватив вещи, они побежали к последнему вагону. Уму непостижимо, как им удалось в последнюю минуту втиснуться на площадку вагона. Какие-то руки его протаскивали над головами людей. Потом, прижатый к задней двери последнего вагона, он видел, как за тихо движущимся вагоном шустро шёл отец. Он махал им рукою и счастливо улыбался. Таким он остался в его памяти навсегда…
 Когда все мало-помалу уплотнились, обнаружилось, что платформ с людьми не было. То ли их в спешке забыли прицепить к эшелону, то ли сцепка была сломана.
Перед Смоленском на них наткнулись два мессершмитта, которые решили расстрелять эшелон.
Поезд, как загнанное, обречённое животное, не способное оказать сопротивление охотнику, рассчитывал только на свою паровозную тягу да маневровые уловки машинистов. Фашистским ассам, незадолго до Войны старательно выученным советскими инструкторами в учебном центре города Липецка, теперь ничего не стоило расстрелять и паровоз. Но это не входило в их планы. Им нравилась эта охота, когда они на бреющем полёте очередями  прошивали из своих пулемётов эшелон с беженцами от вагона первого до вагона последнего. Потом разворачивались и вновь его догоняли, и всё повторялось до тех пор, пока они не израсходовали свои боекомплекты. 
Он помнит, как мама, прикрыв его своим телом, что-то ему шептала, а может и не шептала, потому что рёв самолётов заглушал её слова. И ещё видел её глаза огромные, какими их рисуют на иконах…
 На станции, где паровоз заправлялся водою, на вокзальную платформу стали выносить убитых и раненых. Может, кто-то в это время плакал или кричал, но он перепуганный, этого уже не помнит. Мама, оставив его около вагона, побежала помогать врачам, а он, заглянув под вагон, увидел, как из продырявленного пулями пола на просмолённые шпалы стекала густая алая кровь...
 Без вещей и документов они добрались до Москвы. Остановка в ней была недолгой, может несколько дней, потому что мама успела ему показать улицу и дом, в котором она жила в детстве. Только название этой улицы он давно забыл.
 Каким-то образом она получила нужные документы, и они уехали в городок в двухстах километрах от Москвы с красивым именем Юрьев ; Польский.
 Им очень повезло: Горсовет выделил врачу военного госпиталя комнатёнку в деревянном двухэтажном доме рядом с маленьким номерным заводом. Тогда, слякотною осенью 1941 года и появился в городской школе номер два новый ученик четвёртого класса Антошка Окаёмов…
Его воспоминания прервала чайка, которая с высоты скользнула к поверхности волны и, подняв столб брызг, ловко ухватила рыбку, проглотила её и с победным криком взмыла вверх...
 Ему уже следовало заканчивать свой утренний моцион и возвращаться домой, но он ещё не дошёл в своих воспоминаниях до самого грустного. И поймал себя на мысли, а не мазохист ли он, если в такое прекрасное утро его тянет листать слипшиеся от крови и печалей страницы своей поминальной книги?..
Он помнит, как из снежной пурги раннего утра почти бесшумно, тускло светя своими жёлтыми огнями, возник санитарный поезд. Люди, окоченевшие на ветру от его долгого ожидания, оживились.
 Как он понял, что у каждого встречающего было своё дело, а потому они разошлись вдоль перрона, топча чистоту снежных барханов, наметённых пургою за ночь. Мимо него, обдав теплом, пропыхтел паровоз. Наконец, клацнули буфера вагонов, железнодорожный состав замер, и тогда из-за вокзала прямо к поезду выехали двое саней, запряжённых пегими лошадками. Они медленно передвигались от вагона к вагону, из которых в розвальни сгружали умерших красноармейцев.
 Для живых, у которых уже не было времени жизни, чтобы доехать до первого областного города, перед вокзалом имелись три стареньких автобуса с газогенераторами, работающих на горящих  чурках…
Когда выгрузка раненых окончилось, он увидел, как дежурный по вокзалу колоколом оповестил отправление поезда, а мимо него в пристанционный морг на лошадях везли умерших, прикрытых брезентом…
Давно это было, но именно с тех пор, при звуках колокольного звона в его сознании всякий раз как вспышка во тьме возникали осколки этой картины...
С вокзала они возвращались в госпиталь в автобусе. Ехали осторожно, стараясь по возможности не трясти раненых, но ничего не получалось. Казалось, что колдобины русских дорог вечны, как следы оспы человека, которые могут исчезнуть только вместе с ним. Наверное, раненым было хуже некуда, но они, сцепя зубы, молчали и даже не шевелились, и только мама знала, что они ещё живы…
Как-то раз по дороге из школы он забежал к ней в госпиталь и небескорыстно. Иногда в своём кабинете она оставляла ему половину булочки, а то и целую. В тот раз, пока он допивал несладкий чай, она сообщила ему, что в госпитале появился тяжелораненый. Он показался ей очень похожим на советского военного инструктора, который был в той же бригаде Республиканской армии Испании, где врачом был отец.
- Да ты его должен помнить - Сидоров Геннадий Андреевич. Когда мы жили в Бильбао, он часто заходил к нам домой, - сказала ему мама. О том времени у него остались смутные воспоминания, а тем более о гостях.
- Не помню, - ответил он, - тогда к папе многие приходили.
Он заметил, что от этих слов она расстроилась. Ему не хотелось её огорчать каким-то Сидоровым, Петровым или Ивановым, а потому он постарался в памяти отыскать ему какой-нибудь эквивалент.
- Ну, вспомни! - продолжала она тормошить сына. - Такой крупный, лобастый мужчина.
- С длинным носом что ли? - сострил он.
Мама засмеялась.
- Можно считать и так. Вспомнил?
 Что-то смутное всплывало в его памяти. Только что? И тогда он почти наугад спросил:
- Это не он был командиром подводной лодки?
- Молодец! Хорошая у тебя память, – похвалила она его и рассмеялась.
А случилось вот что: во время последней и самой жестокой бомбардировки фалангистами Бильбао завалило бомбоубежище, в котором они оказались с этим русским инструктором. Поначалу им показалось, что налёт кончился, и можно возвращаться домой, когда содрогнулась земля. На голову посыпалась штукатурка с мусором. От возникшей кромешной тьмы, от духоты едкой известковой пыли и дыма люди в ужасе заметались. И тогда среди воплей, плача перепуганных детей, раздался зычный и властный голос:
- Внимание! ; послышалось из тьмы. - С вами говорит командир подводной лодки Т-9. Нам, морякам, приходилось попадать в ещё худшее положение. Приказываю всем сесть, керосиновые лампы и свечи не зажигать, не волноваться и успокоить детей. Нас обязательно откопают и спасут. Если понадобится помощь, я обращусь к мужчинам. А теперь только спокойствие и тишина. Это приказ командира Республиканской армии.
 Интонация голоса не допускала ни сомнений, ни вопросов. Их и не было. Мама его прижимала его к себе и, положив свою ладонь на его голову, ласково ерошила волосы. Сколько они так сидели, он уже не помнит, только лицо его начало покрываться липкой испариной, а сердце начало чаще стучать.
Иногда вспоминая это событие, он понимал, каково же было ей сознавать, что им, возможно, придётся от удушья погибнуть мучительной смертью. Тогда это ему не приходило в голову, зато как настоящий подводник он храбро терпел надвигающееся удушье, ожидая, когда торпедные катера перестанут кидать глубинные бомбы и уплывут прочь, а их подводная лодка всплывёт и они, откинув люк, надышатся таким сладким прохладным морским воздухом. Но духота продолжала наползать на рот, как душное, потное одеяло. Первыми начали плакать дети. Мама по-прежнему продолжала его гладить по голове и молчала, следуя приказу командира. Не видя в кромешной тьме её лица, а лишь слыша, как она тяжело дышит, догадался, что ей сейчас плохо, и это его начало пугать. Так они и сидели, не видя друг друга, прижавшись к холодной сырой стене, чувствуя, как воздуха становится всё меньше и меньше, а голову начала заполнять тяжёлая липкая сонная одурь…
 Их успели откопать в самый последний момент. Некоторые уже начали терять сознание, когда услышали удары над головою, потом через пробитую дыру проник свет и воздух. Затем через отверстие просунули узкую лестницу, по которой им помогли выбраться наружу. Последним бетонный мешок покинул бывший командир субмарины, их гость…
Позже он узнал, что этот военный советник довольно часто заходил к ним домой, может по делу, а может и просто так. Вряд ли тогда пятилетнему мальчишке могло придти  в голову, что он был неравнодушен к его матери. Во всяком случае, он появлялся у них чаще, когда отца не было дома. Рассматривая те далёкие события уже с точки зрения взрослого человека, понимал, что при всей галантной навязчивости господина Сидорова, как-то: дарение цветов, конфет и даже дорогих французских духов, она к ним не притрагивалась и ничем не выделяла его среди других знакомых и друзей своего мужа. Даже когда тот без предупреждения к ним нагрянул с Эрнестом Хемингуэем, представив его своим другом, благо тот не знал по-русски ни слова кроме одного выражения – «Чья бы корова мычала, а ваша молчала!», как он теперь понимал, её внимание было подарено именитому американскому корреспонденту, а не сопровождающему лицу.
 Вскорости, пришёл отец. Что было потом? Они весело разговаривали, попивая вино. Можно предположить, что красивая русская хозяйка, говорящая по-испански, стала центром скромного застолья. Простодушному американцу посещение русской – испанской семьи нравилось. Более того, он высоко оценил её женский шарм, стараясь больше её слушать, чем говорить самому. А рассказывала она то, что вряд ли было приятно слушать военному инструктору Сидорову. Как её девочкой вместе с родителями в 1922, по распоряжению уже умственно расстроенного Ленина, под страхом расстрела, в компании с сотнями последних выдающихся и не очень выдающихся интеллигентов России – учёных, философов, инженеров, экономистов, писателей, одним скопом погрузили в Петербурге на пароход и выпроводили из Советской России. Сначала в Германию, в Гамбург, а потом кого куда – по законам Судьбы. Так она и её родители оказались в Испании.…
 Иногда, возвращаясь к этому дню, он подумал, какие мысли могли тогда посетить антифашиста и очень наблюдательного человека, знаменитого писателя Эрнеста Хемингуэя? Может уже потом, много лет спустя, перед тем, как направить на себя ствол своего ружья, на котором когда-то играли малиновые отблески африканских закатов, этот великий охотник, любитель снегов Килиманджаро, автор добрых романов, в которых так звучно воспеты и дружба, и доблесть, и любовь, привиделись глаза волоокой русской красавицы и припомнилась её судьба? А тогда ради чего под красными знамёнами полегли в землю Испании тысячи святых в своём неведении добровольцев, для которых понятия Свобода, Равенство и Братство были дороже их жизни?..
 Господин Агиляр тяжело вздохнул от ощущения неизбывной печали, возникающей всякий раз, когда он в своей памяти возвращался к тому времени… 
Но вот что удивительно, сказала мама, – в списке прибывших раненых он значится под фамилией Зарёбрый, а не Сидоров, как в Испанской республиканской армии, хотя имя и отчество то же – Геннадий Андреевич…
Когда раненый предстал перед Дарьей Александровой Окаёмовой с головою, кособоко замотанной бинтами, из-под которых виднелись закрытые глаза и синюшные губы, она подумала, что он только что умер. Но, взяв его руку, она ощутила слабое прерывистое биение пульса. Была надежда на укол камфарой, но слабая. Всё же в тот день она отодвинула его жизнь от края могилы. Смерть лишь присела на его койку. И вот теперь некто похожий на того Сидорова лежал на больничной кровати…
 Наверное, упорное бульонное питание, организацию которое взяла на себя его мама, дало хороший эффект, коли через полтора месяц комиссар ожил настолько, что даже начал поглядывать на молоденьких сестричек и даже с ними шутить, хотя и через силу. Вот тогда она и решила поделиться с ним по поводу его сходства с военным советником Сидоровым.
- Мало ли на свете похожих людей, ; пряча улыбку, уклончиво ответил он ей, когда она в лоб спросила о его схожести с неким человеком.
; Представьте себе, вы тоже чем-то похожи на одну мою давнюю знакомую.
- Ту, которую вы встретили в Испании? - спросила она его в лоб.
- Вы шутите? Какая там Испания, - ответил он с улыбкой. -Хотя по делам службы я мог и там оказаться, но не привелось.
- А почему вы помянули эту страну? ; поинтересовался он.
- Я какое-то время там жила, а потом во время Гражданской войны в Испании приехала в Союз, сопровождая детей бойцов Республиканской армии.
- Надо же? - удивился он. - Стало быть, вы эмигрантка?
- Можно считать и так...
- А администрация госпиталя это знает?
– Вряд ли её интересует моё прошлое, тем более теперь, хотя я этого не скрываю. А там кто знает...
 Как-то перед Новым годом после второй смены он забежал в госпиталь, надеясь на мамину подачку. На этот раз ей оказался маленький коржик из ржаной муки. Пока он жевал его твердь, прихлёбывая чай, чуть подслащённый сахарином, она сказала ему:
- Ты не хочешь взглянуть на бывшего комиссара Сидорова?
 Ему не хотелось смотреть на раненых, но и отказать ей в просьбе он не мог Они поднялись на второй этаж и вошли в палату, где было три кровати. На той, которая была у окна, полулежал комиссар Зарёбрый и, склонившись, что-то читал.
- Вот он, - тихо сказала мама. – Посмотри, как он похож на Сидорова.
При звуке её голоса раненый поднял голову и, увидев врача, улыбнулся.
- Здравствуйте, доктор, – сказал он, ; могу вас обрадовать ; мои дела не только пошли на поправку. Главврач мне сказал, что поступило распоряжение меня переправить в московский госпиталь на долечивание. Вы как смотрите, есть ли в этом смысл?
- Почему же нет, - ответила она. – Вы, если я не ошибаюсь, дивизионный комиссар НКВД, а это меняет дело. В Москве и питание, и уход будет лучше. А потом как вы без помощи доберётесь до Москвы?
; Насчёт питания может и так, а что касается ухода, Дарья Александровна, то, зная вас, я в этом сомневаюсь. А транспортировку и охрану мне обеспечит моё ведомство. Это её обязанность.
 Не желая далее обсуждать свою персону, он воззрился на него:
– А это что за ассистент с вами?
- Это мой сын, - ответила она. - Иной раз заглядывает ко мне после школы.
- Отличник? 
- Нет, но старается.
- Ну, Федул, что губы надул? Кафтан прожёг? – игриво спросил его Зарёбрый.
- Я не Федул, - ответил он ему, насупившись.
- Ну, не серчай на меня! Это всего лишь смешная поговорка.
 Он помнит как комиссар Зарёбрый, вперив в него пристальный взгляд, вдруг сказал:
-Только вот на испанца ты мало похож.
- А на кого же? - спросил он его и почувствовал, как без причины возникла к этому человеку неприязнь.
- Ну,… - протянул он, - скорее… на русского или… - он помолчал и ответил, ; на немецкого мальчика.
 В это мгновение в его голове как бы щёлкнул затвор фотоаппарата, и он навсегда запечатлел в своей памяти его лицо. А всё то, немногое, что можно было бы отнести к симпатии этому человеку, включающее красную комиссарскую звезду на его гимнастёрке, весящей на спинке стула и заботливое отношение матери к этому раненному, мгновенно исчезло. Ему больше не хотелось быть рядом с ним.
 - Мама, пошли домой! - сказал он ей и нетерпеливо потянул её за руку.
Когда они уходили, он захотел ещё раз оглянуться на него, похожего на комиссара Сидорова, военного советника Республиканской армии Испании и командира подводной лодки. Ему показалось, что его глаза, чуть притушенные отёчными веками, смотрели им вослед тяжело, с прищуром, точно через амбразуру, а, вспомнив его слова, что он похож не на свою маму, а на немца, он показал ему свой язык…
Когда они покинули палату, мать его спросила:
- Тебе не показалось, что товарищ Зарёбрый и тот Сидоров одно и тоже лицо?
 - Да вроде похож, - ответил он, - только зачем ему это скрывать?
- Вот и я думаю - зачем?
– А я догадался почему. Он тебя стесняется. Ты же видела его голым, когда ему делали перевязки? И теперь ему стыдно.
 Мать только улыбнулась, обнаружив, в своём сыне такую стыдливость и, чтобы её поддержать, согласилась с его догадкой.
 – Наверное, так оно и есть! – ответила она с улыбкой.
Больше он его не видел, а тут начались такие морозы, что школьники не высовывали и носа из дома, даже те, у кого были валенки…
 Как-то днём мама зашла домой, и он заметил, что она очень расстроена. Причину объяснила сама. Оказывается, комиссар Зарёбрый утром с двумя военными отбыл из госпиталя и даже не попрощался.
- Ну и что? ; ответил он. - Подумаешь, какой долбанный фраер! Видели мы таких!
– Ну, что у тебя за выражения? – осуждающе заметила мать. – Дело вовсе  не в обиде. Я его просила по каналам своего Ведомства узнать о судьбе твоего отца, а он даже не зашёл ко мне за сведениями, без которых его не сыщешь. Уверена, что он помнил о нашей просьбе, но не захотел помочь. А почему ; не знаю. ; Да Бог с ним!..
Через несколько дней после этого разговора мама исчезла. Ему говорили, что пока он был в школе, её вызвали в милицию по какому-то делу, но оттуда она уже больше не вернулась…
Возможно, господин Агиляр и дальше бы предавался своим  воспоминаниям, если бы поблизости тарахтя и фыркая водою, не причалил катер, с которого спрыгнул пассажир, чтобы накинуть причальный конец на кнехт…
 Господин Агиляр посмотрел на часы. Было половина девятого. Пора возвращаться. Обратная дорога была короче и пролегала мимо павильончиков, в которых торговали прохладительными напитками, мороженым и прочей снедью, пригодной для пляжного времяпрепровождения. Но по случаю воскресного дня около них уже толкалось слишком много публики, и он решил вернуться безлюдным старым путём…
Позже он будет размышлять над этим выбором. Казалось, не всё ли равно, какой дорогой идти? Ан, нет. И в который раз следовало согласиться, что воистину пути Господни неисповедимы, а если точнее – в Природе нет случайностей…
 Обратно господин Агиляр уже ходко шёл по кромке воды, не лишая себя удовольствия поиграть с набегающими волнами так, чтобы они касались только его босых ступней, отчего со стороны казалось, что человек весело пританцовывает.
 Увлечённый этим занятием, он не заметил, как в его сторону устремился волейбольный мяч, который попал ему в плечо и, возможно, отскочил бы в воду, если бы он его не перехватил. Оглядевшись, увидел девушку в цветном купальнике, которая, махая рукою, бежала к нему навстречу. Господин Агиляр поднял руку, как бы говоря, что он её видит, и ногою ударил по мячу в её сторону, отчего тот свечою взвился в небо, а она, смеясь и вытянувшись кверху телом, ловко его поймала.
- Хороший удар! - услышал он за спиною голос. - Красиво, когда мяч уходит в зенит. Красиво! А девица ловка. Ишь как извернулась, словно рыбка в воде.
Теперь господин Агиляр смотрел на сидящего на песке человека, мимо которого он уже проходил. Тот засмеялся, отчего обнажились редкие передние зубы, а боковые блеснули золотом коронок.
От разглядывания этого человека, ему вдруг пришла странная мысль, что Время, как незримый компонент Вселенной, способно растворять Любовь и Ненависть, Добро и Зло. Потом всё это превращается в молекулы, из которых в грядущих веках вновь начнётся кристаллизация того же. Только, где тот катализатор, чтобы на Добро и Любовь ушло больше материала, пусть даже на самую малость, чем на Зло?
 После сделанного господином комплемента следовало благодарно улыбнуться и идти своей дорогой, но он передумал. Ему захотелось прикоснуться к тайне возникновения такого подобия в Природе.
- Конечно, - размышлял господин Агиляр, садясь на тёплый песок поблизости от него, - в Природе только молекулы одного вещества подобны друг другу. А два человека как два разных вещества и нет равных среди них, кроме особого случая. Но здесь он исключён.
Господину Агиляру показалось, что соседу надоело одиночество, и он не прочь с ним побалакать.
- Вы не находите, что сегодня отличное утро? Вот только жаль, что шторм замусорил пляж, да и вода что-то холодновата, - предложил тот тему для разговора
- Ничего, к полудню уборщики и Солнце сделают своё дело. - Вы уже плавали?
- Нет! Жду, когда вода потеплеет.
Господин приложил к глазам ладонь козырьком и, глядя вдаль моря, сказал:
- Вот бы сейчас под таким ветерком промчаться на яхте.
- А вы что - яхтсмен?
- Да нет, - ответил сосед и засмеялся. - Разве что могу исполнять на ней роль балласта и то по команде.
- А я думал, что моряки владеют этим искусством.
- Почему вы решили, что я моряк?
- По тому, как вы смотрели на море.
Наверное, следовало поинтересоваться шрамом на его плече, но господин Агиляр посчитал это бестактным.
- Вы здесь на отдыхе?
 Сосед засмеялся.
 - Можно считать и так. Просто в воскресенье по утрам бывает свободное время.
- А я догуливаю свой отпуск, ; ответил господин Агиляр, а решив бросить первую приманку, добавил, - потом придётся полететь в Советский Союз!
 Он быстро взглянул на соседа, но тот был совершенно спокоен.
- По торговым делам? - как бы из вежливости поинтересовался тот.
- Да нет! Советы решили организовать очередной не то Форум, не то Конгресс прогрессивных сил планеты, а я как журналист должен быть там.
- Наверное, скучное это занятие быть на таких сборищах? - поинтересовался сосед, посыпая тёплым песком свою ногу, украшенную белёсым шрамом былой раны. ; Но зато застолья там бывают хороши. Хотя где как. Слышал, что в России они хлебосольны.
- А вы там бывали? - поинтересовался господин Агиляр.
- Да нет, рассказывали.
 Мячу всё же не повезло. Он пролетел над их головами и запрыгал на волне. Господин Агиляр было поднялся на ноги, чтобы успеть отобрать мяч у воды, прежде чем отливная волна его утянет в море, но тотчас мимо них на перегонки метнулись две купальщицы. В борьбе за него они свалили друг друга в воду и теперь, хохоча, барахтались в ней. Достав мяч и обдав мужчин брызгами  со своих бронзовых тел, побежали к своей компании.
Сосед улыбнулся.
- Вот видите, старина, только в таком сравнении можно понять, как проходит жизнь и как она прекрасна. В молодости у волейбольной сетки я был хорошим гасилой, а теперь нахожу удовольствие закатывать шарики в ямку. Элегантно, и хороший глазомер нужен. Но я бы всё это променял на такую потную игру, с промахами, падениями в растяжку, но... это неповторимо, - сказал сосед и сокрушённо вздохнул.
- Пожалуй, я всё же окунусь напоследок, - сказал господин Агиляр. - Вы не желаете?
-Да нет, для меня вода ещё прохладна. Боюсь бронхита.
- Да вы что? Какой бронхит? Через полчаса на Солнце сидеть будет невозможно?
- К сожалению, ко мне это не относится.
- Что так?
- Последствия воспаления легких. Хотя и давно это было, да вот не всё поправимо... 
Когда господин Агиляр вышел из воды на берег, то увидел на месте, где сидел его собеседник, только след его ягодиц. Он подумал, что с Зарёбрым он обмишурился. Но перебирая сегодняшнее утро, вслушиваясь в его глуховатый голос, поймал себя на том, что здесь не всё так просто, а вот что, он не мог понять.
- А это всё море со своими наядами! – разозлившись на себя, подумал он.
 От этих мыслей господин Агиляр ещё больше расстроился, потому что свято верил в постулат, Судьба дважды дураку не улыбается. А какую улыбку он хотел увидеть? На это ответа у него не было. Разве что опять вернуться в ту морозную зиму 1942 года?
В этот день у господина Карлоса Агиляра было лишь одно дело ; на четверть часа зайти в книжное издательство. Но утренняя встреча с этим господином выбила его из привычной душевной колеи и хуже того, он не знал, как ему освободиться от наваждения воспоминаний, вызванных обликом этого человека, фамилия которого ему неизвестна. Можно было их выбросить из головы, будь этот джентльмен его ровесником. Но он был заметно старше его, а это значит, что тогда тому было под тридцать лет, а ему около шести. Это значит, что сегодня комиссару Сидорову – Зарёброму будет за семьдесят. А если не работать в гулаговских шахтах Воркуты или Караганды, то можно сохранить здоровье и в этом возрасте и даже любоваться женской натурой.   
Эти мысли посетили его, когда он шёл к автостоянке, где была припаркована его машина. Из сторожевой будки вышел смотритель.
- Удивительное утро! Вы не находите, господин Агиляр?
- Согласен, лучше не бывает.
 Наверное, в ответ следовало сказать что-то доброе, ведь он давно знает старика Винсенте. Но сейчас ему хотелось остаться наедине с собою, а потому он только добавил:
- Будь здоров, старина...
Выехав на автостраду для отвлечения от мыслей, он включил радио. Пока мчался в потоке машин, решил позавтракать, а потом заехать в редакцию издательства. Так и сделал. Минуя каталонский порт, он оказался на бульваре Лос-Рамблес и, свернув на Ноу де ла Рамбла, теперь не торопясь, катил, выбирая подходящее кафе или ресторанчик. Наконец, остановился около одного, но скорее из соображений, что рядом с ним под тенью дерева оказалось место для автомобиля. Что же касалось кухни, то она его не волновала, поскольку длительную трапезу он затевать не собирался, а плохо поджарить бекон с яичницей надоуметь ухитриться.
 Господин Агиляр вошёл в небольшой зал и направился к стойке, около которой бармен обслуживал довольно громогласную компанию, судя по всему, цыган. Было видно, что они торопились и рассиживаться не собирались. Пока бармен ими занимался, господин Агиляр окинул взглядом почти пустой зал. Почему почти? Потому, что лишь у частично зашторенного окна, сидел единственный посетитель. Откинувшись на спинку кресла, он проглядывал газету. Что заставило его пристальнее вглядеться в этого гражданина господину Агиляру, так и осталось неизвестным. Тот сидел у окна, не таясь солнечного света, и шелестел страницами какого-то еженедельника. Ненужные страницы сбрасывал на пол около кресла.
- Сеньор, виски? Текилу? – обратился к Агиляру бармен.
- Нет! Для утра жарковато, - ответил он с улыбкой. - Если можно сок с тоником и льдом.
- С каким соком?
- Всё равно, но чтобы было не очень сладко.
- Понял! Один момент.
 И пока бармен составлял для него прохладительную смесь, господин Агиляр, облокотившись о стойку, продолжал рассматривать господина, к которому теперь подошёл официант и, вежливо склонившись над ним, подал ему меню. Тот что-то в нём указал, и официант отошёл. Господин перестал листать газету и стал дожидаться еды. Он слегка выстукивал пальцем на краю стола какой-то ритм,  выражая этим то ли своё нетерпение, то ли задумчивость…
- Пожалуйста, - сказал бармен, пододвинув господину Агиляру запотевший стакан с напитком. - Гранатовый сок с лимоном и тоником. Должен вам понравиться.
 Господин Агиляр втянул через трубочку холодную рубиновую жидкость и улыбнулся.
- А что? Даже очень приятная композиция, ; похвалил он бармена.
 Но тот комплимента не услышал, - цыганская компания, как стая галок громогласно сорвалась со своих мест и двинулась к выходу.
 - Вам повторить? - спросил его бармен, провожая взглядом шумную компанию.
- Можно. Очень хороший коктейль.
Когда была приготовлена ещё порция, Агиляр спросил его:
- А чем знаменита ваша кухня?
- Вы что имеете в виду?
- Коронное блюдо вашего заведения.
- Можно порекомендовать паэлью. Потом не у многих так могут приготовить омара.
 И с улыбкой добавил:
- А жареные угри с Саргассового моря очень аппетитны. Но это на мой вкус. 
- Вы меня прямо разохотили, – с улыбкой ответил господин Агиляр. - Жаль, что сейчас у меня времени хватит только на яичницу с беконом. Но обещаю, что вашей рекомендацией непременно воспользуюсь, тем более что мимо вашего заведения часто проезжаю.
Господин Агиляр неспроста затеял разговор. На какое-то мгновение господин у окна повернул в его строну голову, и он узнал в нём компаньона по пляжу.
- Никак судьба дураку сделала подарок? - подумал он про себя. ; Только вопрос: а что с ним делать?
Судя по вальяжности, в которой пребывал этот господин, можно было предположить, что он здесь частый гость, а потому бармен мог его знать.
- Полагаю, что у вашего заведения есть и завсегдатаи? ; как бы между прочим поинтересовался он у него.
- Есть и такие, только они появляются ближе к вечеру. Впрочем, вон тот господин, что у окна предпочитает утренние часы и непременно два раза в неделю - по четвергам и в воскресенье. Но это только в мою смену, а как в другие дни не знаю.
- Один? - почему-то сорвалось с языка господина Агиляра.
- Обычно один, но бывает и с женщиной.
И хотя господин Агиляр больше ничем не интересовался, тот почему-то  добавил:
- Всегда с одной и той же…
Расплатившись с барменом, он занял столик поблизости с господином инкогнито. Когда садился в кресло, то заметил как доселе рассеянный взгляд господина, на мгновение стал цепким и внимательным. Встретившись с его взглядом, господин Агиляр улыбнулся. Тоже сделал и посетитель, расценив улыбку соседа как знак благожелательства или пожелания хорошего аппетита. В этот момент официант принёс господину на подносе заказанное блюдо. После чего он занялся едою.
 Теперь уже не было сомнений, что перед ним был именно тот человек, с которым лишь час назад он прохлаждался на пляже. Глядя со стороны на его жующий рот, подрагивающий чуть отвислый подбородок, на выступившие капли пота на лбу, на родинки на переносице и около левого уха господину Агиляру представилось, что перед ним фотография, когда-то плохо отмытая от фиксажа, а потому за давностью лет порыжевшая и частично выцветшая. Отчего молодцеватый комиссар Зарёбрый образца 1942 года, если это был он, теперь превратился в заметно обрюзгшего господина.
 Именно в этот момент его и посетили два взаимоисключающих чувства. Первое - ему хотелось рано или поздно встретить этого человека. Второе – он боялся этой встречи, ибо в этом случае должна быть исполнена клятва мальчишки, который полагал, что Зло должно быть всегда наказуемо, а иначе, зачем он когда-то положил свою руку на «Моби Дика» Германа Мелвилла, как на Библию?
 И вот теперь, в ожидании своей яичницы с беконом, ему следовало раз и навсегда решить для себя как быть. Тот мальчишка из далёкой зимы 1942 года напоминал ему, – комиссар НКВД Зарёбрый в прошлом был советским военным инструктором Сидоровым. Вряд ли мама могла ошибиться. И теперь почти в том же обличие он предстал перед тобой. И кто-то другой, который теперь сидел перед этим господином говорил, – да брось ты заниматься чепухою! Хорошо, допустим, что ты не ошибаешься. Ну и что? Да, он сохранил свою жизнь в перипетиях века, не подвёл своих партийных или даже цековских хозяев. Теперь по каким-то делам оказался в Барселоне. Если он действительно бывший комиссар НКВД Зарёбрый, то он, на пример, может, оказаться резидентом советской разведки, а значит, иметь дипломатическую неприкосновенность. Либо он представитель какой-нибудь фирмы, через которую коммунистическая Партия сливает на свой чёрный день валюту России, как это делали вожди Третьего рейха перед своей гибелью. Так что, куда ни кинь – всюду клин. А потом – ты уверен, что он не зубастая акула? Видишь, как он хряпает своего омара? Подойдёшь к нему поближе, и он с помощью своей организации, именуемой ГРУ, перекусит тебя пополам и втихую. Никто и не поймёт, что с тобою произошло. Советская власть на подобные операции денег не жалеет. К тому же, ты не Лев Давидович Троцкий, за смерть которого Сталин не пожалел миллионы народных рублей? Ты обойдёшься дешевле. На задворках жизни всегда можно для этой цели отыскать подонка за какие-то пару тысяч долларов. Что из того, что ты внук фалангиста генерала Пабло Алонсо Агиляра? Перед ними ты голый, а потому не рыпайся. И не пяль на него глаза. Мой совет – съешь яичницу, запей её холодным соком и больше не приходи в это заведение, чтобы не баламутить им свою память и душу.
И господин Агиляр вдруг почувствовал, как заволновался тот мальчишка из морозной зимы 1942 года, как он закричал ему:
- Разве ты забыл свою маму? Вспомни её. Я был мальчишкой и не боялся его. А ты испугался? Ты же взрослый и сильный, а я уже ничего не могу сделать. Это я превратился в тебя. Кто же защитит память нашей мамы? Кто?!
- Я! - сказал господин Карлос Агиляр. - Потому что мы неразделимы временем.
 И тогда тот паренёк вытер с оледенелого лица слёзы и улыбнулся, а потом спросил:
- И ты узнаешь, что случилось с ней?
- Непременно узнаю, потому что никогда не откажусь от незыблемости Веры в Справедливость, а её сердцем может быть только Любовь.
 Теперь разглядывая этого господина, он поразился особенности своей памяти, которая не только запечатлела его прошлое обличие, но и каким-то странным способом производила и возрастную коррекцию.
Итак, первым делом следовало, не мозоля ему глаза выяснить, чем он занимается и где он обитает…
 Так господин Агиляр решил начать большую охоту на этого господина икс, а может быть на его тень из далёкого прошлого. Этого он тоже не исключал…
 Он посмотрел на часы – было около одиннадцати, а его объект наблюдения продолжал с видимым удовольствием уплетать омара, запивая его минеральной водой.
 Официант принёс господину Агиляру яичницу, которую он быстро съел. Когда вышел на улицу, огляделся, чтобы найти для наблюдения за дверью ресторанчика подходящее место. Таким оказалась телефонная будка, которая стояла чуть поодаль под тенью платана. Около неё толпились три девицы, одна из которых на нервно весёлых нотах пыталась с кем-то договориться о встрече. Став рядом, он улыбкой и кивком головы через стекло показал ей, что не торопится, а сам стоял, не спускал глаз с двери ресторана. Ждать пришлось недолго.
 Дверь распахнулась, и объект наблюдения вышел на тротуар, держа в руках шляпу. Внимательно огляделся по сторонам, потом водрузил её на свою плешь и направился к своему светло-серому «Порше». Подойдя к нему и порывшись в кармане, нашёл ключ, распахнул дверцу и сыто рухнул на сиденье. Как показалось господину Агиляру, он ещё сидел какое-то время с закрытыми глазами, потом как бы очнувшись от оцепенения, водрузил на свой нос тёмные очки, опустил стекло дверцы, закурил сигару и только после этого стал медленно выезжать в тесный поток машин, едущих вдоль бульвара в сторону автострады Авингуда дель Параллель. Господину Агиляру вторично повезло – не замешкайся объект наблюдения при отъезде, он бы мог его упустить…
 Когда они миновали площадь Испании, после которой тот недозволенно прибавил скорость, господин Агиляр понял, что объект направил свои колёса в пригород Барселоны.
 Минут через десять объект свернул с автострады на боковую дорогу, ведущую в парковую зону, и притормозил у небольшого павильона, за которым проглядывался зелёный ковёр лужайки. Достав из багажника машины большую спортивную сумку, из которой торчали ручки клюшек для гольфа, он направился к нему. Не прошло и пяти минут, как через решётку изгороди господин Агиляр увидел его переодетого в белый спортивный костюм в компании игроков. По всему было видно, что его объект находился в хорошем расположении духа.
; Вот что значит утренний променаж у моря и сбалансированная еда из его даров, - с усмешкой подумал господин Агиляр…
 Маячить у ограды ему не следовало, и он вернулся к автомобилю. Созерцание игры его тоже не интересовало, а потому решил познакомиться с павильоном подробнее. Подойдя ближе, обнаружил на двери начищенную латунную табличку «Гольф клуб». Он вошёл в помещение и увидел сидящего на стуле охранника, тот поднялся ему навстречу.
– Скажите, - обратился к нему господин Агиляр, - вы не знаете условий вступления в члены этого клуба?
 Охранник окинул его внимательным взглядом и, не обнаружив ничего подозрительного, ответил:
- Для этого вам следует встретиться с его Председателем.
– Надеюсь это не сложно?
 Тот недвусмысленно хмыкнул. Господин Агиляр сделал вид, что не обратил на это внимания, и спросил:
; Не этот ли господин, который только что прошёл и есть Председатель? Охранник рассмеялся.
– А вы не из полиции?
– Да нет. Просто ехал мимо смотрю очень хорошее поле.
– Это верно. Одно из лучших.
– Так я насчёт Председателя. Не посоветуете, где его можно встретить?
– Если есть время, можете его подождать здесь…
Понятно, что встреча с ним не входила в его планы, а потому господин Агиляр, поблагодарив охранника, вернулся в машину. Увидев, что тот смотрит на него из окна, отъехал до поворота аллеи, откуда было хорошо видно игроков, а в случае чего автомобиль объекта наблюдения не мог его миновать.
– Итак, подведём итог, ; подумал господин Агиляр. –  Известен номер машины и гольф - клуб – это раз. Ресторан, где он дважды в неделю бывает ; это два. Для начала не мало. Остаётся проследить, где этот господин проживает и чем занимается.
Следовало дождаться окончания его утехи и проследить его дальнейший путь, а значит примириться с долгим сидением.
 Когда-то за это он многое бы отдал, а сейчас в его голове вновь начала оживать мыслишка, окатанная логикой и его житейским опытом. Вот её-то он и боялся более всего.
- Зачем тебе этот господин? Допустим, что он Сидоров, по наводке которого, возможно, твоя мать окончила свою жизнь в ГУЛАГе. Далее что? Представиться ему и сказать - какая же ты сволочь, Геннадий Андреевич! Опомнись. Он тебя и не вспомнит. А тех, кто стал по его вине сиротами, у него немерено. А раз так, он презрительно улыбнётся и, прежде чем по-русски послать тебя на три буквы, скажет, - прав был Вождь всех Народов, когда рекомендовал таких памятливых как ты давить да вот не додавили. Повернётся, как плюнет, и уйдёт. Это если с позиции закона. Вроде, как в коммунальной квартире на кухне счёты свели.
 Но можно по обычаям вендетты - направить в его широкий лоб пистолет и спросить: может быть ты ещё помнишь женщину врача, которая в Бильбао, угощала тебя твоими любимыми кислыми щами с грибами, а потом в 1942 году в госпитале от тащила от могилы? И, дождавшись ответа, плавно спустить курок. И всё?
 Если он Зарёбрый, то такая опереточная сцена со слезою на него не произведёт никакого впечатления. Он храбрый человек и будет служить своим душеприказчикам до гробовой доски. Будь он иным, вряд бы остался в живых, пройдя Гражданскую войну в Испании, политические чистки 1937 года в Советском Союзе, да и в Отечественную войну не в тылу отирался. А потому улыбнётся и скажет, - стреляй, чего маешься, слюнтяй? Повернётся и тоже уйдёт, подставив тебе под выстрел свою спину.
 Тогда можно выстрелить в затылок. Как это делали в бредовом безумии чекисты после своих трибуналов, расстреливая без суда и следствия тысячи тысяч шпионов и диверсантов, которыми окажутся славное русское офицерство, деловые люди, инженеры, мастеровые, крестьяне, рабочие, священники, учёные, поэты, артисты  и многие, многие граждане, которые жили на русской земле, её обихаживали и украшали.
 И будет это для него просто - он солдат. А ты, господин Агиляр, после этого как был при своём интересе, так и останешься, да ещё будешь помнить его ухмылку, обращённую к тебе, недобитому пащенку.
 Согласись, в решении человеческих страстей неважно, что за ними стоит Любовь или Ненависть, Смерть никудышный третейский судья. Так что думай, как тебе поступать.
- Согласен! – сказал он сам себе. - А если за ними жизнь людей, тогда как? Ведь за понюшку табака, к примеру, фалангисты Испании расстреляли поэта Федерико Гарсия Лорку. Ну и что? А советские «фалангисты», они же чекисты, заплечных дел мастера - в мирное время Николая Гумилёва, Осипа Мандельштама, Клюева, а может и Есенина и ещё многих других русских поэтов тоже пустили в распыл? Почти всех, вошедших в мартиролог великих. Или того же Петра Лещёнко, этого соловья. Зачем? Чтобы потом в томном сладострастии крутить пластинки с его песнями на своих энкэвэдешных пирушках со своими бабами? Но ведь это же «Каинова печать»! Неужели им до сих пор это не понятно? Или Страх, которому они служили, их самих превратил в крокодилов с одной извилиной в башке?!
 Допустим, что испанец Рамон Меркадер из идейных побуждений и по настоятельной просьбе Сталина проломил ледорубом череп, главному после Ленина, основателю Страны Советов, то есть марксисту Льву Троцкому. За что получил двадцать лет мексиканской тюрьмы, а по выходе из неё от Советского правительства звезду Героя Советского Союза. Но в этом была хотя бы сермяжная справедливость. В народе о таких персонах говорят так - «за что Троцкий с Лениным боролись, на то и напоролись»! А за что уничтожать врача да ещё женщину, которая тебе протянула руку помощи, чтобы ты не соскользнул в могилу? Что могло его заставить так поступить?
 А есть и другой, главный вопрос, от которого делается не по себе, а вдруг это всё же ошибка и объект его наблюдения вовсе не бывший Сидоров, и не  Зарёбрый? Или зло, творимое от имени государства вообще ненаказуемо? Не потому ли Церковь внушает своей пастве, что главное возмездие за смертные грехи неизбежны только на том Свете? А на этом ; гуляй, воруй не хочу?
Так или близко к этому размышлял господин Агиляр, поглядывая на павильон, из которого должен был появиться объект наблюдения. Ожидание было долгим, но вот дверь распахнулась, и стали выходить люди. Среди них оказаться и его объект. Когда мимо него, шурша шинами, прокатился его автомобиль, он сел ему на «хвост».
Объект напористо и ловко устремился в обратный путь. Минуя площадь Испании направился в сторону Университета, после которого свернул на бульвар Пассеч де Грасия. В этот час дня по нему можно было ехать лишь при крайней необходимости, но у его объекта, видимо, она была. Возможно, он жил на этом бульваре или у него здесь было какое-то дело.
Машина довольно скоро свернула в боковую улицу, а чуть погодя остановилась около жилого дома, где он и припарковал машину на краю тротуара, немного на него наехав. Выйдя из автомобиля, огляделся и пошёл к подъезду, за дверями которого и исчез.
 Господин Агиляр хотел остановиться поблизости, но свободное место оказалось лишь в отдалении.
- Теперь следует узнать номер дома, в которой вошёл Сидоров – Зарёбрый, – подумал господин Агиля и узнать номер квартиры.
 Для этой цели во все времена использовались консьержи – остроглазые старички и старушки.
Он хорошо знал эту породу людей ненавязчивых, но очень внимательных, которые всегда могли сказать почти без ошибок кто к кому, с кем и даже зачем. На всё это с годами у них вырабатывается особый нюх. Они по лицу, по лёгкому почти незаметному изменению голоса или смущению могли определить кто из них любовник или любовница. Их память напоминала альбом со старинными фотографиями, в котором они как закладки хранили судьбы постояльцев дома. Знали трагедии жильцов тех, кого вынесли вперёд ногами, а кого головою. И если он сейчас спросит консьержку, - а где живёт только что прошедший мимо неё господин, который оставил у подъезда свой лимузин, то и он попадёт на пожёлтевшие от времени страницы их памяти. Так и должно быть - этими событиями счастливыми или драматичными они скрашивают своё скучное и однообразное сидение в каморке при двери.
 Господин Агиляр давно понял, что любая тайна продаётся и покупается. Вопрос только в её цене. Если его объект наблюдения, действительно бывший комиссар Зарёбрый, то он тёртый калач и уже оплатил их молчание достаточно щедро, чтобы ему при случае знать, что происходит в доме и есть ли к нему сторонний интерес. Поэтому стоит только заикнуться с консьержем о господине как тому будет известно, что им интересуются.
 Господин Агиляр, размышляя на эту тему, не заметил как в освободившееся место у тротуара почти впритык к машине, втиснулся юркий «Ситроен», из которого вышла женщина и направилась к подъезду. Как по волшебству ему пришла подходящая идея. Уступив ей дорогу, он неожиданно её спросил:
- Синьора? Не в вашем ли доме проживает хозяин этого автомобиля?
Кокетливо откинув со лба прядь тёмно каштановых волос, она поинтересовалась:
- А в чём дело?
- Видите ли, - не моргнув глазом, начал господин Агиляр, - владелец этой машины, видимо, плохо её закрыл, и около неё крутилась парочка подозрительных парней. Их перед вами спугнул полицейский.
Господин Агилялр располагающе улыбнулся и, чтобы ещё больше материализовать свою выдумку, добавил:
- Он ещё был недоволен, что машина колесом наехала на тротуар.
 Женщина тоже улыбнулась, но скорее от удивления от столь внимательного отношения прохожего к чужой собственности. И пока она искала в сумочке ключ от двери, улыбка не сходила с её лица.
 – Я непременно это передам, - пообещала она.
Господин Агиляр перешёл на другую сторону улицы, где был газетный киоск и, прикрываясь им, стал дожидаться появления своего объекта. Но из дверей вышел незнакомый мужчина, возможно, консьерж, который внимательно осмотрел автомобиль, подёргал ручки его дверей и вернулся обратно в дом.
– Ну что же, на сегодня, пожалуй, хватит заниматься бог весть чем. И следует выбросить эту болезненную бредятину из своей головы. Надо же было такому случиться? Если расскажу Мадлен, чем её муж сегодня занимался целый день, вместо того чтобы готовить секционный доклад для Конгресса в Москве, она и впрямь подумает, что у него не всё в порядке с головою. И, тем не менее, нахлынувшие на него воспоминания, ввели его душу в смятение.
– Всё было, - размышлял господин Агиляр, - и военный советник Сидоров, и похожий на него комиссар Зарёбрый, был дружок детства Арсений Колокольцев в древнем русском городке Юрьев – Польском, и мудрый учитель по прозвищу Геродот, и учительница немецкого языка тётя Мария, тёплую ладонь которой он и поныне чувствует на своей голове. А что со всем этим делать?
И тогда он вспомнил иссиня – голубые глаза Геродота и даже как бы услышал его владимирский мягко окающий голос: - Помнить, Антоша. Помнить. Что же ещё?
- А если помнить, - подумал он, - то, значит, ждать, хоть до утра следующего дня.
 Господин Агиляр вернулся к своему автомобилю, впервые посетовав на его большие габариты, и стал терпеливо ждать, когда у дома его объекта появится место, в которое он мог бы втиснуться. Этот день был его, коли совсем скоро, от подъезда отошел громоздкий BMW…
 Однако через два часа сидения в автомобиле на господина Агиляра снизошла разумная мысль, – господин, который любит баловать себя омарами и является членом элитного клуба игры в гольф, является достаточно обеспеченным человеком, чтобы в воскресный день не заботиться о хлебе насущном. И если здесь его квартира, то этот господин останется до утра понедельника, когда откроются банки, офисы и прочие  канторы, к чему он может иметь отношение. А возможно, здесь квартира его любовницы или приятеля, с которым он решил переброситься в картишки? Тогда его можно ждать хоть всю ночь, но вряд ли это разумно, если тебе уже известен номер его автомобиля и адрес «Гольф клуба», где он завсегдатай.
 А потому он прекратил слежку и, не теряя времени, заехал к Себастьяну Марко, давнему приятелю и юристу, сотруднику одного из отделов городского полицейского управления Барселоны и попросил по номеру автомобиля узнать, кто его владелец…
 Вечером тот позвонил ему домой и сообщил, что такой номер автомобиля в городской картотеке не числится, но в понедельник он свяжется с центральной полицейской картотекой Мадрида…
 Трудно сказать, что предпринял бы господин Агиляр, узнай он тотчас фамилию объекта своего наблюдения. Но то, что его фигурант пока оказался недосягаемым, разогрело его интерес к этой таинственной персоне. Можно сказать так, - она приобрела для него общественное звучание…
 Вечером за ужином он рассказал Мадлен о загадочной встрече на городском пляже с неким господином, и его странном подобии с призраком советского военного советника, который во времена Гражданской войны в Испании был вхож в их дом. По его детским воспоминаниям и уразумению, тот странным образом связан с исчезновением его матери Дарьи Окаёмовой.
Эта история была хорошо известна в семействе генерала Пабло Алонсо Агиляра. Мадлен, грустно поглядев в глаза мужа, сказала:
 - Понимаешь, мой дорогой, так уж устроен человек, что у него самым хрупким является не столь тело, как душа. Есть события, которые навсегда оставляют на ней шрамы. Можно восемь раз жениться или выходить замуж и разводиться, и всё будет как с гуся вода, потому что это лишь физиология любви, в ней нет души. Какая душа в оргазме? Только та любовь имеет душу, которая способна сопротивляться всеразрушающей силе - Вселенской энтропии. Она никогда не примирится с потерями и ничего не отдаёт Времени. Ты из этих людей, это я сразу поняла, когда мы впервые встретились в московском спец особняке КГБ, и когда нас развели по разным странам – тебя в Испанию, меня в Швецию. Но даже в тех условиях я почему-то надеялась, точнее, мечтала, что ты меня непременно разыщешь. И ты нашёл. Согласись, что со стороны это казалось фантастикой, чтобы по шифровке, которую без предупреждения я тебе оставила в томике стихов Генриха Гейне, ты меня отыскал.
 Я понимаю, почему так тебя взволновал этот господин. Твоя душа до сих пор не может смириться с той катастрофой, которая обрушалась на десятилетнего мальчишку! И если, в самом деле, этот господин с пляжа имеет отношение к исчезновению твоей мамы, в чём я всё же сомневаюсь, я ему не завидую. Только такие праведники, как ты, исповедуют один закон: сначала наказание за преступления и только потом - прощение. Наверное, ты прав - так должно быть всегда...
 На следующий день, к вечеру Себастьян заехал к Агилярам и сообщил, что и в картотеке Мадрида автомобиль с таким номером тоже не числится.
– Надо же, какая невидимка!
 А Себастьян сказал:
– Моё предложение – надо всё же выяснить через  наше управление полиции, что это за личность. Пусть оно понаблюдают, за домом, за кафе, где тот завтракает. А начинать надо с «Гольф клуба». Когда будут получены фотографии всех посетителей, тогда среди них ты найдёшь своего фигуранта, если, конечно, он не покинет Барселону.
 Впрочем, Себастьян, как и Мадлен, тоже высказал сомнение в идентичности этого господина с тем, которого надеялся увидеть господин Агиляр. Но в отличие от них, он воспринял эту встречу как знак Судьбы, как её подарок, а цену им он хорошо знал потому в четверг, в то же время утра, решил повторить свой моцион по тому же пляжу в надежде встретить этого таинственного господина.
 И в этот раз утро было чудесным, а пляж малолюдным. Раздевшись в павильоне, как и в минувшее воскресенье, он не торопясь, шёл по кромке набегающих морских волн, внимательно рассматривая отдыхающих. В том месте, где он встретился с любителем омаров, он даже постоял некоторое время, оглядываясь окрест, но напрасно. Там, где тот сидел, двое детей из мокрого песка делали куличи. Рядом располагалась компания, судя по речи, немцев. Он обошёл весь пляж, но, увы, этого господина не было. Ну что же, подумал господин Агиляр, всё правильно – в городе пляж не один, да человек для Барселоны, что иголка для стога сена. А может я не с того конца начал?
 Напоследок он решил заехать в тот же ресторанчик, но скорее для порядка, нежели с надеждой на встречу. И как в прошлый раз, он был почти пустой. Подойдя к бармену, который его узнал, попросил тоник с гранатовым соком. Тот исполнил его просьбу и теперь с улыбкой ждал, что ещё пожелает Агиляр. А он, стараясь расположить бармена к разговору, спросил:
- Когда я был у вас последний раз, вы мне советовали отведать жареных угрей. Ваша рекомендация остаётся в силе?
– Конечно! – ответил тот с улыбкой. –  Не пожалеете. Они с Саргассового моря прямиком поступают к нам в кухню!
– Тогда замечательно, – ответил господин Агиляр и тоже улыбнулся. – Я смотрю, у вас сегодня мало завсегдатаев.
- Да их нет. Ещё рано, а эти, - он указал на сидящих, - случайные посетители.
– Прошлый раз, когда я к вам заехал, - продолжил господин Агиляр, - один из ваших клиентов мне  рекомендовал блюдо из омара. Но я решил, не всё сразу – начнём с угрей!
– Справедливо! – поддержал мнение бармен.
- Думается мне, что тот господин большой дока в морепродуктах? – как бы вскользь заметил господин Агиляр.
– Это правда. Но он предпочитает только свежатинку, говорит, что в ней должна присутствовать живая морская сольца. Я, правда, не знаю что это такое, но желание клиента для нас закон. Сегодня по телефону он справлялся, есть ли у нас свежее поступление. Огорчился, когда узнал, что на сегодня только замороженные, а свежие будут лишь в воскресенье.
– Так что сегодня и не появится?
- Думаю, что нет.
 И господин Агиляр почувствовал, как от этого сообщения у него забилось сердце. Он решил дальше не проявлять своего интереса и отправился к столику дожидаться угрей с просторов Саргассового моря.
 Пока он завтракал, всё обдумывал, как ему поступить с этой информацией. Тем более, что впереди у него оставалось  немного дней перед предстоящей поездке в Советский Союз на «Всемирный Конгресс Прогрессивных Сил Планеты», а потому самым разумным было бы услышать на этот счёт мнение Себастьяна...
– Для скорости сделаем так, - сказал тот, когда они встретились. - Утром у кафе будет стоять автомобиль, из которого двое сотрудников будут наблюдать за посетителями. Когда этот господин там появится, ты им его укажешь. После этого ты свободен, а они доведут дело до конца. И ещё – не привлекай к себе его внимания. Мы пока не знаем, что это за птица…
 Когда утром господин Агиляр подъехал к кафе, то недалеко от входа увидел автомобиль с двумя пассажирами. Когда он подошёл к автомобилю, то один из них вышел из машины и представился:
 - Комиссар Эдуард Бустос. Буду рад вам помочь…
 Время ожидания всегда тянется медленно, и единственным развлечением было рассматривание идущих по тротуару пешеходов. Уже наступил полдень, когда знакомый «порше» подкатил к кафе. Из автомобиля вышли двое – объект наблюдения со спутником. О чём-то переговариваясь, они пошли к кафе. Фигурант гостеприимно распахнул перед своим спутником стеклянную дверь.
– Он в светлом костюме, - сказал господин Агиляр комиссару, – а этого тощего верзилу с обвислым лицом вижу в первый раз. – И ещё!
Он даже присвистнул.
– У «Порше» поменялся номер! Может, я не правильно его запомнил? Только вряд ли. А может, это другой автомобиль?!
 Когда объект наблюдения со своим спутником исчезли за дверями, комиссар Бустос и его помощник отправились вслед за ними. Господин Агиляр то же вошёл в зал, но чуть позже и, окинув взглядом столики, отметил, что таинственная парочка заняла место у окна.
 Комиссар Бустос заказал что-то у бармена, а тот, увидев  господина Агиляра, по- свойски улыбнулся, мол, рад вас видеть снова и, освободившись от комиссара, подошёл к нему.
- Как прошлый раз, тоник с гранатовым соком? – поинтересовался он с улыбкой.
 Господин Агиляр тоже улыбнулся, качнул головой в знак согласия.
- А может, потом пожелаете отведать омара? Если у вас на это есть время!
– Вы угадали, - ответил он, - времени у меня много и я не тороплюсь.
 Господин Агиляр, взяв бокал с тоником, отправился к столику у окна, поближе к таинственной парочке, теперь сидящей от него через стол. Комиссар Бустос и его  коллега тоже сели поблизости.
 Теперь он видел профиль фигуранта и анфас его спутника. По тому, как они перекидывались лишь короткими фразами, можно было предположить, что это была не деловая встреча, а дань гурманству.
Комиссару Бустусу и его коллеге бармен принёс в кружках холодное пиво. Спустя полчаса фигуранту и его спутнику официант доставил заказанные блюда и бутылку холодного шампанского. Теперь они отдались еде и вовсе замолкли.
 Если объект наблюдения представлял собою упитанного и довольного жизнью человека, то его спутник был худ, а застывшая на лице брезгливая гримаса внутреннего недовольства скорее подходила для человека, которому врач прописал строгую диету в виде овсяной каши и протёртых овощей, а не омара с острой приправой. Это различие показалось господину Агиляру таким комичным, что он не удержался и улыбнулся. И трудно сказать, сколь уместна была эта улыбка, если господин с отвислой губою, чуть приблизив своё лицо к фигуранту, что при его росте не составляло труда, что-то ему сказал. Тот повернул в его сторону голову, и господин Агиляр встретился с пристально уставившимися в него глазами, которые его внимательно ощупывали.
Господину Агиляру показалось, что тот его узнал, и теперь ему не оставалось ничего другого, как улыбнуться и, подняв руку, пошевелить пальцами - рад вас встретить и приятного, мол вам аппетита, после чего, наклонив голову, приняться за принесённое блюдо, ругая себя за глупую несдержанность.
По всему было видно, что спутник господина икс не испанец. Спустя час они расплатились и ушли. Вслед за ними отправился и комиссар Бустос со своим помощником…

За два дня до отлёта четы Агилр в Москву, к ним заехал Себастьян и сообщил первые результаты слежки. Оказалось, что фигурант является управляющим одним из инвестиционных банков, а спутник фигуранта только недавно по дипломатической визе прибыл из Москвы и имеет с этим банком какие-то дела. Но какие? Это ещё предстоит узнать…
 Очень возможно, что возникшая в душе господина Агиляра заморочка перегорела бы в нём, не появись возможность прибыть в Москву. Тут же возникла идея посетить спустя десятилетия Юрьев – Польский, чтоб вновь попробовать выяснить, куда же исчезла его мать зимою 1942 года. Он понимал - это глупо. Во-первых, иностранные участники не только не имели права покидать Москву, но и находились под внимательным приглядом сотрудников КГБ. Во-вторых, вряд ли в городе остались свидетели тех лет, уже ушедших в небытиё…
 Пока его делегация летела из Барселоны в Москву, он размышлял, как можно на трое суток исчезнуть из столицы, и не переполошить своих будущих «пастухов». Юрьев - Польский был рядом с Москвою, в каких-то двухстах километрах. На поезде не более пяти часов езды. Но для господина Агиляра была важна не та скорость, с которой он должен был покинуть Москву, а обычные российские помехи, например, отсутствие билетов на поезд. Но, как и во всём мире, многое можно решить с помощью денег, а тем более такую ерунду, как без всякого комфорта сесть на почтовый Москва - Кинешма. По сути, он предлагал сотрудникам КГБ поиграть с ним в кошки - мышки, и надеялся их оставить с носом. Его расчёт был на то, что за годы их «борьбы» с диссидентами, живущими у всех на виду и ничего не скрывающими, а только сочиняющими всякие песни и книжки, обидные для советской власти, у них полностью атрофировался нюх ищеек. И если у бесстрашных очкастых юных и бородатых диссидентов со временем только усиливался пыл страсти к справедливости, которая состояла лишь в требовании неукоснительного соблюдения законов страны, написанных самой же властью и не более того, у их противников всё было шиворот навыворот. Им хотелось жить по законом феодального государства, ни за что, не отвечая, а лишь понукая народ к повиновению под страхом насилия.

2

Пассажирский поезд прибыл на станцию города Юрьев – Польский без опоздания и гражданин королевства Испании Карлос Артемио Агиляр сошёл на перрон и осмотрелся. Вокзальные часы показывали пять тридцать утра.
- Рановато, - подумал он, оглядывая платформу в тусклом свете фонарей.
После душного «общего» вагона, пропитанного запахом дезинфекции и табачного дыма утренний прохладный воздух, чуть сдобренный душистым запахом сена, который доносил ветерок с платформ, стоящих на железнодорожных путях, был свеж и даже сладостен, а потому господин иностранец глубоко вздохнул и улыбнулся.
 Остановка поезда была недолгой и пассажиров, которые прибыли с ним, было немного, и платформа в предрассветных сумерках быстро опустела. Он остался один, не считая рабочих, которые грузили на грузовик прибывшие с поездом ящики.
- Вот и свершилось, - с грустью подумал господин Агиляр...
 Много воды утекло, прежде чем его ноги коснулись этого перрона, и он увидел те же могучие тополя над рекою, обступившие станционную водокачку, те же часы под крышей вокзала с той же чуть погнутой минутной стрелкой и тот же, уже изрядно потемневший от серо-зелёной патины, вокзальный колокол. Даже утренняя грачиная колготня была та же.
- Интересно, какое их поколение сейчас собирается в дальнюю и трудную дорогу? - с грустью подумал о них господин Агиляр…
 - Более тридцати лет прошло с тех пор, как он отбыл отсюда, - продолжал вспоминать приехавший господин. - Целая река Времени, да ещё какая - с перекатами, водоворотами и водопадами, а вот всё же прибыл в начало этой реки! Недаром говорят, что желание Случай стережёт.
 В тот последний раз он также стоял на этом перроне, и эти же часы отсчитывали минуты его жизни, но тогда он был не один, а в сопровождении не то конвоиров, не то телохранителей, а может, это было и то и другое одновременно.
 Тогда была поздняя осень, моросил холодный дождь. Уже стемнело и сквозь него, как через кисею, он видел, как из ночной мглы на него надвигались мутные жёлтые огни приближающегося пассажирского поезда Кинешма – Москва. На нём ему и следовало отбыть в столицу, как он полагал, на пару дней. Предстояло выяснить один важный для него вопрос: с какой стати он, Антон Артемьевич Окаёмов без его ведома и по непонятному волшебству вдруг превратился в гражданина Испании, с которой у Советского Союза не было даже дипломатических отношений?
Тогда он полагал - в понедельник отбудет, а в четверг или, в крайнем случае, в пятницу вернётся обратно домой к своим ученикам. Так он хотел, так и случилось, только между тем понедельником и этой пятницей пролегло более тридцати лет его жизни…
 Каждый раз, вспоминая тот отъезд, в нём возникало странное ощущение озноба, сдобренного хинной горечью печали.
 Уезжал он в Москву прилюдно. Этого не старались скрывать и его сопровождающие - два сотрудника КГБ. А вот сегодня он заявился сюда один и к тому же тайно. И дело у него было особого свойства и вряд ли оно пришлось бы по вкусу этому Ведомству, узнай они об этом. Конечно, как участник Всемирного Конгресса в Москве, он мог бы испросить у властей разрешение на эту поездку, но этого он не сделал. И правильно.
 Когда сегодня в девять утра к гостинице «РОССИЯ» для делегатов Конгресса будут поданы автобусы, то сразу обнаружится его отсутствие. Тогда среди соглядатаев, которые были приставлены к ним в качестве тайного сервиса начнётся невидимый глазу переполох. Кто-то, благодаря его выходке, позже получит служебные взыскания, кого-то понизят в должности за то, что проглядели господина Карлоса Артемио Агиляра, который не только журналист и писатель, но и член ряда европейских демократических организаций, из которых далеко не все симпатичны Советскому правительству. Особенно его нервирует «Амнисти интернейшенел» - Международная амнистия.
 И это ещё не всё. Господин Агиляр - внук здравствующего генерала испанской армии Пабло Алонсо Агиляра, фалангиста и махрового антикоммуниста, а Советская власть до своей кончины будет помнить примитивную истину, что яблоко от яблони далеко не падает. Правда, его дед давно на пенсии и его мысленный многолетний спор со своим младшим сыном бывшим бойцом Республиканской армии Испании Артемио Агиляром, сгинувшим где-то в бескрайних просторах России, История решила не в пользу Коммунистических идей, как ни стараются дённо и нощно это доказывать большевики. Для генерала это особенно высветилось в то время, когда разномастные коммунистические бонзы и их вороватая синекура стали греть своё ожиревшее пузо на курортах обустроенной и благодатной для человеческой жизни когда-то франкистской Испании. Именно в ней накануне Второй мировой войны разномастные коммунисты вкупе с троцкистами и предприняли последнюю попытку разжечь очередную революцию, после не удачи в Германии, Австрии, Венгрии. Одним словом, где угодно, но посеять свои гуманистические идеи в упаковке законов ГУЛАГа. С этого времени проблемы Совдепии, как дед именовал Советский Союз, перестали его интересовать…
Если спецслужбам, которые «фильтровали» прибывших на Конгресс участников, это было известно, то «пасти» его следовало надёжнее. Работа пятого и девятого отделов КГБ, которые обслуживали Конгресс, а в обычное время занимались диссидентствующей братией, на зависть другим отделам этого Ведомства, была не только не пыльной, но и совершенно безопасной. К тому же с помощью подвластной ей прессы можно было показать, что они не зря едят хлеб с маслом, поскольку ежеминутно бдят - нейтрализуют политических провокаторов и очернителей Советской  власти.
- Вот и пробдели! - не без злорадства подумал господин Агиляр и второй раз за это раннее утро улыбнулся, вспомнив переполошённую физиономию своего «пастуха», когда перед его носом он стремительно укатил на такси от гостиницы в неизвестном направлении…
 По прибытии в Москву он старался не привлекать к себе лишнего внимания чекистов Лубянки. Даже за гастрономическими деликатесами для задуманной поездки в Юрьев - Польский, которые продавались за доллары в магазине «Берёзка» на Кутузовском проспекте, поехала Мадлен.
 Он хорошо знал, что имеет дело не с шантрапою, а с профессионалами слежки и дознания. А если он желал без хлопот пробыть там два - три дня, то этих ищеек следовало сбить со следа каким-нибудь внешне правдоподобным действием. Вот его-то и придумала Мадлен, благо их номер стоял на «прослушке», которую господин Агиляр зафиксировал в первый же день приезда с помощью нехитрого миниатюрного радиоустройства японского производства в виде авторучки, которым его снабдил комиссар Бустос.
 Мадлен предложила разыграть перед «слухачами» театральный этюд, о который сам корифей театрального искусства Константин Станиславский, будь он свидетель, мог бы сказать – верю!..
 Итак, за завтраком в своём номере, в день отъезда в Юрьев - Польский, она предложила посетить писательский посёлок в Переделкино, где снимает дачу её знакомая, родственница одного известного литератора. Там же находится могила диссидента и лауреата Нобелевской премии господина Пастернака. Хорошо бы, сказала она, в знак уважения его таланта возложить цветы к его памятнику, а, следовательно, и шпильку в задницу Советской власти, не без помощи которой он безвременно убрался на тот Свет. Тем более, продолжила она, что в кулуарах Конгресса ходят слухи, что по пятницам какой-то энтузиаст – экскурсовод за небольшую плату устраивает эти поездки в Переделкино с Киевского вокзала. Хорошо бы это уточнить на месте. Так ли это.
 Когда он это услышал, то подошёл к той части стены комнаты, где была «прослушка» и громко рассмеялся.
- Ты что, Мадлен? По-моему, это ерунда, - сказал он, - точнее трёп. - Подумай сама, с какой стати у стен Киевского вокзала на виду оперативников КГБ, которые там шастают денно и нощно, какой-то чудак занимается самодеятельностью, от которой за версту несёт антисоветизмом? И потом, милая, если на его могилу начнут таскать цветы, то однажды ночью на кладбище прибухтит бульдозер и всё сравняет, - и нет ни памятника, ни цветов!
 - Но в Переделкино живут и труженики пера, преданные советской власти до мозга костей, - возразила Мадлен. - Разве не так?
 - Верно, но они не представляют никакого общественного интереса не только для публики, но даже и для самой власти, таковы её парадоксы. Не знаю, какой писатель Пастернак, но, по-моему, его роман «Доктор Живаго», всего лишь добротное сочинение, которым советская власть возмутилась лишь по причине своего хронического бескультурья и малограмотности. Другое дело его поэзия. Она очень талантлива и справедливо могла быть оценена премией. Но если ты желаешь, я после обеда съезжу к вокзалу и узнаю, так ли это. А кстати, от кого ты услышала об этом  организаторе экскурсий?
 Он увидел, как Мадлен лукаво заулыбалась, а на щеках обозначились пикантные ямочки, которые возникают у неё всякий раз, когда она принимает участие в розыгрыше.
 - Да ты знаешь этого журналиста по конспиративной кличке во времена диктатуры Салазара в Португалии, тогда он был Васко Москозо де Араган!
 - Ах, вот оно что! Этот человек не бросает слова на ветер, - сказал он, принимая с улыбкой на себя ответный пасс. - Я его помню его среди захвативших морского лайнер и тем вздыбил прессу всего мира, а чем это всё кончилось для диктатора, всем известно…
 Но прежде чем им отправиться в ресторан обедать, он вырвал из записной книжки листок и написал - «Молодец, милая! Думаю, они не сразу поймут кто такой Васко Москозо со своим Салазаром, и какое ему дело до Переделкино с его диссидентами. Попробую после обеда успеть на вечерний поезд Москва - Кинешма. Надеюсь во вторник вернуться. Крепко тебя целую!»
Мадлен прочитала, разорвала страничку на мелкие кусочки и спустила их в унитаз. Когда они покинули номер и вышли на улицу, она улыбнулась, наклонилась к его уху, и он в тепле её дыхания услышал:
- Я тебя очень люблю, дорогой мой конспиратор. Будь осторожен и пусть в твоём правом деле рядом с тобою будут Небесные силы..
Хотя он вполне профессионально воспользовался такси, но допускал, что, возможно, за ним может следовать одна из оперативных дежурных машин, а это значит, что игра, начатая с «прослушкой» должна продолжаться.
 Зная, что в случае чего шофёр такси будет допрошен, он попробовал в несколько панибратской манере внести в его уши цель своей поездки. А потому поинтересовался, как лучше всего добраться до Переделкино.
 Водитель, уловив в манере господина Агиляра человека простодушного, с лёгким юмором заявил, что мимо Переделкино - Перделкино он проезжает каждый раз на электричке, когда с Киевского вокзала едет в Апрелевку к тёще на блины, на её дни рождения или Пасху…
 Когда такси остановилось около метро, он расплатился с шофёром, а увидев милиционера, специально подошёл к нему, чтобы узнать организуются ли у вокзала по пятницам экскурсии в Переделкино. Тот ответил, что никогда об этом не слышал. А если кто здесь и кучкуется, так только самодеятельные туристы…
В это время в метро с прибывшей электрички хлынул народ, в котором он и исчез с глаз «пастухов», если такие были.
 Через полчаса он уже был около поезда Москва - Кинешма, до отхода которого оставалось каких-то семь минут. Пройдя вдоль состава, он нашёл проводника, который за деньги устроил его в купе своего вагона.
Тогда в который раз он подумал о соборности русской Нации - во благо ли она ей или нет? А если во благо, то почему он так бедственно живёт?
Что же касалось разрешения на посещение этого куска заброшенной русской земли, что всего лишь в двухстах километров от Кремлёвских звёзд, которая с 1917 года истлевала в забвении и бедности, то господа этого Отдела, непременно поинтересовались бы, - зачем испанскому гражданину шататься по грязным улицам этого захолустья? Чтобы со злорадством взирать на задрипанные дома и порушенные церкви с монастырями и лаврами? Фотографировать базарную скудность и видеть очереди за хлебом насущным? Чтобы сделать в своём блокноте пометки, что для жителей улиц Кооперативной, Пушкина, 1 Мая, Школьная, Вокзальная и всех остальных, у советской власти так и не нашлось средств даже для водопровода? Зато коромысло в сенях и уличный сортир в морозную ночь сохранили. Это что – сувенир от царских времён? Так что ли? А тогда что от советских? То же самое только минус, а вот этих минусов было столько, что и вспоминать не хочется ?
 А потому некий Чиновник, приняв это во внимание, настойчиво предложит список совсем других городов, прямо скажем, интересных во всех отношениях, в которых заграничный гость может воочию убедиться в торжестве Социализма с человеческим лицом на одной шестой суши планеты Земля.
Там будут, не оторвёшь глаз, - столицы Кавказа: Тбилиси с Ереваном, тот же Баку и азиатский красавец Ташкент с великолепным довеском в виде Самарканда. Выбирай, скажут, дорогой гость, выбирай. А вот в таких городах, как Юрьев - Польский или там какой-нибудь Пучеж, или Пестяки с Аркадаком вам делать нечего. Вас тянет туда, чтобы переспать пару ночей в городской гостинице в восьмиместном номере под храп полупьяных командировочных? Вот уж позвольте нам в это не поверить. А значит, у вас есть свой интерес? Может быть, поделитесь им с нами?
 К тому же нам известно, что вы, господин Агиляр, в своё время проживали в этом городишке со своею матушкой. Видите, мы теперь даже это знаем! Правда, совсем недолго, потому что зимой 1942 года ваша мать Дарья Александровна Окаёмова, врач городского военного госпиталя, была арестована и осуждена за шпионаж по 58 статье. Вы спрашиваете, что по детской забывчивости не помните, с какой буковкой была эта статья? А разве вам не сказали? Ах, вы не помните? Вам было в ту пору не было и десяти лет. Только десяти? Это не мало, чтобы запомнить её статью на всю жизнь. Ах, вы всё же вспомнили, но не уверены, что по этой статье полагалось десять лет без права переписки, то есть смертная казнь? Сурово, но надеемся, что было справедливо. Как не крути, а шпионаж это тебе не в кошки-мышки играть, господин Агиляр.
 Хотите, я вам дам хороший совет, - выбросите свою тайную мыслишку из своей головы, по крайней мере, здесь, как говорила ваша мамаша в Совдепии. Вот там, в Испании, думайте о нас, что хотите. Нас это не колышет ни сейчас, ни потом. Зачем вам осложнять свою жизнь? Время уже укатилось в Вечность, да и вы уже не молоды.
Но это ещё не всё. Мы знаем, что осенью 1953 года, после окончания Московского Института иностранных языков вы вновь появились в Юрьеве – Польском и работали в школе учителем. Откуда это мы знаем? Оттуда и знаем. Ответ грубоватый, но зато доходчиво. Верно?
Но вот одно пока нам неизвестно, это уже наш недочёт, - где вас чёрт носил после 1943 года и до поступления в Институт?
 Что? Это не наше дело? Напрасно так думаете. Мы тоже хотим хлеб есть с маслом и запивать его молоком со сливками, а потому если нам нужно, мы всё вывернем вверх дном. Будем, землю есть, но разыщем то, что нам нужно. А вот что вы задумали, заявившись в этот затрапезный городок, нам пока неведомо. Чёрт вас сюда занёс? Или ещё кто? Сидели бы сейчас на вашем Конгрессе и занимались бы болтовнёю о Правах человека, роли Личности в обществе и прочей словесной дребеденью.
 И всё же позвольте вам напомнить, господин Агиляр, что в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Оказывается, и это вы знаете?..
 С того осеннего промозглого вечера, когда он навсегда отбыл из России, он повидал много городов Мира. В одних он жил подолгу, в других только проездом, чтобы пообедать или заправить автомобиль бензином. Порою, он их видел из иллюминаторов лайнеров или скоростных экспрессов. Разноязыкие, они между тем казались ему совершенно одинаковыми, по крайней мере, в Европе и Америке.
Конечно, определённый антураж создавал окружающий ландшафт - горы, леса, моря и океаны, но это другое дело.
 Это были, по большей части, уютные и чистые городки, в которых люди рано ложатся спать, чтобы рано утром отправиться на работу. Скажем, что общего между прокалённым Солнцем и иссечённым, как чёрной ваксой короткими полуденными тенями Толедо и немецким Гейдельбергом? Когда на восходе солнца сначала выплывают из тумана прозрачные контуры замка расположенного на холме. Потом красная черепица крыш домов, прижавшихся к набережной реки, с уснувшими на ночь на ней автомобилями, а чуть позже арочный мост, под которым безмолвно плывут баржи и катера и только потом, окружающие город лесистые горы, в которых и дотаивают остатки утреннего тумана?
 Со временем, в его сознании они слились в какую-то одну город-точку, через которую согласно геометрии Эвклида, можно было провести бесконечное число прямых линий. Как неких дорог, любую из которых он мог всегда выбрать для себя. Но он также знал, что по тем же законам великого геометра через две точки могла пролегать только одна прямая. Вот этой второй точкой для него и был этот тихий и забытый на суздальской земле древний город России Юрьев - Польский.
 Эта невидимая глазу прямая неизменно соединяла в его душе этот русский град с любым, в которых он бывал от мыса Нордкапа до Гибралтара. Он не мог себе объяснить почему, сидя где-нибудь на берегу Бискайского залива, помимо своей воли, сквозь рокот волн и кисею опускающегося с небес дождя, он мог ему явиться в червонном золоте кленового листопада, с плавно плывущими в белесой голубизне осеннего неба курлыкующими журавлями…
 Была в этом и другая особенность. Он никогда не мог оживить его голосами жителей, той мягкой, чуть «окающей» речью.
 Казалось, что этот город, заложенный почти одновременно  с Москвою, существует вне судеб людей, создавших его и превративших свою землю обетования за прошедшие семьдесят лет в какое-то временное пристанище...
 Карлос взглянул ещё раз на часы и подумал, что от вокзала до центра города, не спеша, можно будет дойти и за полчаса. Только зачем? Следовало всё же подождать хотя бы восхода Солнца. Сидеть в зале вокзала ему не хотелось, и он, оглядев ещё раз перрон, увидел на фасаде вокзала рядом с висящим на стене колоколом деревянную скамейку, к которой и направился.
- На ветерке и вздремнуть можно, - подумал господин Агиляр, удобнее усаживаясь на скамью, влажную от ночной росы, и плотнее запахивая куртку.
 С удовольствием, откинувшись на изогнутую спинку скамьи и закрыв глаза, он вслушивался в звуки приближающегося рассвета. После душного вагона, в котором он провёл полвину ночи, теперь было хорошо и уютно. С востока, из-за горизонта, прорываясь через тёмные тучи, начал всплывать оранжевый диск солнца, и от его тёплых лучей, которые нежно касались его лица, на него начала наползать сладостная дрёма. Чтобы ей не поддаться, он решил вспомнить, что он может сегодня увидеть, когда через час отправится на свою экскурсию. Точнее в начало той реки, которая есть его жизнь…
 Как всякий разумный человек, он понимал, что за эти минувшие десятилетия в городе могли произойти большие перемены, но он полагал, что многое могло сохраниться из того, что тронуло бы его память и радостью, и печалью...
Прибыв сюда с матерью лихою осенью 1941 года, он и не заметил, как его детская душа, не без её влияния, заворожилась дремлющей вековою таинственностью города, его какой-то отстранённостью от надвигающейся на него Войны.
Казалось, что город давно жил своею только ему понятной и скрытой от человеческих глаз жизнью и теперь взирал глазами-бойницами Кремля на бесконечные вереницы беженцев с Украины и Белоруссии, Латвии и Литвы в основном женщин и детей, чудом избежавших танковых «клещей» немецких генералов Готта и Гудериана. Лишь подростки, как единственные оставшиеся мужчины, тянули под уздцы смертельно усталых лошадей, впряжённых в телеги, на которых среди нищего скарба ютились малые дети да больные старики.
 Суровые лики Святых на храмах, чудом не замазанные коммунистами, как и сотни лет назад, взирали на эту бесконечную серую реку скорби славян, которая протекала через город, оставляя на её берегах покойников и погибающих от истощения лошадей и скотину. Возможно, что эти фрагменты его первых впечатлений со временем могли исчезнуть из его памяти, если бы его мать, не пожелала приблизить своего сына к истории своего народа…
 Когда после дежурства в госпитале у неё было время, а погода была сносной, они отправлялись на прогулку по городу. Самыми интересными были путешествия по земляному валу, окружающему кремлёвскую стену. Вал был несколько выше его стен, и потому с него было хорошо рассматривать и Михайло - Архангельский монастырь с его подворьем и сам город с его многими церквами.
 Прогуливаясь по тропинкам земляного вала, поросшего гусиною травою, она ему рассказывала о святых, именами которых назывались Храмы. О татаро-монгольском нашествии на русские земли. О её городах, которые, сгорая дотла, не желали сдаваться врагам, а оставшиеся в живых жители, а их было очень и очень мало, потом вновь брали в руки топоры, чтобы в который раз поднимать их из руин и пожарищ.
 Юрьев-град тоже не был исключением. И поныне в древнем пепле его можно было отыскать и наконечники татарских стрел, медные бляхи конской сбруи, почерневшие «таньги» с профилями сгинувших в вечность владык, которые ребятня таскала в своих дырявых карманах…
 То ли мать ему слишком образно рассказывала о древней истории, то ли это так сложилось в его голове, но со временем все эти сведения для него стали приобретать музейную прелесть и даже показалось, что он сам стал её хранителем…
 Последующие годы его жизни, та оглушающая яркость иных континентов планеты и других древних городов Мира, должны были бы начисто стереть воспоминания об этом забытом Богом городке, живущим более восьмисот лет под этим нежарким северным небом или хотя бы притушить живую плоть его воспоминаний, превратив их в некий сон. Но этого не произошло. А потому, находясь где-нибудь на берегу океана, слушая гул прибоя и крики метущихся над его волнами чаек, бездумно вглядываясь вдаль, где серая пелена неба соприкасалась с водою, он мог вдруг вспомнить свой городок-музей. Тогда возникало щемящее желание отправиться туда и лучше одному, чтобы проверить всё ли там на своём месте, и не утеряла ли что-то его память или не разрушило время...
 Ему было известно, что этот кусок кондовой Руси с его ржаными и овсяными полями в обрамлении белой кипени гречишного раздолья вперемешку с голубым цветением льна и жёлтой сурепки, давно стёрт с экономической карты Совдепии. В этом не было ничего удивительного. Это естественно вытекало из самого факта существования коммунистической Диктатуры, которая радела не о народах великой страны, что было скучно и не интересно, а о своей личной власти и благоденствии Всемирного Пролетариата в веках, пусть даже и на словах.
А коли так, то город Юрьев - Польский, как и великое множество таких же русских городов и городков, был обречён на неизбежное разрушение, причём, хуже татаро-монгольского, после которого уже не останется тех, кто возьмёт в руки топоры, мастерки и лопаты, чтобы поднять их из порушения.
Понимая это своим разумом, он всё же не желал с этим мириться и, отдаваясь своим детским грёзам, превращался не то в строителя, не то в реставратора, мысленно отправляясь в город своих воспоминаний. Конечно, это была лишь игра воображения, но она ему нравилась. Там он мысленно белил кружева оконных наличников, за которыми перед белоснежными занавесками на подоконниках красовался пунцовый бархат цветущих глоксиний, атлас алых амарилисов или бальзамина.
Он не любил крыши домов, крытых замшелой дранкой, блистательную выдумку нищего народа, а потому безжалостно её сдирал и крыл дома железом, а потом уже их красил розово-коричневым суриком, а то и ярь-медянкой в ярко зелёный цвет. Приходилось ему подправлять и штакетники палисадников, за которыми багрянцем расцветали стройные стебли розовой мальвы, тёмно-синего аконита, белоснежная кипень духовитого жасмина – чубушника или жёлтой акации.
 Образив улицы, он мысленно приступал к побелке стен Кремля и Храмов, с которых за многие годы непогода смыла побелку, обнажив красную плоть кирпича. Он позолотил бы и купола Храмов, да не знал, как это делают, а потому они так и остались в его памяти как побитые воинские шеломы, увенчанными золотыми крестами, как символы коммунистического лихолетья.
Он не знал, откуда у него бралась эта красивая бредятина. Может действительно, романтичный настрой души его матери, как прощальное эхо, достался ему в подарок?..
 Мама, проходя с ним через низкие ворота надвратной церкви, в заросший травою двор монастыря, из которого уже давно исчезли все следы человеческого обитания, говорила ему:
- А что, Антон, давай  следующей весной посадим здесь яблони, а то кругом одна полынь да чертополох, их даже козы не едят? Придёт время, и яблони зацветут. Представляешь, как это будет красиво!
 Он спросил её: - А сколько будем сажать?
- Три деревца - от имени нас!
- Это значит от тебя, меня и папы? - спросил он её. - И это получится?
- Ну, почему же нет, - ответила она, ласково потрепав его ладонью по голове. - Конечно, получится. Ведь Бог троицу любит, - добавит она с улыбкой.
 На следующую весну они ничего не посадят, потому что у него уже не будет мамы.
 Но однажды он всё же исполнит её желание, когда вернётся на короткое время в этот город, чтобы учить немецкому языку ребятишек. Тогда в центре монастырского двора он посадит не три яблоньки - антоновки, а четыре. Четвёртую в память о тете Марии, такой непохожей на его маму, но заботой, которой сохранилась его жизнь на Земле. И всякий раз, когда он смотрел на чёрное усыпанное звёздами Небо, ему чудились её глаза чёрные, как небо Палестины, которое тогда ему ещё не довелось увидеть.
 И хотя каждое деревце он привязал к белому столбику кумачовой ленточкой, - это не спасло их от гибели. То ли их сжевали козы, которых здесь пасли, то ли срезали косою, когда ради сена окашивали полянку. В этом не было вины животных ...
- Подберите ваши ноги! - услышал он довольно грубое обращение и открыл глаза. Перед ним стояла невысокая, плотного сложения женщина в ярко оранжевой матерчатой безрукавке, одетой на видавший виды форменный пиджак железнодорожного служащего. Она остро вперилась в него глазами и, как показалось господину Агиляру, несколько отвлечённо заявила:
- Ишь, ты! Сколько, паразиты, налузгали семечек. Не выгребешь! И урная рядом, а им хоть бы что. Культурные все стали, мать их дери, прости меня, Господи!
Она нагнулась и несколько бесцеремонно, задевая за его подогнутые ноги, начала шуровать метлою под скамейкой, выгребая оттуда всякий мусор в виде бумажных стаканов, со звоном пары пивных бутылок и шелуху от семечек.
 - Ноги, ноги-то задерите выше! Или непонятно? – раздражённо сообщила она ему.
 Господин Агиляр после своих грёз ещё не совсем ощутил реальность окружающего его мира. Поэтому не встал, а нелепо задрал свои конечности, глядя на согбенную спину женщины, предназначенной по неписанным железнодорожным обычаям страны Социализма с человеческим лицом, перемещать пудовые железнодорожные шпалы и забивать в них кувалдой костыли.
 Определённо, уже с утра она была чем-то раздражена. Это прямо светилось на её лице, когда она распрямилась и неприязненно посмотрела на господина Агиляра. А он не нашёл ничего лучшего, как спросить, да ещё с улыбочкой:
- А вы, мамаша, что-то уже с утра не в духе?
Сказал, для не выспавшегося человека, даже миролюбиво, как бы дал тему для разговора, а может и знакомства. На это она незамедлительно ответила:
- Я вам не мамаша! Тёща тебе мамаша, понял.
 Она саркастически засмеялась и добавила:
- Домой, что ли не пустили?
 - Причём тут дом, - ответил он. - Я с поезда - приехал и теперь отдыхаю.
- Ах, вот оно что?! Значит, приехали, вылезли из вагона и решили подремать? Здорово это у вас получается! А я так скажу - пьянствовать да кобелировать надо меньше, тогда и домой пустят, и врать не надо про поезд! А то, видите ли, с поездом приехали и теперь отдыхаем. Умаялись, значит?
 Опираясь на метлу, как бы отдыхая, она стояла над ним, и в её улыбке мерцало скрытое торжество провидицы.
 - Тут вчера уже сидел один такой. Тоже с поездом прибыл, дрых всю ночь вот на твоём же месте, и только перед кинешемским скорым уполз куда-то. Хорошо, что ещё скамейку не облевал и на том спасибо, а его матерщину уже и в счёт не беру, - сказала она, глубоко вздохнула и начала совком собирать мусор в пластмассовую бадью.
 При всей хамоватости её реминисценции эта женщина господина Агиляра определённо заинтересовала.
 - А почему вы считаете, что на скамейке должны сидеть непременно неудачники семейной жизни или, как вы хорошо заметили, любители кобеляжа и пьянства?
- А то, как же? Если ты, к примеру, приехал, так иди домой и нечего здесь прохлаждаться. А если ты командировочный, то валяй по быстрому в «Дом колхозника», пока там не все койки в коридоре заняты!
 Опираясь на метлу, она присела на край скамейки.
- И часто у вас при вокзале ночуют такие персоны? - миролюбиво спросил он её.
- Это пьяницы, что ли?
- Ну, хотя бы они.
- Часто! - ответила она. - Какая с ними жизнь. Почитай драма выходит похуже иной киношной. Здесь отоспятся и обратно домой, мол, принимай меня Маша - Глаша, я теперь чист как стёклышко. А какой от него толк бабе? Манекен манекеном! Если только портки его стирать! Да на него сермяжного зенки свои таращить? Так на это не всякая баба сподобится.
- А что в городе много пьют? - спросил он её, стараясь отвлечь от семейных проблем.
- А когда мало пили? Я и не помню, - ответила она и замолчала.
 Она продолжала сидеть на скамье, когда лучи солнца прорвались через поредевшую осеннюю листву тополей и осветили её оранжевую форму, оттенив на ней масляные пятна.
- А я смотрю, вы нездешний, что ли? - спросила она с подозрительностью, впервые внимательно взглянув ему в лицо.
 - Почему так решили? - спросил он и улыбнулся её проницательности.
 Она усмехнулась.
- Да по одежде видать, а потом, …- она замялась и смущённо добавила, - от вас одеколоном пахнет.
- Вы угадали! - ответил господин Агиляр с улыбкой. - Давно, очень давно я здесь жил и даже успел поработать учителем. А теперь случай подвернулся, я и решил навестить своих дружков.
-Ах, вот оно что? Тогда всё понятно.
 Он не отвёл от неё своего взора и теперь, рассматривая её лицо, отметил, что в недалёкой молодости она была определённо скуластенькая, кареглазая чернобровая милашка с красивым абрисом полноватых губ и ямочками на щеках..
- Может, и я у вас училась? - несколько кокетливо поинтересовалась она.
- Очень возможно.
- А в какой вы школе работали? - продолжила она свой допрос.
- Да во второй городской.
- Тогда нет! Я семилетку-то здесь при станционном посёлке окончила.
 Пока они разговаривали, её лицо как-то разгладилось и помолодело. Возможно, воспоминания детства дали ей то тепло, к которому в обычные дни по трудности своей жизни ей не удаётся припасть.
- А вы, значит, здесь при вокзале трудитесь? - спросил он её после некоторого молчания.
- Да вот приходится. По молодости работала в путейской бригаде, потом врачи обнаружили опущение внутренних органов и по болезни прописали инвалидность, а как жить на нищенскую рабочую пенсию? Вот при вокзале и подрабатываю.
 Она помолчала, а потом продолжила:
 - Работа нетяжёлая. С утра подмету, мусор уберу и потом ещё немного, но уже к вечеру. Зарплата так себе, но всё же!
- А дети-то есть у вас, - спросил он её, обойдя на всякий случай вопрос о муже.
-А...! Что дети, - ответила она, и по её интонации он понял, что об этом её лучше было не спрашивать.
- Вы надолго сюда?
 Он удивился её переходу с «ты» на «вы».
 - Да нет, - ответил он. - Хочу вечерним поездом вернуться в Москву.
 - Желаю вам встретить дружков, - сказала она, поднимаясь со скамьи и беря за верёвку бадью с мусором, - только вряд ли вы кого увидите.
- Это почему же? - искренне удивился господин Агиляр.
- А сколько лет вы здесь не были?
 - Да лет тридцать.
Услышав это, она сокрушённо покачала головою.
- Ну, вы даёте!
- Почему вы так считаете? - насторожено поинтересовался он.
- Да не живёт сейчас русский мужик, не живёт. Вот бабы, куда ещё ни шло, а мужик нет!
 И в подтверждении этого даже цыкнула зубом.
- Считай, хорошо, если до сорока лет дотянет да бабу хоть раз обрюхатит и на том спасибо, а то и в тридцать упакуется. А если кому пятьдесят или там шестьдесят лет, то эти у нас считаются кавказскими старожилами. У нас жизнь обламывается всё больше по пьянке или по технике безопасности. Вот на той неделе молодого парня, сцепщика вагонов, хоронили. Выпивши на дежурство вышел. Маневровый машинист и не заметил, как он с подножки под колёса сорвался. Пока туда, пока сюда - и изошёл кровью.
Кому какая судьба на роду написана, - кто под автомобиль сподобится, кого мотовило искромсает или по любовной ревности с перепоя топором рубанут - у нас и такое случается.
 Она замолчала, как бы размышляя, что ещё следует сообщить этому гражданину, а потом добавила:
- Да вы зайдите на любое кладбище, что городское, что деревенское и сразу всё станет ясным - плохо русскому человеку на его же земле! Не живётся. Вроде, как бы сам себя сжирает. Беда ещё в том, что в городе для молодёжи нет работы, а должность разнорабочего для парня - это пьянка. Денег нет, а жить надо. Вот и пойдут под этим делом на станцию, - она жестом показала это дело, - вскроют товарный вагон, а в нём окажутся арбузы или кастрюли - вот тебе и пять лет тюрьмы.
 Вернётся он оттуда блатарём с наколочками, а это, считай, первый претендент на отходную. Жаль их конечно, а вот как быть, не знаю. У нас кто по сноровистее, те сразу в Иваново или в Москву на стройки, в лимитчики, а то и в Кремлёвскую охрану могут попасть. А те, кто в дальние республики подались, аж до самого океана, то оттуда на родину возврата уже не будет. Вот так и живём.
 Она уже подняла свою бадью, у которой вместо ручки была привязана замызганная верёвка и уже вроде бы и пошла, а господин Агиляр вдруг её спросил:
- Скажите, а как вас звать?
- А зачем вам? - удивилась она.
- Не знаю. Может, вы мне чем-то приглянулись.
Она улыбнулась.
- Ох, уж мне эти мужики! А? Просто спасу нет! Ну, Людмила я, Курзенкова! Что дальше-то?
- Да ничего. Просто хочу вам, Людмила Курзенкова, пожелать доброго здоровья и удачи в жизни.
- Ну, наконец-то! Хоть один на это сподобился, - сказала она, тихо засмеялась и пошла не оборачиваясь…
И подумалось ему, что ей пришлись по сердцу эти обыкновенные слова чужого человека. Он смотрел ей вослед, видел, как она несла свою бадью, которая била её по ноге, отчего ей приходилось несколько кособочиться. Глядел до тех пор, пока её оранжевый силуэт не исчез за станционным туалетом…
 Угрюмо урча и попыхивая голубым дымком, мимо вокзала прогромыхал тепловоз, обдав перрон жаром своего железно-мазутного механизма, после чего его сонная благодать полностью исчезла.
- Хорошего понемножку, - подумал господин Агиляр, - пора топать в город.
 Он представил, как сейчас выйдет на маленькую пристанционную площадь, мощёную бутом, с тенями от столетних тополей, откуда и начнётся дорога, которая, как река, и понесёт по его памяти.
 Сначала Вокзальная улица поднимется на взгорок, на гребне которой слева от дороги будет стоять дом под кроной серебристого тополя под номером тридцать четыре, выкрашенный в тёмно-вишнёвый цвет, в котором когда-то жил дружок его детства Арсений Колокольцев. Потом через полкилометра, не доходя до заводика с кличкой «Шестой номер», она изогнётся знаком интеграла, чтобы пройти мимо его высоких и всегда грязных окон.
Вот напротив него и будет тот бревенчатый двухэтажный дом, обитый тесиной, давно потерявшей цвет сосновой доски и ставший серым от проливных осенних дождей, в котором в кровавую годину начала Войны он недолго жил со своею мамой.
 Перед ним он молча постоит. Кто знает, может, её молодая душа из астральных Небес будет смотреть на своего уже поседевшего сына и плакать от радости, что он есть на Земле и ещё оттого, что ей так и не посчастливилось видеть его взросления? А потом? Потом мужчина, к которому приближается шестой десяток лет, мысленно возьмёт её, как девочку, за руку и они пойдут к Храму Святого Георгия, мимо которого в древние времена конница хана Батыя с гиканьем и воем саранчою устремлялась на разграбление русских земель. Но наступало время, и этот белокаменный Храм в своём таинственном разбросе каменной резьбы вновь поднимался из каменного крошева и пепла, а лики Святых заступников вновь оставались свидетелями кровавых поражений и не менее кровавых побед Руси. Этот город горел, почти сравнивался с землёю и опять отстраивался.
 Он знает, что спросит его молодая мама у своего уже умудрённого годами сына:
- Так кто же теперь этот русский народ? Разоритель своей земли или Накопитель её богатств? А если Накопитель, тогда почему с рабским равнодушием позволяет Власти отправлять под нож тех, кто умеет изобретать, хранить, копить и строить? Может, поэтому так вольготно прорастает русская земля серым чертополохом воровской чиновничьей властью и ненаказуемым казнокрадством? Ибо давно ничего на русской земле не бережётся, ничего не жалеется, а пуще всего разворовывается и уничтожается А с некоторых пор слова «Польза, Честь и Достоинство» стоят меньше крика кукушки в весеннем лесу, потому что нет Главного слова, которое государственная власть давно выбросила из своего обихода - Совесть, превратив его в плевок, плевок в лицо Народа!
Ибо только она, Совесть не позволяет создавать Законы, по которым наглый вор и казнокрад, живущий за трёхметровым кирпичным забором в трёхэтажном особняке, или в купленных виллах на лазурных берегах Средиземного моря, может считаться честным и порядочным гражданином России…
 Господин Агиляр поднялся со скамейки, удобнее приладил на плече походную сумку, и уже пошёл, но тут опять ему на глаза попался колокол. И от вида этого знакомого с детства предмета стало на душе удивительно хорошо. Может ещё и потому, что сентябрьское Солнце поднялось высоко и теперь щедро пригревало землю своим прощальным теплом, а может, колокол материализовал в его памяти нечто ему милое.
 Он подошёл к нему и, взяв в ладонь его холодный чугунный язык, несильно его качнул и стал вслушиваться в его чистый голос. И пока этот звук проплывал над перроном, он вспомнил, что когда-то давно, так давно, что это уже казалось сном, он рассказал своему дружку Арсению Колокольцеву одну байку, что если вот так ударить в колокол и назвать имя человека, то где бы тот не находился, обязательно вспомнит о тебе. Так господин Агиляр улыбнулся, вспомнив эту наивную детскую фантазию.
- Ну, что же, поверим в это, - сказал он про себя. - Если так, то где ты, Арсений?
 И он повторно качнул язык. Колокольный звон теперь был слышан даже на привокзальной площади.
- Очень интересно?! Да!? - услышал он за своею спиною голос женщины.
 Господин Агиляр обернулся. Перед ним стояла дежурная по вокзалу, а может и его начальник. Непомерно высокую причёску залихватски венчала малинового цвета фуражка.
- Извините! - сказал он. - Извините!
- Я смотрю, уже в летах, а всё ещё не наигрались? Песок скоро будет сыпаться, а мы всё, как дети? - сказала и пошла дальше в конец платформы, неся в руках полиэтиленовый пакет с рекламой мотоцикла «Хонда», изображающей на коленях рокера полуголую красотку в кожаных шортах…
 Он вышел на маленькую площадь. Пристанционный посёлок уже ожил, о чём ему с надсадной радостью сообщили разноголосо перекликающиеся петухи, а на вокзал стали прибывать пассажиры, одни с вещами, другие налегке.
На противоположной стороне площади, обходя привязанную к забору лошадь, по гогатывая чинно прошествовали гуси. Неожиданно откуда-то потянуло запахом горячего хлеба. Он огляделся и увидел знакомый магазин  с покосившейся вывеской «ОРС», что означало - Отдел Рабочего Снабжения, а рядом крытую полуторку, из которой на лотках парень выгружал хлеб. Запах был так аппетитно заборист, что господин Агиляр решил дождаться окончания разгрузки и купить буханку тёплого хлеба, правда, непонятно зачем, но подумал, что если для ощущения аромата Жизни существуют запахи цветов, то почему для этого не использовать свежий хлеб, да ещё с хрустящей корочкой! Ему вдруг захотелось своими руками ощутить его теплоту, и он в который раз удивиться странному и таинственному физиологическому феномену - воздействие запаха на пробуждение давно забытых воспоминаний.
Он увидел на его длинных дощатых ступеньках магазина сидящих женщин с самодельными холщовыми сумками. К ним подошла их товарка и спросила:
- По скольку буханок сегодня будут давать?
Кто-то ответил, что привезли лотков меньше чем вчера, может, по паре буханок и отоварят.
- По газетам да радио, вроде, урожай хороший собрали, а с каждым разом всё хуже  и хуже с хлебом, - ответила она. - Мне и четырёх-то мало.
- А мы ещё не везде в Африке за наш труд Социализму построили, - гнусаво пропела дряхлая старуха с лицом серым и морщинистым.
Не дожидаясь ответа на свою политизированную реплику, она настырно порекомендовала:
- А ты становись, Марья, первой. Пока народ не навалился сверх меры, ты и проси четыре. Зинка-то, чай, знает, что у тебя пятеро ртов их ждут.
- Да как-то неудобно, Платонида! Всё просишь, да просишь, за свой же труд, как нищенка. Стыдно!
- А чего тебе стыдиться? - продолжила старуха. - Это пусть они там, в Кремле, стыдятся
 И Платонида простёрла свой скрюченный перст в сторону Москвы.
- Ты, чай, берёшь не свиней кормить, а будущих строителей Коммунизмов во всём Мире и его защитников. Нешто ты не видела в газетах физиономии наших кормильцев? У всех только одно выражение – сыт!.
 Все засмеялись.
- А чего им стыдиться! - встряла в разговор другая женщина, похожая на учительницу. - Они, как говориться, сраму не имут.
- Да бросьте, бабы, попусту языки чесать. Нешто мы кому нужны? Радуйтесь, что голода и войны пока нет, и за то Партии должны сказать спасибо…
 Шофёр, молодой парень, который выгружал хлеб, вышел из магазина и радостно скомандовал:
- А ну, кормилицы, в шеренгу по одному - становись!!!
 Женщины поднялись со ступенек и стали послушно выстраиваться в очередь. Парень, приоткрыв дверь магазина, задиристо крикнул:
 - Зинка!!! Открывай ворота, взвод идёт!
И он распахнул дверь.
- Шагом… марш, к прилавку! - скомандовал парень.
 Но его доброхотный манёвр не удался. В дверях появилась Зинка, упитанного вида молодуха, держа мешок из-под муки, и никого не стесняясь, хлобыстнула им по его голове, отчего черноволосая шевелюра парня разом поседела.
- Ты что? Ты что?! - заорал он, защищая от мешка голову руками. - Шуток, что ли не понимаешь? Клуша ненормальная!
- А ты, Стёпка, не командуй, когда мне открывать ворота! Ишь, ты какой! Ты бибикалкой своей командуй, - и почему-то выразительно посмотрела на его брюки. - Здесь я сама разберусь, когда мне открывать - закрывать.
 Сказала и нервно кляцнув щеколдой, захлопнула за собою дверь магазина,
Парень начал отряхиваться от мучной пыли.
- Вот дура! - обратился он за сочувствием к притихшим женщинам. – Совсем шуток не понимает.
Все промолчали.
Шофер спустился по ступенькам, сел в машину, пару раз лязгнул сцеплением и укатил по Вокзальной улице в город.
 Господин Агиляр ещё раз посмотрел на понуро дисциплинированную очередь женщин, и ему расхотелось покупать хлеб, и он отправился в город...
 Поднявшись в гору по асфальтированной дороге, он не увидел больше дома, где когда-то жил его дружок Арсений Колокольцев. Но уже не было и соседских - Бакеевых, Исаевых, Зузановых, Тарасовых, Ермолаевых и Ильичёвых, где обитали дружки его детства. Почему-то вспомнилась из этой ребячьей компании единственная девочка Линка, которая была заводилой их мальчишеских игр. По памяти восстановил дом Колокольцевых с тремя развесистыми  вётлами у ворот и  тополем во дворе, в тени которого они с приятелями листали иллюстрированные журналы царских и советских времён.
 Всего этого уже не было. И только чудом сохранившаяся берёза в палисаднике, которую перед окнами дома когда-то посадил Иван Иванович Колокольцев, дедушка Арсения, теперь стояла отчуждённо и позабыто. Земля, на которой когда-то обитал дом Колокольцевых вместе с садом и огородом, теперь проросла полынью и чертополохом.
 Он даже остановился от возникшего в нём даже не огорчения, которое может со временем и позабыться, а от горечи неизбывной печали. Когда-то её развесистый ствол был удобно безопасен для детского лазанья, а выросшая на тощем придорожном суглинке она за минувшие десятилетия не очень подросла.
 Антон сошёл с дороги и, подойдя к ней, приник к её шершавой коре щекою.
 ; Ну, здравствуй, милая, ; тихо сказал он, ; вот и я к тебе пришёл.
 Он поднял голову и увидел знакомое плетение ветвей, которое позволяло ему и Арсению ловко подниматься к её вершине и, расположившись в её ветвях с высоты рассматривать жизнь железнодорожной станции, а за рекой и большим хлебным полем, село Кузмадино. Ветер качал плакучие пряди её ветвей. Тогда им казалось, что они сидят высоко-высоко на мачте корабля, плывущего по морю.
 Ощутив в этом живом существе какое-то щемящее одиночество и предстоящее расставание, он обнял её ствол с той мерой любви и печали, какое приходит к человеку, как запоздалая  благодарность за когда-то сделанное ему добро. Её реальная плоть, которой сейчас касалась его рука, вернула его память к тем уплывшим навсегда брегам детства, отчего и потеплели его глаза. Он хотел на память оторвать кусочек веточки, но не мог дотянуться до её ветвей,  а потому аккуратно отщипнул кусочек коры и, завернув, убрал в бумажник. 
 – Интересно, - подумал он, - а можно вспомнить голоса его дружков, которые жили в этих домах?
Голоса не вспомнились. Они остались навсегда в солнечном мерцание ушедшего Времени, а вот их лики в его памяти сохранились. Но что странно – они всегда ему вспоминались только улыбающимися…
 – Наверное, так и должно быть,  – решил он, ; это же детство, а то, что была Война, так что из того? Поэтому победили, а вовсе не потому, что запуганным народом правил людоед в чине генералиссимуса…
 Он остановился и посмотрел вдоль улицы. Тех деревенских изб, из которых когда-то состояла Вокзальная улица, с палисадниками, в которых по осени рдели гроздья рябин и доцветали купы мальв и синего аконита, а по весне из них тянуло дурманящим ароматом цветущей черёмухи или жасмина, уже почти не осталось. Вместо них возникли пустыри, заросшие крапивой, пустырником и две сборные пятиэтажки..
- То ли ещё будет, - подумал он про себя.
. По сути, сегодня ему предстояло просмотреть фильм-ретро. И просмотр состоялся, разве что за некоторыми исключениями, но они уже не в счёт. Но его худшие ожидания не подтвердились…
 Дорога привела его к тому дому, из которого однажды навсегда исчезла его мама. Увидев памятное ему на всю жизнь дощатое строение цвета пепла, он почувствовал как горлу подкатил комок. А когда подошел к нему ближе, то не поверил своим глазам. Это была реальность в стиле лучших фантазий Рея Бредбери.
 Оказалось, что здесь ничего не изменилось. Как будто он ушел отсюда вчера вечером, а не более тридцати лет назад. А что могла сделать разумного власть за шестьдесят лет в богатейшей стране Мира над которой не заходит Солнце для лучшего обустройства жизни человека? Да много чего, коли  рабочая сила была дармовая и безропотная. Хотя бы провести дороги к посёлениям и их газифицировать, благо среди болот Сибири обнаружено уйма газа.
 Зато при строительстве атомных электростанций их конструкции удешевили так, что когда рванул «Чернобыль», последствия радиации оказались равными двумстам пятидесяти атомным бомбам Хиросимы. И здесь Советский Союз остался тоже чемпионом, но по катастрофам: в музее Мира Хиросимы японец экскурсовод, рассказывал ему, что через несколько дней после этой жуткой бомбардировки город снова стал снабжаться электроэнергией, а в его окрестностях уже ходили троллейбусы. А вот к саркофагу над Чернобыльской АЭС да и городу Припять, что в Украине в ближайшие тысячелетия ближе чем на двадцать километров лучше человеку не подходить. Почему так? Потому что в Чернобыльской АЭС в атмосферу ушла радиация от горения  2500 тонны урана с графитом, а не по два килограмма, как при бомбёжке Хиросимы и Нагасаки…
Озеро Байкал, единственный невосполнимый планетарный символ чистоты воды, власть приспособила под ядовитое производство целлюлозы для писчей и туалетной бумаги. А кто поручится, что однажды при очередной глупости его не зальют нефтью, отправляемой по трубопроводу в «дружественный» Китай в обмен на ширпотреб для бедного народа России?
 Или вот, всё чешется -  не повернуть ли северные реки России вспять - в Азию! А что такого? Не бесплатно, а за деньги! Ну, окоченеет после этого северные море без тёплой воды Оби, а последний снег в Архангельской или в какой-то Вологодской губернии будет дотаивать в конце  июня! И это далеко не полный мартиролог порушения чиновной безмозглой властью российской земли и её Природы…
 Зато теперь, как и во множестве других русских городков, до которых так и не дошла забота Советской власти, тишь и благодать. Во дворе та же колонка, из которой, как и сорок лет назад, капает на землю вода, в углу двора тот же коммунальный сортир с продранной крышей, тот же покосившийся бревенчатый сарай, в котором жильцы хранят свои дрова на зиму. Всё осталось на своём месте, даже перекошенная наружная дверь в подъезде - та же.
 Он решил взглянуть на дом со стороны проулка, куда выходило  окно их бывшей комнаты…
 Читатель полагает, что господину Агиляру захотелось посмотреть, а живёт ли кто там? Нет, не за этим. Сейчас он загадал: если на подоконнике будет стоять цветок, тогда в городе его будет ждать удача, а если нет, то... Как ни странно, этот мистический вымысел сейчас имел для него особое памятное значение…
 Когда они здесь жили, то мать как-то принесла из госпиталя посаженную в консервную банку цветущую герань. Смотри, сказала она ему, какую красавицу нам подарили. Только вот жалко, что она красная! Мне бы хотелось ; белую!
- Ну, и что? - ответил он ей. - Мы и белую герань непременно раздобудем,  верно, мама?
 - Ну, конечно, и её тоже.
 Он помнит, что этот цветок так истово и живописно цвёл той хмурой и слякотной военной осенью 1941 года, как будто хотел доказать своим новым хозяевам, что он очень хороший и разве его вина, что он оказался красным?
 И только уже потом в те три дня, когда он остался один в нетопленой, замороженной комнате, всё ещё надеясь на возвращение мамы, этот цветок, стоящий на подоконнике, погибнет от холода…
 Поначалу, потрясённый её исчезновением и свалившимся на него одиночеством, он не обратит на него  внимания. И только когда будет навсегда уходить из этого дома с хмурым оперуполномоченным, то, обернувшись на прощание, увидит, что его хрупкие веточки в комнате спалил мороз...
 Он зашёл в проулок и поднял голову. Перед белой занавеской, на подоконнике в глиняном горшке сочно топорщился разросшийся столетник, к которому прислонился цветущий бальзамин.
 - Просто чудеса - сказал вслух господин Агиляр. - Чудеса!
 И счастливо улыбнулся. - Вы что-то спросили? - обратился к нему прохожий, который выходил из проулка с вёдрами на коромысле.
- Да нет! Это я так, про себя!..
Господин Агиляр понимал, что спустя три десятилетия вряд ли он может найти какие-либо сведения о своей пропавшей матери. Надеяться на это было бы слишком наивно. И, тем не менее, подспудно это желание в нём жило всегда и жгло душу.
 Этот город, по которому он шёл в этот ранний час, когда-то в его сознании давно  превратился в подобие палехской миниатюры. Не раз он являлся ему во сне и тревожил душу. Он не мог понять, в чём была причина. В этом не было «тоски по Родине», ибо его родиной по документам считалась Испания. Тогда вопрос: почему помимо его воли он волновал его? Не потому ли, что его мать была русской, которая научила его языку и Истории своего народа? Или всё это аукнулось в нём по каким-то иным законам биологии?
 А может, знай, что он может сюда приехать, когда захочет, было бы всё по-другому, и он не вспоминал бы его с такой острой ностальгией? Возможно и так. А то, что он неожиданно получил визу для приезда в Советский Союз, было для него некой загадкой. То ли КГБ обмишурилось, то ли, наоборот, у него были на него какие-то виды. Во всяком случае, после его самовольного появления в Юрьеве – Польском, его въезд в Совдепию будет заказан до её скончания. И если он хочет что-то узнать о матери, то времени у него в обрез. Значит, следует действовать расторопно и тут уже не до воспоминаний.
 Первое, что нужно сделать, это найти людей, которые могли что-то знать о ней. Таким свидетелем мог быть Геродот, он же учитель многих естественных школьных предметов, он же Питирим Васильевич Массагетов.
- А сколько же ему сейчас может быть лет? - подумал он. - Пожалуй, уже заканчивает восьмой десяток? А может начал и девятый? Да и жив ли он?
Иногда, с оказией наудачу он переправлял ему поздравительные открытки, не рассчитывая, по понятной причине, на ответ.
 Была ещё надежда на бывшего директора школы Андрея Павловича Косоусова, правда, слабая. С войны тот пришёл изрядно пораненным.
 Можно было предположить, что в городе остался кто-то из персонала госпиталя, в котором работала его мама. Но если это и так, то даже самые юные сестрички тех далёких времён могли давно разменять и не только пятый десяток лет. Да и вряд ли они могли что-то помнить из тех трагических времён. И получалось, что если и была какая надежда, то только на Геродота.
- Если с ним не встречусь, - подумал господин Агиляр, - тогда малость поброжу по городу, по печалюсь и с вечерним поездом вернусь в Москву.
 Дорога привела его к мосту уже не бревенчатому, как раньше, а железобетонному, что его приятно удивило, а может, и огорчило. Он остановился на нём и посмотрел на воду. В давнее время в её прозрачных струях, в солнечных бликах серебром блистали стайки уклеек, а вдоль берега росли кувшинки вперемешку с белыми лилиями. Теперь её вода была какая-то зеленовато-мутная в ряске, даже водомерки не бегали. Поплавком покачивалась пластиковая бутылка с этикеткой «кока-кола», неспособная даже уплыть. А когда-то он с приятелями плескался в её прохладных чистых струях. Господин Агиляр тяжело вздохнул, потом осмотрелся по сторонам, соображая как ему проще подойти к дому Геродота, который находился на берегу Колокши по соседству с высокой колокольней. И тут на глаза попался железно-фанерный транспарант над зданием завода «Шестой номер» в виде яростно счастливого рабочего в синей робе, который железной рукой указывал на то, что КПСС есть Ум, Честь и Совесть эпохи. Господин Агиляр улыбнулся и только сказал вслух: – Ну-ну!
 Конечно, техническое исполнение этого заклинания не шло ни в какое сравнение с этим же текстом, который дённо и нощно сиял над Манежной площадью с крыши здания Интуриста, что напротив Московского Кремля, когда-то построенного для посольства США. И эта бредятина и ложь, выполненная из вечного материала и на вечные времена, из нержавеющей стали и неоновых световодов, вдалбливалась в сознание граждан страны.
Автору этого повествования не хотелось, чтобы у читателя создалось впечатление, что господин Агиляр злобный антисоветчик. Совсем нет. Просто те десятилетия, которые он прожил вдали от Советских берегов, позволили ему, в отличие от нас с вами, кое-что переосмыслить и не ради злобы, тем более запоздалой, а из чувства горькой обиды не только за себя, но, отчасти, и за нас с вами. Если вы, конечно, против этого не возражаете…
 Он сошёл с моста, повернул направо и пошёл вдоль берега, поросшего гусиной травою, которую трудолюбиво общипывала стайка уток. Чуть поодаль у реки, на длинной верёвке, привязанной к вбитому в землю колышку, паслась коза. Она отвлеклась от своего занятия и внимательными человеческими зелёными глазами воззрилась на господина Агиляра, и пока он шёл, продолжала за ним следить и даже подала свой голос, как бы прощаясь…
Дом Геродота был приметен по двум высоким берёзам, которые росли перед его окнами. Господин Агиляр окинул взглядом дом, двор с постройками и скромный огород своего учителя и не обнаружил заметной обветшалости. Он уже решился войти во двор, огороженный высоким штакетником, и уже взялся за ручку калитки, но передумал. Ему показалось неуместным стучаться в дом в столь ранний час, в котором, возможно, уже давно нет никакого Геродота, а если здесь живут другие люди, то чуть позже, без спешки, можно будет узнать и о судьбе своего учителя.
Ему не хотелось маячить на виду у редких прохожих. Он огляделся в поисках более подходящего места и обнаружил чуть поодаль под деревом у забора длинное толстое бревно, которое по обилию втоптанной в землю шелухи от семечек служило местом вечерних посиделок. С этого места было хорошо видно и крыльцо дома, и даже часть огорода.
 Он присел на бревно и почувствовал, как ему сейчас уютно и хорошо этим тёплым сентябрьским утром. Давно ему мечталось вот так приехать на восходе Солнца, услышать, как перекликаются на заре городские петухи, как погромыхивают по брёвнам моста телеги с пустыми молочными флягами, а потом ветерок донесет запахи реки. Лёгкая полудрёма начала окутывать его сознание, пробуждая воспоминания, которые до этого момента казались далёким сном…

3

Наверное, не прошло и двух недель, как комиссар Зарёбрый отбыл из госпиталя, когда Антон, придя из школы домой, к своему удивлению, не застал маму, хотя в тот день она была на дежурстве с утра. На столе лежала записка, которую он запомнил на всю жизнь ибо, как оказалось, это было её прощание с ним. «Антон, истопи печку и разогрей себе суп. Он в чугунке. Ужинай и не жди меня. Будь умницей, мой воробышек. Я тебя так люблю. Мама».
 Что-то в этих словах его насторожило. Она редко называла его воробышком. Но то было мимолётно. Подождав с час, он решил заняться мужской работой, - принес из сарая пару охапок дров и стал топить печку. Наверное, было около полуночи, когда он решил, что маму задержали на ночную смену, и она придёт утром, а потому, отужинав, завалился спать. Но и утром она не пришла. Это его стало тревожить, - подобного ещё не случалось. Если бы не школа, он отправился бы в госпиталь, а теперь, проволынив время и, не дождавшись её, он явился лишь на третий урок.
 Всякому известно, что если ты хорошо приготовил задание, тебя к доске не вызовут и наоборот. Так получилось и с Антоном.  Учительница Мария Иосифовна строго посмотрела на прилежного ученика Окаёмова и поставила ему в дневник двойку со словами:
- Антон! Я удивлена, просто слов не нахожу!
 В смятении он сел за парту. Внимательные глаза учительницы отметили это, а потому она его спросила:
 - Антон, что случилось? Может, ты заболел?
 - Нет! Нет! - торопливо ответил он, стараясь исчерпать её интерес к своей персоне, чувствуя как при этом в испуге сжалось его сердце.
- Тогда будем считать это твоим долгом. На следующем уроке я о нём спрошу.
Больше всего его расстроило то, что мама задержалась на работе, а он, невесть почему, не подготовил урок, за что схлопотал двойку. Так он горевал, когда возвращался домой по заснеженной улице, залитой лунным светом, даже в мыслях не допуская, что у него уже нет мамы. И когда он, обив веником заснеженные ботинки, увидел на двери висячий замок, то его сердце впервые в жизни заныло, и уже по взрослому, с ощущением щемящей тоски от предстоящей и неотвратимой беды. Так оно и оказалось…
Когда в этот поздний вечер он, запыхавшись, прибежал в госпиталь, чтобы узнать, где его мама, то главврач, пряча свои глаза за толстые стёкла очков, сказал ему, чтобы он не волновался и шёл домой, потому что маму вызвали в милицию прямо с работы по какому-то важному делу. И она скоро придёт, а может, уже и пришла.
 Тот первоначальный испуг, который навалился на него, от этих обнадёживающих слов лишь затаился, как зверь, в ожидании своей добычи.
Придя домой, он не затопил печку и, не раздеваясь, прилёг на кровать, накрывшись одеялом. Он мучительно блуждал в потёмках полусна, ища в них свою маму, а она, то появлялась перед ним, то вдруг опять исчезала в серых сумерках его тревожных видений.
 Когда-то она ему сказала, что сны могут быть жуткими, но то лишь сны и, когда человеку делается очень страшно, он должен себе сказать, - а ведь это только сон! И он тут же проснётся.
 Антон раскрыл глаза и в лунном свете, что проникал через промороженное окно, на ходиках увидел время. Было пять утра. Он поднялся с постели, застлал её одеялом и теперь не знал, что ему делать. В школу идти было рано, да и где была эта милиция, он не знал. И он заплакал. Может, не увидь он мамин шерстяной платок, которым она укрывала его холодными вечерами, было бы всё по-другому. Но его поразила мысль, что это всё, что осталось от неё. Он уткнулся в него и плакал, плакал долго.
 И вспомнилась ему картина, когда мужик в пьяном кураже решил проверить бой своего ружья, для чего покликал к себе собачку, которая, дружески виляя хвостом, бросилась к нему, надеясь на ласковый кусок хлеба, а за нею радостно бросился её щенок. Раздался выстрел. Собачка, взвизгнув, вытянулась на земле, а щенок, решив, что его мать играет с ним, начал её радостно тормошить, окрашивая свою мордашку ею кровью. Жестокость этого поступка его так потрясла, что он навсегда запомнил лицо этого гражданина, как эталон человеческого ничтожества, которое обозначается словом мразь.
И теперь, прижавшись к тёплому маминому платку лицом мокрым от слёз и вспомнив гибель милого живого существа, он вдруг ощутил в себе ранее неведомое ему чувство - гнев. Только он может быть столь жарким и негасимым. Это он, как пепел Клааса, который стучался в сердце Тиля, о котором ему рассказывала мама, теперь в нём зажёгся жгучим углём. Это он заставил его подняться со стула, утереть слёзы, умыться, принести из сарая пару охапок поленьев и теперь, сжавшись в комок, ждать дня, чтобы отправиться в школу, как к единственному своему пристанищу, оставшемуся ему на земле.
 К полудню Антон поплёлся в школу, но по дороге решил найти милицию, где должна быть его мама. Наверное, следовало спросить у прохожих, где она находится. Но в заметённом снегом городе было безлюдно, лишь иногда далеко впереди появлялись прохожие, которые тотчас истаивали в морозном мареве. Ему повезло, - скрипнула калитка и на тротуар из ворот вышла укутанная в шаль женщина. Поколебавшись и страшно стесняясь, он спросил её о милиции.
- А тебе какую милицию надо?
- Не знаю, - ответил он. - Наверно, самую главную.
- Тогда, милок, она на площади около пожарной. - Я в ту же сторону иду. Могу показать.
В другой раз он с удовольствием бы отказался от попутчика, но сейчас в своём неожиданном одиночестве ему было сподручнее идти рядом хотя бы и с чужим человеком. Какое-то время они шли молча. Первой заговорила она.
- Гляжу, больно обувка-то у тебя тощая. Эвакуированные что ли?
- Мы из Белоруссии, - ответил он и тотчас почувствовал, как у него уже замёрзли пальцы ног.
- А милиция-то тебе зачем? Для прописки что ли?
- Нет! Маму ищу. Сказали, что её вызвали туда по какому-то делу, а вот уже два дня как она домой не приходит.
- А кто она у тебя? - спросила она, окутав лицо морозным дыханием.
- В госпитале врачом работает.
- Тогда не беспокойся. Такие специалисты сейчас в нашей стране на вес золота. Считай, что ни день поезда на станцию раненых подвозят. Врачам только поворачивайся! Так что не переживай. По важному делу её могли командировать. Может, где в селе врач понадобился. Но узнать, знамо, надо. Вон  видишь тот дом, а рядом и будет милиция.
 - Спасибо, тётя. 
Женщина смотрела, как худенький мальчишка шёл по тропке, петляющей между сугробов, худо одетый в демисезонное пальтишко и в ботинках, обутых в резиновые калоши.
 - Мальчик! - окликнула она его, и опять её лицо окуталось тёплым паром дыхания. - Погодь!
Антон остановился и смотрел, как она шла ему на встречу. Подойдя, сказала:
 - Давай зайдём вместе в милицию. Чай, мне не откажут. Мой деверь здесь работал, сейчас на фронте.
Обив перед дверью с ног снег, они вошли в помещение. В жарко натопленной комнате за столом, застланным зелёной бумагой, покрытой жирными пятнами и исчерченной чернилами, сидел усатый милиционер. Как заметил Антон, уже в возрасте и, несмотря на голодное время, был толст. Увидев перед собою женщину с щуплым мальчишкой спросил:
- Беспризорник что ли?
От такого вопроса Антон съёжился, а женщина ответила:
- Парнишка говорит, что его мать в милицию вызывали? Так ли это?
- Откуда мне знать, вызывали её или нет.
Милиционер поднялся из-за стола и подошёл к печке, чтобы подбросить полешек, потом вернулся на своё место.
- Может, и вызывали, только мы без надобности никого здесь не харчуем. А кто она? Беженка что ли?
- Мы эвакуированные, - пояснил Антон. - Доктор она.
 Милиционер с интересом посмотрел на них.
- А вы кто? - обратился он к женщине.
- Прохожая. Вот, решила помочь парнишке, а то ваши задницы лишний раз от стула не оторвёшь.
 Столь неожиданно резкая и непрезентабельная оценка труда его Органов милиционеру определённо не понравилась и он, заёрзав на стуле, который под его весом заскрипел, ответил:
- А это, гражданочка, позвольте нам решать, когда нам отрывать задницу, а когда нет. Больно все стали говорливы. Не в меру.
 - Когда твоя мать не пришла домой? - обратился он к Антону.
 - Два дня назад, - ответил Антон.
 Милиционер полез в нижний ящик стола и достал затрёпанный журнал, фиксирующий происшествия, и, напялив очки и поплевав на пальцы, стал листать страницы.
- Фамилия какая?
- Окаёмова Дарья Александровна!
- Не было у нас такой, – ответил он, отлистав несколько страниц.
- Как не было?! - заволновался Антон. - Мне сам главврач госпиталя об этом сказал, что её позвали в милицию.
- Во-первых, в милицию не зовут, а забирают, во-вторых, за дело. Так что если куда позвали, то не сюда. Мы никогда не зовём, а забираем.
 Милиционеру понравилась эта мысль, пропитанная соком власти, и он рассмеялся, в то время как от этих слов душа у Антона ухнула в какую-то ледяную пропасть. Знать это почувствовала и женщина, а потому и сказала милиционеру с некоторой долей издёвки:
- Вы сподручны только по мордобою, а если где пальба или какая помощь человеку нужна вас, там уже и нет. А почему? Считаете, что мало денег вам плотят? А, между прочим, на фронте наши бойцы, нечета вам, и вовсе денег не получают.
- А ты не попрекай нас фронтом! Наверху знают, кому и где быть.
- Оно и видно, как знают, - ответила женщина, нервно поправляя на голове платок, и направляясь к двери.
 Когда они вышли на крыльцо, она спросила Антона:
- В какой школе учишься?
- Во второй городской!
- А как тебя звать-то?
- Антоном.
- Вот что, Антон, в твоей школе работает учитель Питирим Васильевич Массагетов. Когда я в ней училась, мы между собою его ещё Геродотом называли. Может, слышал?
- Слышал.
-Так вот, Антон, если что - обратись к нему. А сейчас топай в школу. Пока нос не отморозил.
 Он посмотрел на свою спутницу. Из-под заиндевелого от мороза края платка на него глядели голубые глаза, как и у его мамы, а потом она улыбнулась и для тепла глубже натянула на его голове солдатский треух.
- Храни тебя Бог! - сказала она и пошла прочь…

В школу он заявился к третьему уроку и опять угодил на немецкий язык.
- Вот и прекрасно! - сказала Мария Иосифовна, входя в класс и, увидав Антона, добавила, - а тебя прошу написать на доске вчерашнее задание. - Долг платежом красен!
Антон обречённо вышел к доске, взял мел и, повернувшись спиною к классу, чтобы никто не видел, как у него скапывали слёзы, начал писать на память. Мария Иосифовна занятая классным журналом, полагала, что хороший ученик Окаёмов выучил нужное число глаголов, но, мельком взглянув на доску, поняла, что он опять ничего не приготовил.
- В чём дело? – сурово обратилась она к нему. - А сегодняшнее задание ты выполнил?
Антон, по-прежнему, стоя лицом к доске, горестно шмыгнув носом, ответил, что нет.
 - Тогда садись, - сказала она. - После уроков останься. Хочу с тобою поговорить…
 Когда школу огласил последний звонок второй смены, который извлекала тётя Дуня, школьная «техничка», из колокольчика, какие привязывают на шею корове, ученики, хлопая крышками парт, рванули домой. Антон тоже было навострился, потому что ему ничего не оставалось, как верить в чудо - мама уже вернулась домой и ждёт его. Но тут в класс вошла Мария Иосифовна и, присев на край парты, дождавшись, чтобы все ученики покинули класс, глядя на него своими пронзительными чёрными глазами спросила:
- Антон, что-то случилось плохое?
 Он помнит, как у него задрожали губы, и он тихо заплакал.
 - Что-то с фронта?
- Да нет! От папы давно никаких известий.
- Успокойся! Видишь, какая страшная Война, и какие ужасные фашисты. Всегда помни - они выродки. Им не место среди людей Земли.
Она ещё что-то говорила, но вот, что фашистам не место среди людей планеты, его почему-то поразило, потому и запомнил. Когда он успокоился, то рассказал ей, всё по порядку и добавил, что пока он был в школе, приходили люди из милиции и что-то в комнате искали. Это ему рассказала их соседка.   
– Наверное, орден отца, - уточнил он свою догадку, - потому что он после этого куда-то делся.
 Мария Иосифовна, выслушав скорбное повествование, только сказала:
- Пошли к тебе домой.
 Всю дорогу они молчали. Было не только очень холодно, но он ещё стеснялся учительницы, а когда они вошли в нетопленую комнату, с замороженными окнами, она присела на стул и с улыбкой предложила:
 - Давай, хозяин, топить печку.
Он дважды ходил за дровами в сарай за полешками. Потом, когда печка от дымилась они открыли её дверцу и ещё сидели перед жарким огнём и грели остывшие ладони.
 Был конец месяца, и она спросила о продуктовых карточках, которые следовало отоварить, чтобы они не пропали. Антон знал, что мама их хранила в коробке из-под леденцов. Но там их не оказалось чему Мария Иосифовна очень огорчилась. Услышав голоса в комнате Окаёмовых, заявилась соседка, и, увидев рядом с Антоном незнакомую женщину, поинтересовалась кто она. Узнав, что он пришёл с учительницей, рассказала ей, что пока Антон был в школе, приходили милиционеры, что-то в комнате искали. Она была понятой…
 В комнате так потеплело, что заиндевелые стёкла окна стали  прозрачными, как обсосанные леденцы
– Вот если бы тебе сейчас горячих щей поесть и вовсе было бы здорово, ; сказала Мария Иосифовна.
– А щи есть, - сказала соседка. – Сейчас дрова маленько прогорят, мы и разогреем чугунок. А от горячей еды  и жизнь теплее.
 И она ласково потрепала Антона по стриженой голове.
 Он с удовольствием их поел, только без хлеба. От тепла, еды и свалившейся на него передряги его так разморило, что Мария Иосифовна сказала, зажигая керосиновую лампу:
 - А теперь ложись спать. Утро всегда мудренее вечера. Завтра приходи в школу, и будем думать, как жить дальше…
Потом она попросила соседку, чтобы та погасила лампу, когда он заснёт…

 Ещё не кончился первый урок, как Антона вызвали в кабинет к директору – Геродоту. Был он не один. Кроме его гипсового изображения, величественно возвышающегося на тумбе в кабинете, находилась учительница русского языка Анна Дмитриевна Митрофанова и мужчина в военной форме, но без знаков отличий. Когда Антон вошёл, тот надсадно и очень смешно сморкался в большой платок, который мальчишки звали сморкальником .
– Ну, Антон, присаживайся, - сказал Питирим Васильевич, он же Геродот.
 Лицо у него было какое-то озабоченное, и смотрел он мимо Антона, как бы высматривая что-то за его спиною.
 – Тут ведь какое дело получается? Пока твоя мама отсутствует, как тебе жить одному-то? Понятно, что во всём разберутся, и всё поправится. Тем более Мария Иосифовна сказала, что у тебя и продуктовой карточки на хлеб нет, а без неё жить сейчас нельзя!
- Наверное, кто-то при обыске по забывчивости прихватил и детскую карточку. Бог тому будет судья, - уточнила Мария Иосифовна.
- Вот товарищ Семендюков, - продолжил Геродот и указал на присутствующего гражданина, - предлагает маму временно дожидаться в детском доме в Симе.
 Упоминание детского дома так ошарашило Антона, что он, ещё находящийся в какой-то прострации, ещё не принимая сознанием факта своего одиночества, рванулся к двери. Наверное, он бы и сбежал, но дорогу ему перегодила Анна Дмитриевна.
 – Нет! Нет! – затараторила она, прижимая к своей тёплой груди его голову. – Ты не правильно нас понял. Ты же не сирота, а в детском доме ты побудешь только до возвращения своей мамы. Совсем недолго
 Эта сцена врезалась в его память навсегда. Возможно, вернись в скорости его мама, этот день имел бы совсем иной окрас. Но она не вернулась, а потому он уже был сиротою, только признать это его душа ещё не позволяла. Это он поймёт чуть позже, а в тот момент трое взрослых граждан убеждали девятилетнего мальчишку, что не всё так печально, и что «Детский дом», при отсутствии продуктовой карточки, это даже хорошо. По военному голодному времени даже прекрасно, а там и мама объявится…
Трое граждан, стараясь не глядеть в глаза мальчугана, как могли, убеждали его в том, чего не было. И всё же ложь во спасение была, возможно, ему единственной поддержкой. И когда он, шмыгая носом, заплакал, понимая, что остался один в этом грохочущем Войною Мире, к нему подсел Геродот и, немного волнуясь, сказал:
- Вот видишь, как всё сложилось нескладно? Думали одно, а получилось другое. Вот Война – разве кто полагал, что за три месяца немец доползёт до самой Москвы? А ведь, гад, хоть и кроваво, но допёр, а мы всё равно сильнее самой грозной силы. Потому что мы дом свой защищаем, ребятишек, а это самое главное. Война кончится, и вы подрастёте. Мы и отстроим нашу страну, так, чтобы наши люди в ней жили счастливо, и не по бедному.
Что и говорить, сейчас всем тяжело сверх всякой меры, но пережить это время надо. Вот смотри, как сейчас морозно, птички на улице замерзают от голода и холода. Кажется, всё померкло. Ан, нет! Март месяц настанет, Солнце затеплеет землю, а от его лучей на крышах сосульки закапают. А там весна и лето. Ты рыбу-то любишь ловить? - сменив тему разговора, неожиданно спросил он Антона и даже улыбнулся.
- Люблю, - ответил он, всхлипывая и утирая слёзы.
– Вот видишь, – восхитился Геродот. – А там речка, да ещё какая. Наша Колокша, поди, краской потравлена, только сейчас начинает немного оживать, а та чистоструйна. А рыбы там, рыбы!…
 Питирим Васильевич тихо засмеялся и провёл тёплой шершавой ладонью по его стриженой голове. И эта улыбка сурового Геродота, и твёрдость странных кургузых фраз, в которых проблёскивала какая-то надежда, и ласковая тёплая ладонь учителя на макушке примирила его со своей участью.
– Ну что же, - прервал рыбацкие впечатления директора школы товарищ Семендюков, до этого молчащий, - чего откладывать! Если повезёт, то и до темноты, может, управимся. Мне ещё трёх ребят надо забрать и насчёт полуторки договориться…
 Антон и сопровождающий оделись, и когда за ними захлопнулась дверь школы, он подумал, что ещё одна нить в его жизни оборвалась. Больше он не увидит ни её, ни своих приятелей. Горше всего ему было терять Арсения Колокольцева, с которым он даже не успел  попрощаться. Почему-то в эти дни тот не приходил в школу.
 От навалившейся на него тоски он бы и заплакал, если бы не задохнулся от лютого морозного порыва ветра, который ударил ему в лицо, когда они вышли на улицу.
- Ты где живёшь? - спросил его Семендюков.
– Около «Шестого номера».
– Жаль, что нам не по дороге, - ответил он и цыкнул зубом. - Сейчас зайдём к тебе домой. Ты должен с собою кое-чего взять.
- Валенки-то у тебя есть? – спросил он его, взглянув на его ноги.
– Нет, - ответил Антон. – Мама не успела их купить. Но у меня большие калоши. Если в их носы забивать газеты, то тогда пальцы в ботинках не так мёрзнут…
 Они дошли до дома и поднялись на второй этаж. Антон из-под половичка достал ключ от висячего замка и открыл дверь.
- Давай собирай свои тёплые вещи – фуфайку, тёплые носки… ну сам знаешь, что надо в дорогу, – приказал провожатый.
 Антон стал рыться в вещах, но ничего тёплого не нашёл. Всё что греет, было уже на нём, кроме маминого шерстяного платка с дырками от пуль мессершитта.
– Книжки не забудь, - сказал провожатый, - и тетрадки, если есть. Вон у моей племянницы нет бумаги для письма, так она на полях книжек по арифметике учится столбики складывать.
– Как это? - удивился он. – Ведь у них поля узенькие?
- То книжки, а у неё старинные Священные писания, на которые бумагу не экономили. Их из монастыря за ненадобностью выбросили в помойку. Забыли сжечь, а моя Агафья подсуетилась и их подобрала. Теперь на их полях наша Наташка учится арифметике.
– И что, прямо на уроке? – удивился Антон.
– Да нет, только дома, хотя, на мой взгляд, в этих книгах ничего не поймёшь. Хоть палкой бей. Буквы кое-какие ещё знакомы, а вот разные непонятные мысли напечатаны, считай, уже умершим языком…
 Учебников было четыре, плюс ещё удивительная книга, которую мама ему купила на базарной толкучке – «20 000 лье под водой» Жюль Верна. В тёмно-синей обложке украшенной, золотым тиснением, она была таинственно прекрасна своим ещё неведомым ему содержанием.
 Всё вещи поместились в холщовую сумку и маленький узелок. Сопровождающий закрыл комнату на замок, а ключ положил в карман. Антон это заметил и заволновался:
- А как же моя мама, когда она вернётся домой?
– Ключ отдадим коменданту. Когда она появится, он ей и отдаст, - обнадёживающе ответил Семендюков.
 В Горисполкоме, куда они пришли, их дожидались ещё три попутчика – девочка и два мальчика. Они были младше Антона и в валенках, от чего он решил, что они местные, а не эвакуированные. Их усадили в коридоре на скамейку около двери и велели ждать. Из-за неё было слышно, как Семендюков кому-то доказывал, что в такой мороз детей в розвальнях везти не гоже, а по темноте можно нарваться и на бродячую стаю волков. Поэтому он требовал полуторку, пусть и на газовом ходу. Ждали они недолго. Антон услышал, как с улицы донеслось тарахтение грузовика…
 Посадкой руководил Семендюков. В кузов на солому, он усадил мальчишек, а сверху на них накинул драный тулуп. Девочку посадил в кабину рядом с шофёром. Потом, оборотясь к шофёру, пожилому мужчине, сказал:
- Когда довезёшь ребятишек, не забудь сдать на них документы. Да поторапливайся, зимний день короток и мороз крепчает. Ненароком волки могут случиться. Хотя по злобе они неровня человеку, но кто знает, какое безумие может возникнуть у них в голове от смертельного голода.
- А если мотор в дороге заглохнет! Это же не бензин, а газогенератор! Как тогда быть, товарищ капитан?..
 Антону навсегда запомнился этот отъезд, а вот почему, он не мог себе объяснить Может быть, с этого момента он отправлялся в другую, ещё неведомую ему жизнь? Он, и в правду, представил, как их газогенераторная полуторка, передвигающаяся за счёт газа от горящих чурок, заглохнет посреди необъятных заснеженных полей, а тут и появятся бродячие волки. Возможно, подобное прокрутилось и в голове их провожатого, потому что после некого размышления тот сказал шофёру:
- Даю тебе мой наган. В запасе патронов нет, если что обойдись тем, что есть в барабане. Если что, бей без промаха, с двух шагов - в упор. Так надёжнее и не трепи языком, что я тебе его доверил. Понял?
- Так точно, товарищ капитан! – с улыбкой ответил шофёр, запихивая оружие в нагрудный карман полушубка…
Каждый раз, вспоминая эту поездку в Симу, он удивлялся устройству человеческой души. Ведь ничего не изменилось, только их стало четверо перед ликом Судьбы, а не он один. Отчего предыдущая безысходность стала подтаивать, и в ледяном мареве его жизни как бы продыхнулся тёплым дыханием маленький глазок, через который можно было увидеть нечто хорошее, отчего и улыбнуться. Позже он поймёт, что им были глаза его спутников. Сирот, которые своими худенькими телами обогревали его, а он их…

 Дорога показалась длинной, наверное, ещё потому, что двигатель, приспособленный под газогенератор, здоровенную печку, приделанную к полуторке, часто глох. Тогда шофёр, чертыхаясь и кляня изобретение, вылезал из тёплой кабины и начинал в моторе подкручивать что-то отвёрткой, часто дыша на коченеющие на морозе промасленные пальцы…
 То, что осталось на всю жизнь у Антона в памяти от тех дней, которые ему пришлось пробыть в детдоме, так это постоянное ощущение непреходящего голода. Отвлечься от него не было сил. Оно липло во сне и наяву. Трудно сказать, почему там была такая голодуха. Может, и вправду, было мало продуктов или достаточно ражий по военному времени персонал детдома не гнушался крохами, отпущенными сиротам государством?
 Вот тогда, он в первый раз в жизни наблюдал, как голод формировал сообщество людей по своим законам. Законам концлагеря – сильный старался существовать за счёт слабого. Отнять кусок хлеба у младшего и тем притупить у себя чувство голода считалось незазорным. И в этой жизни Антону предстояло выбирать чью-то сторону. Он же предпочёл оставаться самим собою.
 Независимость, которую он мог отстоять перед старшими ребятами, вызвала, к его удивлению, неприязнь и у воспитателей. Взрослых вполне устраивало наличие в ребячьей среде существование некой иерархической системы подчинения младших старшим не по уму или иным добрым качествам, а обычной физической силе, порою сдобренной подлостью и жестокостью, что много позже будет трагично и пышно процветать уже в российской армии с подачи её толстожопых, ленивых генералов.
 Эта система требовала наличия неких помощников. Их было немного, но им многое позволялось и прощалось. Такой мог вырвать хлеб из рук, и нагло смеясь, слопать его у всех на глазах. Жаловаться было бесполезно, хлеб был съеден, а плачущему ребёнку втолковывали, что надо есть быстрее, а не ждать когда отнимут. Понятно, что подобные разбойные нападения не прекращались, хотя воспитатели, на словах, старались усовещать своих нештатных помогал.
 Но, однажды, такого узаконенного разбоя Антон не стерпел. Дело было так. На ужин им дали по маленькому пирожку из ржаной муки с сахарной свёклой. Это было лакомство. Когда их разнесли по столам, а взрослые куда-то удалились, Антон увидел, как парень постарше его с кличкой Хряпа подбежал к столу, где сидела младшая группа, и у какой-то девочки прямо из рук вырвал пирожок и победоносно гогоча, припустился к своему месту. Но добежать ему не удалось. Антон ловко подставил ему ножку, и тот с размаха растянулся по полу. Пирожок выскользнул из его руки, Антон поднял его и вернул девочке, а негодяю погрозил кулаком. Тот встал с пола, по блатному выразился, потом сплюнул на пол и сообщил Антону, что теперь ему будет хана.
 И верно, с этих пор его жизнь действительно стала не сахар. Хряпа уговорил своих дружков шпынять Окаёмова, что они при случае с удовольствием и делали. Приходилось по-разному – когда отколотят, а то спрячут сумку с книжками так, что еле сыщешь. Если он жаловался воспитателям, то те советовали дружить со старшими мальчиками, а не ссориться с ними. Они ребята хорошие, говорили они ему, и много помогают детскому дому, - пилят дрова и носят воду. А что касается пропажи твоих книг и исчерченных тетрадей, то это твоя вина – следует их лучше хранить, а не разбрасывать, где ни попадя. При этом Антону прозрачно намекали на его подловатый характер ябеды.
 Каким-то особым чувством он понял, что подобная мелочная травля доставляет удовольствие и самим воспитателям, не привыкшим к такому упорству. Возможно, они и возлюбили бы этого смышлёного книгочея, согласись он с их казарменными обычаями. Но ему и в голову не приходило, что человек должен подстраиваться под неправду. А тут ещё, выйдя за ворота, он случайно увидел, как завхоз Павел Грачёв, по кличке Пашка Грач, менял две банки американской тушёнки на бутылку водки. Увидев Антона, тот сказал ему хриплым голосом и не громко, а так в пол уха:
 - Что шнифты пялишь, шмурик? Будешь панты крутить, фары твои п мою!
Потом погрозил ему кулаком, как кувалдой. Антон испугался его свирепого вида, а из этой абракадабры понял только одно - ему лучше не попадаться на глаза этому ворюге. Авось, со временем он забудет свидетеля своего воровства!
 Но польза от этой встречи для него всё же случилась. Однажды после обеда, когда Хряпа понял, что пока Антон находится в столовой, ему не удастся поживиться за счёт малышни, а потому стал в наглую задираться. Тогда Антон ему и сказал специально с косоротой ухмылочкой, которую видел на роже Пашки Грача.
- Что шнифты пялишь, шмурик? Будешь панты крутить, фары твои помою!
- Чем помоешь?! - оторопело переспросил Хряпа.
 – А чем хочешь! – ответил Антон, и как Грачёв погрозил ему кулаком. Антон понял, что и для Хряпы сказанное было тоже китайской грамотой. Во всяком случае, после этого его жизнь стала более спокойной. Но он понимал, что это только пока!
 То, что произошло потом, вряд ли на это без чьего-то наущения мог сподобиться Хряпа. Каким бы он не был хулиганистым мальчишкой, но ощущение своего сиротства в минуты, в которые душа человека остаётся с ним наедине, делает его жалостливее не только к себе, но и к таким же, как и он сам…
Известно, что в детском доме, как и в армии, самым хорошим временем дня являются вечерние часы - можно заняться своим делом. Для Антона было чтение романа Жюль Верна. В тот вечер он так увлёкся книгой, что не заметил, как в комнату вошёл Хряпа. Подойдя к Антону вплотную, спросил с пьяноватой ухмылочкой:
- Что? Всё читаешь?
– Читаю! А что? – миролюбиво ответил Антон. 
- А ничего! Не надоело?
 И он коленкой выбил книжку из его рук, а потом ещё поддал её ногою как по футбольному мячу, и она растрёпанной курицей запорхала под потолком
 Когда Антон подбежал к ней, то увидел, что от неё оторвался переплёт, не говоря уже о смятых страницах. А Хряпа смотрел и смеялся, как из глаз Антона от обиды текли слёзы. Что тот ему говорил, Антон не помнит. Только от нахлынувшего на него гнева у него померк белый свет. Он видел только смеющуюся физиономию обидчика, в которую и вмазал кулаком, да так, что стало больно пальцам. Хряпа, не ожидая такого яростного нападения, только прятал своё лицо от ударов Антона, а потом с криком: «полундра» наших бьют, выбежал в коридор. Понимая, что сейчас он вернётся со своими дружками, Антон всунул в ручку двери ножку стул, и ждал их появления, не зная, что теперь ему делать. И они явились…
 Потом он услышали голоса, среди которых выделялся хриплый бас завхоза Пашки Грача. У двери появилась воспитательница Пердикова, она же Гесперида Бертрановна,  которая настоятельно требовали открыть дверь.
 – И не подумаю! – всхлипывая, из-за двери отвечал Антон
Налицо было открытое неповиновение, что по закону «детского дома» было наказуемо! Судя по возбуждённому разговору Грача с Пердиковой, тот решил взять инициативу в свои руки, а руки у него были как две кувалды.
 Но и в Антона уже вселился дух неистового сопротивления. Ему вдруг привиделись бойцы Республиканской армии Испании, которые, подняв над головою кулак, возглашали «Они не пройдут!». Так приветствовал свои батальоны и его отец Артемио Агиляр.
– Вы не пройдёте! – кричал он через дверь. – Но пасаран! Но пасаран!!!
 – Я тебе дам пасран, паскудник!!! Открывай немедленно дверь!!! – пропитым голосом блажил Паша, чувствуя своё бессилие.
 Но дверь не открывалась. Тогда завхоз собрался с силой, упёрся ногою о стену и так дёрнул ручку двери, что та вырвалась вместе с шурупами. Грач, который был несколько расслаблен вечерней выпивкой, не удержался на одной ноге и, отлетев к стене, упал. При этом, если зрители мальчишки, стоящие сзади, успели шустро отскочить в сторону, то ассистирующая завхозу уборщица Шмондяева, неожиданно получив полновесный удар его упитанного тела, издала волнительный крик и тотчас опустилась на пол, схватившись за грудь.
Кто-то визгливо закричал:
 – Батюшки!!! Человека зашибли!!! Господи, поднимите же её! Разве так можно, Пал Сергеевич?
 Что происходило за дверью, Антон не видел. Двое мальчишек, которые были свидетелями хулиганского поступка Хряпы, с испугом смотрели на Антона.
– Открой им, Антошка, а то хуже будет, – посоветовал самый рассудительный. - Их не осилишь. Грач натуральный гадёныш и вор, на нём печать ставить негде.
– Фиг я открою этому ворюге! Плевал я на него – тяжело дыша, ответил Антон, готовый идти до конца.
 Сбежавшиеся на коридорный шум детдомовцы с интересом наблюдали это представление, столь развлекательное в их тусклой и голодной жизни. Отсутствие дверной ручки, охающая на полу уборщица Шмондяева не остановили желание Пашки открыть дверь, а постигшая его неудача и хихиканье зрителей так его раззадорили, что он стал со всей силой дубасить в дверь своими кулачищами. От возникшей вибрации ножка стула немного скосилась, и в образовавшейся щели Антон увидел злобный Пашкин глаз. И тут Кто-то Антону подсказал, а может, это ему так подумалось:
- Плюнь этому ворюге в глаз! Плюнь!
 Он и плюнул и, видимо, очень метко, потому что такой блатной матерщины  он доселе ещё не слышал. Завхоз взревел и, просунув пальцы в проём двери, так её рванул, что хрястнула ножка стула…
Дверь распахнулась, и на пороге возник краснорожий от выпивки и возбуждения Пал Сергеич Грачёв.
 – Ну, что, пащёнок, с тобою делать?! – прохрипел он, вытирая с лица плевок.
 Антон был бледен, в груди громко бухало сердце. Ему показалось, что ещё мгновение и завхозова пятерня хлестанёт его по голове. Ему даже показалось, что она уже изготовилась для оплеухи, когда Антон ему сообщил:
- Вы что штифты пялите, шмурик? Будете панты крутить, вам ваши фары промоют.
– Чего?! Ты чего волочёшь, пащёнок?! Кто промоет?! – оторопело воскликнул завхоз и даже обернулся как бы за поддержкой к зрителям, вот, мол, смотрите какой паскудник.
 А этот паскудник возьми да добавь:
- Жиган! Я же видел, как вы меняли детдомовскую тушёнку на водку!!!
 Зрители засмеялись, даже побитый Хряпа улыбнулся, а Пал Сергеич побледнел, потому что это была правда, на которую он давно плевал.
- А может, ещё кто видел?! – спросил он и грозно огляделся вокруг, с видом оскорблённой невинности, играя желваками скул и покусывая губу. – Что затихли? Кто ещё раскроет своё зябло, чтобы опоганить честного труженика?   
 - Ну, я видел! А что?! – спокойно ответил белобрысый паренёк, который стоял рядом со старшей воспитательницей Гесперидой Бертрановной Пердиковой.– Видел, как вы меняете консервы на заводской спирт, который вам ворует этот самый Жиган!
 – Кто?! Какой Жиган?!
 - Сами что ли не знаете или притворяетесь?! – нахально улыбаясь, напропалую врал паренёк.   
 Возникла тягостная тишина. Налицо был озвучен факт хищения, который требовал расследования…
 Но должен огорчить уважаемого читателя, что им и не пахло. Да и зачем? Собака лает – ветер носит. Разве вам и нам неизвестно,  что когда воровство пронизывает государство сверху до низа или ту же детскую колонию, именуемую его директором Пильчиным, как «Детский дом №1», то умные ворюги, например, прокуроры, судьи, генералы, министры и прочая воровская шантрапа нынешней власти только улыбаются на стремление отдельных ненормальных граждан страны их прищучить. По-человечески они даже жалеют этих дурашек. А глупые, как Пал Сергеич Грачёв, затаивают на правдолюбцев злобу и мстят им, когда лично, а когда через своих прихлебателей. И будь у него на это воля или хотя бы отсутствие трёх судимостей, то он бы поиграл своими мускулами с этитими малолетками…
Буханье кулачищем в дверь, вопль Шмондяевой, переходящий в стенания, возбуждённые голоса детей и крики взрослых привлекли внимание директора Редьярда Наумовича Пильчина, который уже собрался домой и теперь укладывал в свой портфель кое-что для семейного ужина. Он незаметно подошёл к участникам этого тарарама и увидел сидящую на полу стенающую уборщицу Шмондяеву и хныкающую физиономию детдомовца Хряпина. Заодно ознакомился с прилюдно озвученным фактом воровства его завхозом, по словам директора, лучшим за всю историю «Детдома №1».
– В чём дело, Пал Сергеевич? - спросил он завхоза. - Почему такой шум? Почему дети шатаются по коридору? И вообще, что происходит?
И тут он увидел бледного от волнения Антона Окаёмова.
Пашка Грач зная, что он правая рука директора во всех его делах, и злобно вглядываясь в Антона, ответил:
- Да вот эта слющёпка, - и он кулаком погрозил Окаёмову, - в кровь избил Хряпина, потом заперся в комнате, разбойник. И представьте себе, Редьярд Наумович, этот гадёныш, когда его вежливо попросили открыть дверь, мне ещё в глаз харкнул, едрит его мать!!! Истинный гадёныш! У нас на коммунистическом производстве таких в пердильник сажали, на неделю.
- Ты что же безобразничаешь, Окаёмов? - с отеческой улыбкой поинтересовался Пильчин. – Плюёшься! Ты разве верблюд? И потом, за что ты избил Хряпина? Так нельзя. Нужно дружить, а не драться. А ну марш, козлики, ко мне в кабинет. И ты, Хряпин, тоже.
– Это он драку со мною затеял, - заскулил Хряпа, когда они шли по коридору. – Лицо мне окровавил…
В кабинете Пильчин довольно холодно, но доброжелательно, выслушал обе стороны и заявил Окаёмову, что быть книгочеем неплохо, а вот избивать сироту не положено.
– А разве сироте положено ногою пинать чужую книгу? Вот посмотрите, что он с ней сделал? – ответил Антон, показывая её.
- Даже если он и пошалил с твоей книгой, то это не даёт тебе право так избивать товарища. Тебе следует перед ним извиниться за своё поведение.
- И не подумаю! – с вызовом  заявил Антон. – Все видели, как он пинал её ногами.
–Я не пинал её. Она была такой.
– Чего же ты, Хряпа, директору-то врёшь! – возмутился Антон
-Значит, мы не договоримся? Я правильно понял? – поинтересовался Пильчин у Антона.
- Да!
– Тогда мне придётся тебя наказать за такое поведение.
- Наказывать надо не меня, а Хряпу!
 – А меня за что? - заныл Хряпин. – Мне всё лицо разбили и я ещё и виноват?!..
В ту ночь Антон долго не мог заснуть. Он подумал, что в жизни людей устроено так, что справедливость нельзя отстоять честным словом, а только кулаками или... деньгами. У кого они крепче, а денег больше, тот и прав. Вот как у Пашки Грача. Ему бы сейчас снаряды подносить на передовой и по фашистам ими шмалять, да вот нельзя - по состоянию здоровья это бугай имеет «белый билет», фактически инвалид. А может рассказать Пильчину, как его завхоз торгует детдомовской тушёнкой? Только зачем, если сами воспитатели считают, что они одна шатия-братия – ворюги!..
 Под тонким байковым одеялом было зябко. Через замороженное окно в комнату проникал слабый лунный свет. Но от этих рассуждений появилось и другое ощущение, ранее ему неведомоё - изгоя. И тут ему в голову пришла мысль о побеге. И чем дольше он о нём размышлял, тем слаще она ему казалась. Возможно, в нём подспудно жила детская мечта о путешествиях в дальние страны и приключениях, о которых так красочно ему рассказывала мама…
 На следующий день по указанию Пильчина двум правдолюбцам - ему и белобрысому пареньку всучили пилу. Им, в качестве наказания, за беспардонную оскорбительную ложь в адрес завхоза, следовало напилить дров. Как им приказал Грач, не шаляй-валяй, а по зековской норме – если не успеешь её выполнить до обеда, то после него ещё много времени до ужина, а если что - есть и день следующий, но уже с уменьшенной пайкой хлеба на обед…
 В сарае они познакомились. Паренька звали Тимкой, то есть Тимофеем. За два года он уже обвыкся с нравами детдома. И как позже понял Антон, как «старший» мальчик не отказывался ни от какой работы, но и особой дружбы со своими сверстниками не водил. Чем-то ему понравился поступок Антона, а потому прежде, чем приступить к пилке дров сказал:
- А ты смелый, Антошка! Не всякий так бы сцепился с этим хряком. Он здесь коноводит, а Пильчин ему для фасона, чтобы только его покрывал от фронта.
- А ты, правда, видел, что Грач тушёнку менял на спирт? – поинтересовался Антон.
– Да нет, – ответил Тимофей. - Я и так знаю, что ты говорил правду. А мне чего трусить, если я решил по теплу на фронт смыться. А потом двоим веры больше. Пусть, курва, знает, что они на виду у всех.
 И он засмеялся.
- А разве воспитатели этого не знают?
- Знают, да молчат. Боятся, что за разглашение их делишек он их уволит, а где в Симе работать? А у них дети.
– А у Геспериды Бертрановны вроде нет же детей? Чего ей-то дрейфить?
- Так она с ним живёт.
– С кем? - не понял Антон.
– Да с Пильчиным.
– Как живёт? В одном доме что ли?
 Тимофей заливисто рассмеялся.
– Ну, Антошка, от тебя, считай, ещё сеном пахнет. В одной постели, дурашка.
–  Это как?
- А вот так! Она его возлюбленная. А потому, хотя она тётка добрая, но выхода и у неё тоже нет. Зуб даю, это она уговорила Пильчина нас в наказание отправить дрова пилить, а не воду из колодца таскать. Это очень тяжело и на морозе обмокнешь. А здесь и передохнуть можно. Так что не вини её. Бабам сейчас хуже некуда, – закончил Тимофей с видом бывалого мужчины. Поскольку разговор коснулся интимных отношений между женщиной и мужчиной, то Антон, на всякий случай поинтересовался у него, что означают слова, которыми, однажды, его огрел завхоз – «Что шнифты пялишь, шмурик? Будешь панты крутить - фары промою!»
К удивлению Антона всё оказалось проще простого, но жутковато – шнифты и фары по- воровски глаза, шмурик это пацан. Иными словами  если будешь болтать тебе, как свидетелю, глаза порежут.
– Видишь, как всё просто. Бритвой чик по глазам, и ты слепой. Потом доказывай, что видел, чего не видел, – успокоил его Тимка.
– А когда он на дворе нам орёт - «а ну нахлебники - канай в помойку штевкать», это что значит?
– По-блатному - это идти обедать в столовую!
 ; А что такое пердильник?
 ; Это карцер
 Но и у Тимофея был вопрос к Антону:
 - Антошка, а кто такой Жиган, которым ты шуганул этого борова?
– Такой был бандит. Мне о нём мама рассказывала.
Тимофей снял пилу с козел, и они приступили к работе.
Был он старше Антона да и в пилке дров ловчее его. Он старался выбирать на бревне пропил без сучков, а когда пилили, то он не только тянул пилу на себе, а видя, что Антону без навыка тяжеловато, подавал её и на него…
 В сарай заглянул Пал Сергеич. Оценив количество напиленных чурбаков, злобно сообщил:
 - Вот что, шныри! Если не выложите норму, не я буду, если завтра по новой не вкорячу вам эту работу! А штефкать в наказание будете только остатки баланды со дна котла. Поняли?
Тимофей, выслушав с ухмылкой, ответил:
- Ты, чалый, не суетись! Мы тебе не шалупонь и на понт нас не возьмёшь. Понял? Ты кто такой, чтобы права качать? Или забыл, что я тебе в твои уши впендюрил? Может, ещё раз напомнить, фуфло?
 Пашка Грач злобно зыркнул глазами и молча вышел из сарая.
 – Теперь перекур, - сказал Тимофей и, положив пилу на козлы, сел на чурбак.
– А я смотрю, ты с этим бугаём обходишься без страха?
 Тот рассмеялся.
– Грачёв хитрый вор и лишний шухер ему не нужен, а потом я ему как-то сказал, что мой отец на фронте комбриг и если со мною что случится, он его отыщет и руки ему оторвёт.
– А почему руки, а не сразу голову! – поинтересовался Антон.
- Грачёв тоже это спросил. А я ему - чалый, ты должен догадываться. Без рук жизнь смертная мука. Он и заткнулся…
 Новый товарищ определённо понравился Антону, даже уже тем, что у него не было на руках наколок и он тайком не курил.  И он спросил его об этом.
– Мой отец, действительно, комбриг… был. Надеюсь, ещё есть, - ответил Тимофей.
 Антону показалось, что своим интересом он перешёл какую-то черту, отчего лицо его товарища стало задумчивым и печальным. Наверное, поэтому, чтобы встряхнуться, он поднялся с чурбака и, взяв пилу, предложил Антону продолжить работу. Когда из под её зубьев посыпались опилки, он ответил:
– Мне батя сказал, никогда не делай наколок. Может случиться, что по ним тебя будут искать! А у разведчиков их не должно быть.
 Он улыбнулся, видимо вспомнив тот далёкий разговор с отцом, и добавил:
- Настоящий разведчик, Антошка, должен быть как новорожденный крольчонок - сереньким, без запаха и умненьким.
- Поэтому и курить настоящему разведчику нельзя? - спросил Антон.
 Тимофей рассмеялся.
 – Я тоже так подумал, но ошибся. Батя сказал, – а это, когда будешь на войне или в заключение, то одной мучительной заботой у тебя всегда будет меньше. Я ему и поверил.

Из прочитанных книжек Антон знал, что экспедиция или тот же побег требует хорошей подготовки. Например, нужен в дорогу хлеб. Но его так мало давали, что откладывать про запас на сухари даже самую малость не было никаких сил. Вот если бы раздобыть банку американской тушёнки, мечтал он. Вот это да! Но она хранилась за семью замками, и ключ от кладовки был только у завхоза Грача. Так что вопрос с едою отпал сам по себе. Круче было со снаряжением, точнее с одеждой. Именно это обстоятельство, да ещё установившиеся январские морозы крепче любого забора не позволяли ребятам покинуть «Детдом».
 Антон понимал, что пройти двадцать вёрст до Юрьева – Польского по морозу в ботинках было невозможно. Даже если и напихать в калоши не газет, а тряпок или ваты, всё равно в ботинках отморозишь пальцы. Нужны были валенки, но их у него не было. Нечто подходящее могло находиться на чердаке. Но он всегда был закрыт на замок, чтобы детдомовцы там не курили и не подожгли дом. Оставался сарай, в котором с довоенных времён хранился всякий хлам от какого-то учреждения - поломанные стулья, старинные кресла, с выскочившими наружу пружинам, ящики с каким-то тряпьём и даже оленьи рога, изъеденные мышами. Вот там он и обнаружил куски дряхлого тулупа. Из них с помощью ножниц можно было скроить на ботинки, что-то вроде меховых чувяк. Но для этого нужны были ножницы и шпагат. На крайний случай, в место него он приметил во дворе верёвку, на которой жена Паши Грача сушила бельё. Эта мордатая и крикливая тётка была под стать своему муженьку и часто гоняла метлою детдомовцев, если те играли близко к окнам флигеля, в котором проживала эта вороватая семейка, а потому при необходимости сам Бог велел верёвку срезать. 
 Но вот где достать ножницы? Он знал, что они имелись в учительской, но туда детдомовцам ход был закрыт. А после ужина, когда воспитатели уходили домой, она запиралась на ключ. Антону пришла мысль - если перед её закрытием незаметно испортить замок, то вряд ли, на ночь глядя, займутся его починкой. Тогда комната останется открытой до утра, и он ночью сумеет их заполучить. То, что это было воровством, Антону может и приходило в голову но, вспомнив хамовато-злобную рожу Пашки Грача, брезгливо-холодный взгляд директора Пильчина, а заодно и его очень «хороших» мальчиков, решил, что и он имеет права на свою защиту.
 Замок в учительской был английский, а потому, если в замочную скважину впихнуть кусочек проволочки или канцелярской скрепки, то ключ не будет проворачиваться.
 В течение дня он несколько раз прохаживался мимо двери, пытаясь на глаз определить, какой величины должна быть такая железочка. По его прикидке получалось, что лучше всего могут оказаться отломанные концы металлического пёрышка № 86...
 На следующий вечер, когда детдомовцы разошлись по своим комнатам, Антон отправился на «дело». С замиранием сердца подошёл к двери, за которой слышались чьи-то голоса, и, воровато оглядевшись, быстро запихнул обломки пёрышка в замочную скважину.
 То, что его замысел удался, он скоро понял по громкому разговору в коридоре и возне около двери учительской. Срочно вызвали Пал Сергеевича, который, чертыхаясь, пытался сначала всунуть ключ в замок, а потом его выдернуть.
 Для прояснения обстановки Антон прогулялся по коридору до учительской. И по всполоху отдельных ругательных выражений поняли, что Пал Сергеич всё же сломал единственный ключ. А когда, кто-то из дежурных воспитателей с укором заметил завхозу – сила есть ума не надо, то он обиделся, забрал свою отвёртку и ушёл домой спать.
Итак, задумка Антона оказалась правильной. Этой же ночью он заполучил ножницы. Теперь у него было всё, кроме одного – места, где бы он мог тайно заняться изготовлением своих меховых чуней.
В сарае этим делом заниматься было нельзя - днём туда часто ходили за дровами или по хозяйственной надобности. Очевидная задержка побега очень огорчила Антона. Но неожиданно шефы с лесопилки завезли в «Детдом» колотые дрова, которые детдомовцы должны были сложить в сарае. Дров было много, и Пал Сергеич посчитал возможным часть отделить в свою пользу, а потому приказал их сложить отдельной стенкой. Эту работу своею властью он и поручил правдолюбцам. Антон усмотрел в этом не наказание, а удачу. По совету Антона они сложили их в углу сарая так, что получился закуток, невидимый со стороны. В нём, урывками, он и мастерил свои меховые чуни.
 Теперь оставалось определить время побега. Днём он полностью исключался. Лучшим, как это он знал из книг, была полночь. Когда в замках бродят привидения, а в башнях тревожно кричат совы да порхают летучие мыши. Но то было в занимательных романах, которые ему пересказывала мама. Здесь же было Ополье, широкая как степь равнина, казавшаяся белоснежной пустыней, с укрытыми снегом деревнями и сёлами, около которых в морозном мареве теперь ютились голодные волки…
Антон заранее собрал свой скарб, который уместился в его холщёвой сумке. В девять вечера в городе отключалось электричество, и он погружался во тьму. Только в редком оконце можно было увидеть мерцание керосиновой лампы. Безлюдье Антону было на руку и, когда в комнате все уснули, он оделся и как бы по нужде вышел во двор. По дороге в сарай срезал бельевую верёвку. Потом залез на высокий забор и спрыгнул в мягкий, как пух, сугроб. Вытряхнул из рукавов колючий снег и, присев у калитке на скамейку, примотал верёвкой к ботинкам свои меховые чуни, повесил через плечо сумку, и в лунном сиянии, по укатанной санями дороге напористой походкой зашагал в Юрьев - Польский.
 Морозный воздух был так прозрачен, а луна такой яркости, что если затаить дыхание, то можно было легко рассматривать на её поверхности даже мелкие кратеры. Настроение было хорошее. Это и понятно – он возвращался домой, где его могла ждать мама.
Хотя за свою жизнь ему не доводилось преодолевать такое расстояние пешком даже летом, он знал, что если за час человек проходит шесть километров, то утром он уже будет в городе. Оно и верно, если представить, что маленький гражданин отправился в путь июньской соловьиной ночью. Но здесь было всё не так. Никто не запомнил, какой мороз опустился в ту зимнюю ночь 1942 года на Ополье. Может быть, минус тридцать пять по Цельсию, а может и все сорок. Подгоняемый морозцем он шёл быстро, инстинктивно понимая, что он должен идти как можно быстрее и без задержек преодолеть эти морозные двадцать километров. Антон уже не помнит, сколько прошло времени, как он стал замерзать. Во всяком случае, город остался давно позади в чёрной мгле. Сначала Антон не придал этому никакого значения, а только ускорил шаги, надеясь, что так будет теплее. Так оно и получилось, особенно, когда он побежал лёгкой трусцою. Но устав и вспотев от бега, он почувствовал, что теперь мороз стал леденить не только его ноги, но забрался уже под рубашку. Его самодельные чуни от бега стали сползать с ног. Он часто останавливался и задеревеневшими от мороза пальцами развязывал узлы верёвки, чтобы поправить на ногах меховые лоскуты. Но потом всё повторялось сначала. Поначалу борьба за тепло шла с переменным успехом, но чем дальше он уходил от города, тем злее вцеплялся в него мороз…
 Перед глазами Антона развёрзлась белая равнина, над которой не возникало ни одного живого звука, казалось, что всё замёрзло. Он посмотрел на луну. По тому, как она сместилась по небосводу, он понял, что прошло много времени, а сколько километров оставалось до Юрьева, ему было неведомо. Единственно, что сейчас не страдало у него от холода, так это нос, который он обдувал своим горячим дыханием. От этого его брови и ресницы заиндевели, от чего свет луны стал лучистым и вокруг неё возник радужный нимб. Он уже изрядно устал и та первоначальная вера в успех побега, которая так уютно жила с ним в детском доме, стала исчезать, и Антон, очутившись один на один с этим белым безмолвием, испугался. Только теперь до него дошло, что обратно ему уже не вернуться. В сущности, его душа воспринимала близость смерти с точки зрения бессмертного, то есть он допускал, что может замёрзнуть, но основное огорчение доставляла мысль, как его кончину воспримет его мама.
Ожила и ещё одна горькая мысль, уже бесполезная – ему следовало дождаться тёплых дней, хотя бы оттепели, а не бросаться по-глупому в самый мороз. И теперь, когда всё это разом смешалось в его сознании как факт неотвратимости, он и заплакал… уже от страха за содеянное…
 Он продолжал механически плестись по дороге, шепча только одно слово – мама. И ему казалось, что не слёзы текут по щекам, а скатываются льдинки…
 В ту морозную ночь Антон Окаёмов непременно бы замёрз. В лучшем случае остался бы без ног или рук и то, если бы произошло чудо, - проезжающие поутру люди успели бы вовремя его подобрать и отогреть. Лютая зима не жалует тех, кто заглядывает под её саван, а он в ту ночь заглянул и струсил, а таких она уже не щадит…
 Что осталось в его памяти от той ночи? Ничего! Хотя нет! Он помнит, что мысли в замерзающем теле были болезненно короткими, скорее это были обрывки, потому всё в памяти и стёрлось.
 Антон уже совсем выбился из сил и готов был присесть для отдыха на обочину дороги, но по рассказам мамы он знал как это опасно – можно навсегда заснуть.
 Он так слился с безбрежностью равнины и её тишиною, что очень удивился возникшему за его спиною глухому позвякиванию клокольчика. Обернувшись, он увидел приближающиеся к нему трусцою розвальни. Первая ленивая мысль – это за ним. Но тут мимо него мелькнула заиндевелая голова лошадки, потом возница, закутанный по самые глаза в тулуп. Антону даже показалось, что он посмотрел на него, как на приведение. Наверное, надо было попросить - «дяденька, подвези меня, пожалуйста». Но его лицо так застыло, что пока он собирался что-либо произнести, розвальни проехали мимо. Возница и в самом деле решил, что мальчишка в этом заснеженном безлюдье ему и впрямь примерещился. Но, отъехав, он всё же остановился, и стал дожидаться Антона. Когда тот подошёл, спросил, откинув с головы тулуп:
- А ты, мил человек, куда в такую рань топаешь? Чай, нужда какая?
– В Юрьев! – ответил он, еле расцепив окоченевшие губы.
– А ты чей?
– Фёдоровский, - соврал Антон.
– И чего ты наладился, на ночь глядя? Дня что ли не будет?
Антон, не заботясь о правдоподобии, сообщил, что на день приехала в город мама, чтобы его забрать в Москву.
– Тогда залезай в сани, прикройся сеном, да подоткни под себя тряпьё – теплее будет.
Возница слегка колыхнул вожжами, и заиндевелая лошадка бодро затрусила по дороге.
– У тебя мачеха? – поинтересовался возница.
– Почему мачеха? – удивился Антон.
– Как почему? Какая же мать в такой мороз, да на ночь глядя, парня посылает? Да ещё пешком!
- А чего тут такого? – горделиво ответил он, чувствуя, как постепенно к нему идёт тепло от тулупа возницы.
– Да это ничего, если на дорогу не выйдут волки. А что в Фёдоровском ещё не знают, как на днях они накинулись на мужика из Сорогужинского села? Ещё хорошо, что кобыла быламолодая, ходкая. Те, кто на неё с голодухи кинулись, сорвались под её копыта, а вожак ; разбойник прямо в розвальни сиганул, да его передние лапы в решётку саней провалились. Пока он вертелся, мужик не растерялся и ахнул ему по голове топором, тот и отвалил. Они дюже злы в эту пору, а по нынешнему голодному времени вдвойне. Так что в одиночку сейчас опасно ездить, не то, что ходить!
 – А как же вы? – поинтересовался Антон, начиная оживать не столь от тепла, сколько от человеческого общения.
– У меня выхода нет, – ответил мужик, по-прежнему храня лицо от морозного ветра в тулупе. – Сегодня поутру в Юрьев санитарный поезд прибудет, а в нём наш сын. Хочу свидеться. Кое-какой харч везу.
– А как ранен-то? – профессионально, как сын врача, поинтересовался Антон.
- Да кто ж знает? Пока жив. Дай, Бог, несильно ранен! Он у нас, один…
 Зарывшись в сено и привалившись к тулупу возницы, ему стало теплее, и он даже задремал. Луна покинула небосвод, а в серой мгле далеко впереди обозначились тусклые огоньки просыпающегося города…
– А где твой дом-то? - спросил возница, когда они въехали в город и сани уже катились по улице Вокзальной.
И только тут он сообразил, что они уже проехали мимо «Шестого номера», а значит, мимо его жилья. Антон засуетился, пытаясь понять, как ему сейчас быть.
– Да ты, сынок, никак вздремнул что ли? – с улыбкой спросил его возница, выдыхая облако пара.
 И тут Антон увидел высокую берёзу в палисаднике дома Колокольцевых.
– Дяденька! – крикнул он, хватаясь за край розвальней. - А мне здесь!
- Ну, здесь, так здесь! – ответил мужик, придерживая лошадь.
 И Антон выкатился из саней.
 – Спасибо, дяденька! Спасибо! – хрипло прокричал Антон и почувствовал, как мороз вновь в него вцепился когтистой лапой.
 Он вылез из придорожного сугроба, вытряхнул колючий снег и теперь стоял перед домом, в котором жил его приятель Арсений Колокольцев и где он был не раз. Первая мысль, которая у него появилась – это отправиться к себе домой. Вторая – он так промёрз, что уже не чувствовал своих ног. Брезжащий огонь керосиновой лампы в доме Колокольцевых был так притягателен, что он, пересиливая свою стеснительность, открыл припёртую брёвнышком створку ворот, вошёл во двор, поднялся по ступенькам крыльца, поколебался мгновение и постучал в дверь. Никто не откликнулся. Он постучал сильнее, за дверью в сенях услышал клацанье запора и вопрос:
- Кто там?
– Это я, Антон Окаёмов!
 Загремел засов, из распахнутой двери в лицо ударило теплом, а на пороге появился Григорий Иванович Колокольцев. В тёмных сумерках раннего рассвета, он с удивлением увидел Антона.
- Давай, Антошка, проходи, – сказал он.
Потом спросил: - Тебя на улице никто не видел.
– Наверное, нет, – ответил он. – Даже собак не слышно!
 Распахнув в сенях дверь, они вошли в горницу. За печкой с помощью ухватов чугунами командовала Варвара Петровна.
 – Мать?! Принимай гостя! – громко сказал Григорий Иванович, вводя на свет Антона.
 Она с удивлением воззрилась на заиндевевшего от мороза Антона, а потом воскликнула:
 - Господи, Антошка, да ты никак обморозился? Григорий, живо снег неси, оттирать мальчишку надо. Да ноги-то, ноги-то, чай, в ботинках-то приморозил? Господи! А ну, скидывай их! Ну что же за жизнь такая!!!
 Григорий Иванович принёс со двора тазик пухлого снега.
- Давай натирай, Антошка, щёки, про нос не забудь. Только мягче, мягче, чтобы кожу не потревожить. Ты Григорий ноги-то его три, а то ненароком поздно будет!
 Антон помнит, что отходили ноги так больно, что это заметил Григорий Иванович. Видя слёзы в его глазах, заулыбался и сказал:
– Это хорошо, значит останешься при своих двоих, а это самое важное, а что больно, так это терпимо. Вот если бы тебе, к примеру, на ногу танк гусеницей наехал, вот тогда другое дело. Так что терпи! В зиму 1939 года, когда наше Правительство без подготовки под командованием маршала Ворошилова решило воевать с Финляндией, мороз бывал и покруче нашего. Порою за сорок зашкаливал. Хлеб, представляешь, хлеб так твердел, что нам красноармейцам приходилось пилою пилить буханку. Ну, а про раненых что говорить, рана может и не смертельная, а полежал пол часа на таком морозе, пока тебя санитары в снегу сыщут, и ногам каюк. Три, три пальцы, а боли радуйся! Бог терпел и нам велел! Чем больнее – тем смешнее тебе должно быть. Понял? Даже если и невтерпёж - смейся! А то ещё, как бывало, бросят иную роту, а то и батальон в лобовую атаку на ДОТ с пулемётом, а он шквальным огнём и прижмёт бойцов к земле. Бойцы плюх в снег, а под ним не замёрзшее болото. Представляешь, на таком морозе в воде лежать?! Или помню, от большого ума обули нас в валенки и в них по этим болотам, будь они не ладны…
 - А что нельзя было их обходить? - стараясь отвлечься от нестерпимой боли и, слизывая капающие слёзы вместе с водою от снега, спросил Антошка.
– Так всё под снегом, а его в тот год навалило по пояс, а на картах их забыли обозначить. Видать, в командовании Красной армии уже и тогда распердяев хватало, коли так начали Финскую войну. Потому я всегда Арсению втолковывал, что всякое дело требует ума. Три! Три! Так, чтобы у тебя остались все десять пальцев. А вот на Войне за любой просёр, даже мелочной, вроде наличия в войсках точных карт, люди потом платили своими жизнями, а это уже невосполнимо.
Антон вдруг почувствовал как наседающая боль начала его отпускать и он начал уже чувствовать пальцы.
 – Ну, как? Отходят? – поинтересовался Григорий Иванович.
– Вроде да!
- Слава Богу! – подытожила  Варвара Петровна. - Значит обошлось.
 Она сняла с закопченной кухонной полки баночку с гусиным жиром и, подцепив его на кончик пальца, как вазелином намазала обмороженные места его лица.
– Сейчас поешь горячих щей и жареной картошки, и на печку отогреваться.
 Потом она подошла к ходикам на стене и передвинула гири. Антон на всю жизнь запомнил это мгновение и час – шесть утра.
 С той поры, как он остался один, впервые был сыт, но сытостью странной. Получалось так – брюхо сыто, а голова нет.
 Григорий Иванович, обращаясь к Варваре Петровне, сказал:
- Тут, мать, какой расклад получается? Понятно, что Антон в бегах. По закону его должны искать, а мы сообщить, что он у нас, но если уже такой терпеливый мальчишка сбежал, значит, там ему было хуже некуда. Пока не разберёмся, что к чему, он у нас будет жить. На улицу пока не высовываться. Слышишь, Антон! Гуляй только во дворе. Если кто ненароком тебя увидит, скажешь, что ты мой племянник Антон - сын моего брата Александра Ивановича. Мол, переправили из голодной Москвы вместо Арсения. Вечером вернусь из Тейкова, будем думать, как жить дальше. Так что дуй на лежанку, Антон Колокольцев, и отогревайся.
 Сказал, с улыбкой подмигнул и ушёл. Было пронзительно тепло и сыто. Он, не раздеваясь, растянулся на овчине и, подсунув под голову подушку, какое-то время прислушивался, как остатки боли в ногах переходили в щекочущее тепло, зато примороженное лицо начало саднить, и он заснул. Очнулся только к вечеру и то лишь потому, что сквозь сладостную дремоту услышал, как с работы вернулся Григорий Иванович и теперь разговаривал со своею  матерью, Варварой Петровной.
– Что делать-то с Антошкой? – обратилась она к сыну. – Ему втемяшили в голову, что его мать скоро вернётся, а это ещё вопрос. Не будешь же его держать на печи до лета, до её возвращения? А школа? Антошка добрый и хороший парнишка, а Судьба видишь, как с ним распорядилась? Хуже не бывает!
 Антон, понимая, что подслушивает их разговор, делал вид, что продолжает спать.
 – На этой неделе у меня времени нет. На мосту, что через Сегу брусья меняем, а на следующей неделе зайду к Питириму Васильевичу посоветоваться...
 Когда он часам к восьми вечера очухался и, спустившись с лежанки, предстал перед очами Варвары Петровны, та даже всплеснула руками, увидев его лицо.
 – Бери гусиный жир, иди к зеркалу и мажь скулы, щёки и главное нос.
 Улыбнулась и добавила: - Путешественник…
Потом они ужинали…
Много с тех пор прошло времени и во многих ресторанах мира ему пришлось не раз отобедать или отужинать. А вот кислых щей и пареной капусты без масла и картошки с разварцем и сольцою, которой перед ним было так много, что ешь - не хочу, он не забыл.
 Позже он поймёт, что дело было не только в аромате тощих кислых щей военного лихолетья, где вместо мяса были сушёные грибы, и не картошечка с разварца, а тем более пареная капуста, а семья Колокольцевых Варвара Петровна и Григорий Иванович, которые смотрели на него и улыбались…
 После морковно земляничного чая Антона так разморило, что Варвара Петровна опять отправила его отсыпаться на лежанку. Обмороженное лицо терпимо саднило. Было тепло и уютно. Потом уже сквозь навалившийся на него сон он почувствовал, как на печку заявилась хозяйка лежанки, любимица Арсения, кошка Мурка и свернулась калачиком у его головы. Её шерстка коснулась его щеки, отчего ему стало так хорошо, что он улыбнулся и нежно погладил её по головке, и она благодарно замурлыкала – признав его за своего. И уже в надвигающихся сумерках сна подумал, что всё будет обязательно хорошо, а тут появилась мысль о маме. Но она уже не умещалась с её печалями в его уюте и тепле. И подловатое человеческое сознание позволило ему себе внушить, что и маме сейчас так же хорошо и что она непременно объявится, будет ходить на работу в госпиталь, а он в школу…

 В ту ночь озарённому надеждой ему вдруг пожелалось увидеть страну, от которой в его сознании остались какие-то смутные образы, наполненные шумом волн, шорохом пальмовых листьев, запахом рыбы и даже слова, но как осколки давно позабытой чужой речи. Наверное, он ими когда-то пользовался, но со временем сложенные из них предложения рассыпались, как рассыпаются разноцветные бусы, а первоначальный порядок их сбора забыт…
Так он остался у Колокольцевых. В первые морозные и солнечные дни на улицу он не выходил, а сидя у окна, смотрел через заросли герани на голубые тени сугробов, раскрашенных бриллиантовым мерцанием снежинок, на далёкое село Кузмадино, где единственной чёрной точкой был купол церквушки, а как ему рассказывал Арсений, её колоколенку перед Войною разрушили. Вот только зачем, он не знал, хотя это событие тогда переполошило половину города.
 Иногда ветви рябин, которые росли перед окном, неожиданно расцвечивались стайкой степенных алогрудых снегирей, которые прилетали покормиться остатками их ягод, а то заявлялись хохлатые коростели тоже охочие до них. А когда ветви опустели, Варвара Петровна просила Антона подкармливать птиц с осени припасенной рябиной, что он делал с удовольствием.
 Как говорила ему мама, в России не так много красивых птиц, таких как как синички или щеглы, но среди них только три самых ярких - это снегирь, ярко-жёлтая, звонко певучая иволга и иссиня зелёный зимородок. Он всё надеялся, что однажды и они тоже залетят в палисадник, не зная, что эти птицы, кроме снегирей, под зиму всегда улетают на юг…
Как-то к Колокольцевым по делам зашла соседка тетя Оня Андрианова, что жила через дорогу напротив их дома и, увидев Антона, поинтересовалась прибавлением в их семье. Бабушка Варя, не моргнув глазом, сообщила, что это Антошка сын Александра.
- Как время, бежит? - удивилась она. – Недавно ещё под стол пешком ходил, а теперь эва, какой парень. Только почему ты назвала его Антоном? Вроде у твоего Александра второй сын Владимир? Или я запамятовала?
 - Да нет, всё правильно. Это их приёмный сын.
 - Сирота что ли?
– Пока, Оня, Война не окончилась, – наставительно ответила Варвара Петровна, - нет у нас ни сирот, ни вдов, хотя редкий дом не посетила похоронка. Потому что в душе каждого живёт пусть слабая, но надежда на чудо, что случилась ошибка. А вот когда перемелем германскую чуму в прах, то в день нашей Победы мы и отплачимся. Ох, как ещё отплачимся! А пока мёртвые и живые, Оня, все в одном строю по крови идут к Победе.
 Он помнит, как нервный тик коснулся её брови, и он подумал, знать, горькими будут те слёзы и горьким будет праздник Победы…
 
За какие-то шиши и знакомство Григорий Иванович сумел выправить ему новые метрики, а по ним и оформить продовольственную детскую карточку.
 Как-то узнав московский адрес своего дружка Арсения, Антон решил ему написать письмо. Бабушка Варя одобрила его затею, порадовавшись в душе за ребячью дружбу. Но, когда за вечерним чаем, она сообщила об этом Григорию, то он, лукаво улыбаясь, объяснил им, почему сейчас этого не следует делать.
– Понимаешь, Антон, сейчас ты находишься в бегах. Может, тебя и искали, но, слава Богу, не прилежно. Думаю, решили, что тебя волки слопали. А может, и вовсе не искали – за тебя харч в детском доме как за живого получают, а по нашему времени кому-то в карман идёт прибыль. Это, Антон, только присказка, а сказка в следующем. Все наши письма проходят через городскую цензуру. И твоё письмо будет просмотрено. Понятно, что в нём нет секретов кроме одного, что ты беглец и живёшь на Вокзальной улице в доме № 34. Поэтому пока не высовывайся, а с Арсением к лету встретишься…
Был уже конец февраля. Морозы ослабли, на солнцепёке с водостоков начали расти длинные сосульки. На улицах города весело щебетали стайки синичек, воробьёв и овсянок, промышляя на растерянных по дороге клочках сена и конском навозе, когда произошло событие, после которого жизнь Антона пошла в другую сторону.

 Как-то к вечеру к Колокольцевым зашёл директор школы Питирим Васильевич, увидев его, улыбнулся и спросил:
- По школе, небось, соскучился? Или нет?
 Он помнит, что этот вопрос его смутил. Сказать - да, значит, наврать, а если нет, то признать себя лентяем. Тем более, уже два месяца как он не учил уроков. Питирим Васильевич, уловив смущение бывшего ученика Окаёмова, не стал требовать откровения, а сразу перешёл к делу.
- Вот мы тут поразмышляли, как сделать, чтобы тебе не остаться на второй год. Надеюсь, это должно понравиться, хотя…- он задумался, выразительно посмотрел на Григория Ивановича, который сидел тут же, - при одном условии, если ты согласен не лениться. Но этого мало. Тебе нужен учитель, без которого тебе не догнать одноклассников. Что-то ты сам осилишь, а с чем-то без учителя не обойдёшься. Таким учителем согласилась быть Мария Иосифовна, учительница немецкого языка.
 Он замолк, в глазах залучились смешинки, когда добавил:
- По царскому времени, считай, тебе назначили домашнего учителя и какого! Ну, так как? Согласен?
Предложение было столь неожиданным, что Антон даже растерялся.
– Но для этого она хочет, чтобы ты жил у неё, - продолжил он. - По немецкому и русскому языку она тебе поможет. В Истории или в Географии я тебе не откажу. Как быть с арифметикой разберёмся позже. Ну, как твоё мнение?
 А какое могло быть мнение у котёнка, который прибился при лихой непогоде к тёплому углу, к заботливым и добрым людям? Наверное, его мнение очень хорошо отобразилось на его лице, если Григорий Иванович добавил:
- Ты, Антон, пойми нас правильно. У тебя вся жизнь ещё впереди. Хорошо, если из своих десяти вёсен ты шесть запомнил. Пока есть условия учиться – учись! Война кончится, в Институт поступишь. Не знаю, как государству, а нашей стране всегда нужны умные и грамотные люди.
 Он улыбнулся и как-то ласково притянул его к себе.
 Когда Антон в своей душевной смуте взглянул в лицо Геродота, ему показалось, что в его синих глазах застряли слезинки, одна из которых соскользнула по его небритой щеке…

 Мария Иосифовна, учительница немецкого языка жила в маленькой комнатушке при школе, к которой примыкала комнатка в четыре шага, где в царские времена хранили сухие дрова для разжигания печей…
Уже спустя много лет, возвращаясь к этому времени, он всякий раз удивлялся тому, как тётя Мария сумела его приблизить к себе так, что и,  вправду, стала ему родным человеком.
 Поначалу, её строгий пронзительный взгляд чёрных восточных глаз, тревожил его душу. Может поэтому, лёжа в темноте в постели, хотел он того или нет, но ему порою вспоминались родители. Тогда его прохватывала такая тоска, что он начинал тихо плакать. Каким-то чутьём Мария Иосифовна об этом догадывалась, вставала среди ночи, зажигала керосиновую лампу и шла в прихожую, где стояло ведро с водою, делая вид, что пила воду. Потом осторожно присаживалась к нему на край кровати, и ласково касалась пальцами его головы, а иногда как маленького гладила. Тогда он успокаивался и брал её тёплую ладонь, а она тихо ему что-то говорила, а вот что, он уже не помнит…

4

- Сколько же мне ещё ждать? - подумал Антон. – Может, там вообще никого нет? Или была права его благоверная Мадлен, когда отговаривала его от этой поездки? Вернуться сюда спустя столько времени и надеяться встретить знакомых? Для этого, и вправду, надо быть без царя в голове. Хотя бы взять для примера его учеников, к которым он обещал вернуться через пару дней, где они сейчас? Да им теперь за сорок! У них уже дети взрослые! Интересно, остался у них в памяти Антон Артемьевич Окаёмов или забыт навсегда? А при встрече он их уже никогда не узнает. Это всё равно, что улететь с Земли на сотню лет, а потом вернуться обратно. И уже для тебя нет ни настоящего, ни прошлого, которое минуло без тебя…
 На него начала накатываться тоскливая хмарь, которую он не любил, а сейчас даже боялся, что она убедит его в бессмысленности его затеи.
- А может и правда, пойти сейчас к школе, если она ещё стоит на берегу Колокши, - отвлечённо размышлял господин Агиляр, - благо ещё раннее утро, а если она открыта, подняться по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж. Пройти в конец широкого светлого коридора по дощатому полу и, открыв дверь, постоять на пороге класса, где он когда-то учился, из которого ушёл в понедельник, чтобы вернуться спустя много лет. А потом по широким дубовым перилам, отполированным ещё попами гимназистов царских времён, лихо спуститься вниз. Потом заглянуть в комнатушку, если она ещё осталась, в которой он жил с тётей Марией....
 И тут он услышал скрип открываемой двери и увидел, как на крыльцо вышел высокий, худощавый человек с корзинкой в руках и, спустившись по ступенькам крыльца, пошёл в конец огорода, где на грядках белели кочаны капусты.
 Господин Агиляр бодро, по-спортивному поднялся с бревна, подошёл к калитке, открыл с внутренней стороны щеколду, вошёл во двор и стал ждать его возвращения.
 То, что это не мог быть Питирим Васильевич, он же Геродот, по необъяснимой для него причине стало ему очевидным. А потому, когда тот вернулся с корзинкой, в которой лежал влажный от росы кочан капусты и пучок зелёного лука, господин Агиляр и вовсе забыл о его поразительном сходстве с тем Геродотом, облик которого многие годы хранился в его памяти, а потому и спросил:
- Скажите, пожалуйста, здесь проживал Питирим Васильевич Массагетов?
Лёгкая усмешка коснулась губ старика.
 - Почему, сударь, проживал, я и сейчас здесь живу, - ответил он, и лукавая улыбка задержалась на его тёмном от загара лице.
 Наверное, господину Агиляру следовало подробнее рассмотреть своего учителя, увидеть, что за минувшие годы время углубило его морщины и добавило ещё лёгкую паутину мелких и даже малость сгорбило его когда-то худощавую стройную фигуру, украсив руки фиолетовыми свивами вен. Но эти наблюдения промелькнули в его сознании в одно мгновение и только его глаза, такие же яркие и молодые, сейчас смотрели на него. Господину Агиляру даже показалось, что перед ним неожиданно возник тот же крепкий и стройный Геродот, а старость это лишь его маскарадный костюм, который он снимет, когда они войдут в дом и он повесит его на вешалку.
- Вы... меня не узнаёте? - осторожно спросил его господин Агиляр.
 Геродот опустил на землю корзину и, прикрыв ладонью глаза от Солнца, стал вглядываться в стоящего перед ним гражданина, как бы вспоминая, а потом спросил:
- Да не уж-то это ты, Антон?! А?!
 И улыбнулся, протягивая ему свою ладонь.
- Это я, Питирим Васильевич! Кто же ещё?
- Всё-таки ты приехал?! - сказал учитель с взволнованной интонацией, продолжая с прищуром от Солнца рассматривать своего ученика. – А я уж и не надеялся тебя увидеть! Знал, что живёшь на берегу благодатного моря, и был рад за тебя! Чай там, в Испании, по нам скучал? Или уж и позабылось всё? Хорошее не всегда в голове держится, а плохое чаще помнится!
- Да нет, это у кого как, а у меня наоборот, хорошее помнится, да и плохое не всегда забывается, - ответил Антон. - А если честно, то временами  мне казалось, что я как моряк северных стран, которого буря выбросила на благодатный остров Южных морей, с которого ему уже не суждено вернуться к своим полярным зорям. 
- Но ведь вернулся? - сказал Геродот, поднимая корзину. - И как я тебе, Антоша, рад! Удивительно, как это у тебя получилось-то? Может, в нашем государстве, какое негласное послабление вышло для хороших людей, о котором я не слышал?
- Не знаю, - ответил Антон, - сам удивился, когда оформлял въездную визу для поездки в Москву, правда, на короткое время, но и за это спасибо. На десять дней и ни днём более.
- А что так мало?
- На время Конгресса, и, если пожелаешь, то для краткого посещения какого-нибудь столичного города. Только вот я нарушил закон, приехав сюда без спроса у властей. Но об этом и не жалею.
- А чего это мы здесь стоим-то?! - радостно заволновался Геродот. - Пошли в дом. Ты чай, с утренним московским поездом прибыл? А стал быть, сейчас будем завтракать и поговорим о нашем житье-бытье. Ну, тогда потопали
- Как тебя, Антоша, теперь величать-то? – с улыбкой спросил Геродот, – ты ведь как ни как гражданин королевства Испании! А то может теперь какой и гранд?
- Для вас я, Питирим Васильевич, до конца своих дней так и останусь Антоном Окаёмовым, ну, а в королевстве, - Антон улыбнулся, - я Карлос Артемио Агиляр, при случае могу добавить Окаёмов и, вы правы, по своему деду испанцу, может, даже и гранд. Но это не моё...
 Геродот пошёл по узкой тропинке к дому, за ним Антон. И пока они шли этот недолгий путь, странная мысль посетила Антошку Окаёмова и обрадовала, и теплом легла на душу, и примирила его со многими печалями и утратами, и в любви, и в братстве.
 А и было всего-то - шуршание под ногами золотой пожухлой берёзовой листвы, скрип ступенек, по которым они поднимались на крыльцо, да прохлада сеней, в полумраке которых на лавке у двери стояли вёдра со студёной колодезной водой, да дух полынных веников, что висели тут же на верёвке.
А когда распахнули дверь в горницу, его обдало запахом свежего хлеба и топлёного молока. Глаза усмотрели на солнечном подоконнике цветок России - бальзамин или проще Ваньку-мокрого. А ещё в углу, за изумрудной лампадкой, он узрел тёмный образ ярого Ока, за ликом которого, он это знал, лежали пожухлые от времени треугольники немногих писем его погибших на Войне сыновей - близнецов да ещё согбенную, от нелёгко прожитых лет, спину учителя, которая когда-то заслонила мальчишку от беды по имени - Смерть.
И многое ещё можно было бы добавить, но и этого хватило, чтобы ощутить, как потеплели его глаза от щемящего чувства любви и печали. А ещё он успел подумать, что когда его Душа будет отлетать в те неясные человеческому разуму астральные дали, то, пролетая над Землёю и прощаясь с нею, пожелает, чтобы его душа припала в последний раз к этой стране такой горькой и доблестной судьбы, от которой так всегда мучительно больно и, что роднее для него ничего нет и не будет. И глядя на неё из тьмы Вселенной, из тех немыслимых необратимых Космических пространств он будет думать о ней, любить её той последней любовью, что останется у него для тех, кто будет на ней ещё жить, любить её и мучиться от этой необъяснимой любви...
- Ну, располагайся, - сказал Геродот, когда они вошли в горницу, - небось не забыл, где что находится? В умывальник воды я налил, сейчас достану полотенце! Пойду на кухню, а ты займись чем-нибудь, можешь журналы посмотреть, заодно поймёшь, чем наша провинция дышит.
Антон, оставшись один в горнице, осмотрелся и понял, что за прошедшие годы, которые прошумели над крышей этого дома, в нём и, правда, мало что изменилось. Те же самодельные полки для книг и журналов, тот же письменный стол и буфет не без выдумки и изящества сработанный местным краснодеревщиком, та же латунная настольная лампа с зелёным абажуром, которую Геродот когда-то купил в Москве на Сухаревской толкучке за её антикварную редкость. И даже фотографии, убранные в старинные рамки, не поменяли своих мест на стене.
«Павел Буре» мелодично отбил семь ударов.
- Во, вечный механизм, - подумал с усмешкой Антон, - подстать ему, разве ещё швейная машина фирмы «Зингер».
Вспомнив об умывальнике, прошёл в прихожую и с удовольствием умылся ледяной водою, а потом, зачерпнув ковшиком воды, напился, чувствуя зубами её ядрёный колодезный холод.
- Питирим Васильевич, вам, может, чем помочь? - спросил он его.
- Да нет. Сиди, отдыхай. Я недолго - поджарю картошку с яйцами. Против зелёного лука не будешь возражать?
- Конечно, нет! - ответил Антон и счастливо улыбнулся.
Тикали на стене часы постукивал на своей кухне Геродот, и сладостная дремота от недосыпа опять стала охватывать Антона. Лёгкая полуявь-полусон ласково наползала на него, и он подчинялся ей с детской радостью и пожелал навсегда всё запомнить. Ему почудился, а может, так это и было, как через распахнутое окно вместе с тёплым ветерком проник запах сушёных трав уже неотделимых друг от друга, как запах реки от склонённых с её берегов луговых цветов. А вдруг ему будет суждено вновь увидеться с Геродотом, - счастливо плыло в его полусне, - и опять очутиться здесь - в этом Доме восходящего Солнца так, по крайней мере, в его душе сложился образ обиталища его учителя.
Не раскрывая глаз, он улыбнулся этой мысли, постоянной иллюзии, которая как топливо неизбывно подогревает Веру человека в Вечность жизни и своего Бытия.
 Очнувшись от этих мерцающих видений, Антон поднялся и, чтобы стряхнуть с себя сонную хмарь, прошёлся по комнате. Подойдя к бревенчатой стене, увешанной фотографиями в деревянных рамках, увидел мальчика - гимназиста, а рядом уже в форме студента Московского университета. Он смотрел на его лицо - и даже через желтизну времени, что легла на фотокарточку, было видно, как оно светилось какой-то добротою и умом. Вот в багетной раме на большой художественно выполненной фотографии он уже в строгом сюртуке стоит рядом с женщиной. Она в белой блузке и черной, почти до пят юбке, стоит рядом, положив руку на стойку с цветами. Пышные волосы перехвачены лентой. Лёгкая улыбка коснулась её губ.
 Вглядываясь в светлые лики этой красивой пары, Антон подумал, что знаменитый психолог старина Чезаре Ломброзо всё же прав, утверждая, что на лице человека непременно прописано, чем его наградил Господь, и в этом нет обмана. Даже при большом желании в них нельзя было обнаружить той нервно - мрачной упёртости российских большевиков-коммунистов, их зажравшихся и заворовавшихся дубоватых толстожопых чиновников, судей, прокуроров, генералов. Всего того сановного жулья, которое чуть позже выйдет на большую дорогу Истории государства, чтобы на ней беспардонно грабить и уродовать народ России, почему-то решив, что он их собственность.…
Потом, подойдя к буфету, и распахнув одну из застеклённых дверок, он, ощутит запах моря – так, с примесью йода, пахнет смесь сухих лекарственных трав российских лугов, которые хранились в старинных баночках из-под кофе. Он помнил, что у Питирима Васильевича здесь должны были стоять старинные, аметистового цвета хрустальные стопки. Так и оказалось, но от прошедших лет их осталось только три. 
- Я самовар не стал ставить, для скорости обойдёмся чайником, - сказал Питирим Васильевич, ; внеся чугунную сковородку со скворчащей на ней картошкой в яйце и посыпанной свёрху свежим зелёным луком, и тем прервал Антоновы воспоминания.
 Поставив её на стол, отправился к буфету, оттуда извлёк две глубоких тарелки с вилками, разложил картошку, - Антону положил больше, себе немного. Потом лукаво улыбнулся и сказал:
- Антоша, ещё немного терпения.
 И удалился в сени. Антон знал, что там был вход в прохладную клеть, в которой он хранил овощи и прочую снедь, заготовленную им на зиму. И пока учитель отсутствовал, Антон выложил из своей сумки на стол свои припасы, купленные на доллары в магазине «Берёзка» на Кутузовском проспекте. И были тут навек забытые греческие маслины, чёрная икра, мясо крабов, французский сыр, брауншвейгская колбаса, филе сёмги, исландская селёдка в соусе, ветчина, французский сыр трёх видов и даже маринованный морской гребешок.
 Питирим Васильевич вернулся, неся в большой миске антоновские яблоки, мочёные в капусте, от которых по комнате поплыл приятный аромат свежести и банку консервированных огурцов с помидорами. Подойдя к буфету, достал узкогорлый, как сулея, графинчик с вишнёвкой и поставил на стол а, увидев разложенное разноцветие консервных этикеток, сказал:
- Ну, а это то зачем? Чай, тебе и на обратную дорогу сгодится или наши харчи не по душе? 
Антон по его тону не понял, обиделся ли учитель или это лишь его рекомендация.
- Да нет! Это так. Для вкусовой информации, чтобы вы посмотрели, чем потчует себя ваша Партийная номенклатура с госчиновниками и это далеко, далеко не всё.
 Питирим Васильевич удивлённо посмотрел на Антона.
- Как я слышал, что подобную закуску в Москве можно купить только за валюту и при наличии заграничного паспорта? Разве не так?
- Верно! - ответил Антон. - Но, во-первых, чтобы у вашей партийной чинобратии не развился комплекс международной ущербности, зарплату ей частично выдают долларами. Во-вторых, у ней прекрасная, а потому и закрытая от глаз народа самая мощная в Мире сеть спец-обеспечения: спец-курорты, спец-дачи, спец-фермы для производства качественной жратвы для вождей и её синекуры, спец-магазины, спец-больницы, спец-прачечные, спец-парикмахерские, спец-ателье и так далее, и так далее. В её понимании этакий персональный спец ; Коммунизм. По-человечески это смешно и убого. Но ваша власть давно себя освободила  от этих и прочих моральных сомнений, ибо главное достижение своей жизни, находясь в управлении государством, она считает личное обогащение и благополучие самих и своей родни. В этом вся философия существования Советской власти. Только одних легковых автомобилей с персональными шофёрами, в которых за народный счёт разъезжает ваша чиновничья шатия-братия, наверное, наберётся с полмиллиона. А в США, столь нелюбимых на словах вашей властью, бесплатный автомобиль имеет только два чиновника - её Президент да Государственный секретарь! Если российский народ не сократит до разумных размеров своих чиновников, то ходить и ходить ему до скончания веков, говоря фигурально, в опорках, а то и в лаптях.
 - Видишь ли, - сказал Питирим Васильевич, садясь за стол, - на мой взгляд, всякая государственная власть способна существовать только в двух ипостасях. Первая, когда человек её достигает, говоря образно, Христовым словом. Но тогда на его ногах грубые сандалии, а на плечах хитон из мешковины,  а в заплечной сумке кусок чёрствого хлеба, зато Душа остаётся среди Людей - это высшая Власть, ибо нет в помыслах иной корысти, чем созерцания благополучия своего Народа. Думаю, что из людей, когда-то посетивших русскую землю, это были Сергий Радонежский, может и ещё кто, а вот в Индии, пожалуй, таким человеком был аскет Ганди. Вторая, когда у человека от рождения отсутствует совесть и её пустота заполняется желанием Власти, и неважно какой, пусть даже воровской, точнее уголовной, но Власти. Её физическое ощущение очень остро, оно сродни наркотику. Тогда человеку кажется всё дозволенным и доступным. В этом сладостном угаре разума уже ничего не жалко - ни отравленной смертельной заразой родной земли, ни детей, ни зверей... и заботит только кошелёк или его эквивалент – уже абсолютная Власть. Таким примером может быть почивший на радость всего Мира тиран Сталин и его тайные последователи. Вот за наши грехи и наградил ими Россию Господь. А если с исторической оценки на это взглянуть, то не мы, конечно, а цивилизованное Человечество по крови и грязи добрело пока ещё до середины между той и другой Властью! Только вот России до этой середины ещё топать, да топать. С российского бытия, за гарью Войн, придуманных нашими правителями в припадке их скудоумия, в стране пока ничего хорошего не видать. Даже по Москве или республиканским столицам, где мечтания не поднимаются, образно говоря, выше варёной колбасы, жизнь народа мерить нельзя, коли из таких городов как Юрьев, в столицу отправляются за провиантом – макаронами да крупою!..
 Он замолчал, потом вздохнул, улыбнулся.
- Ну что же, Антон Окаёмов. Считаю, что твоё появление для меня подарок Судьбы. И то, что ты время нашёл прибыть сюда, значит живая у тебя душа. Другой за эти долгие годы в своей памяти в пыль бы всё стёр. А ты нет, не забыл. Пришёл на порог моего дома.
Он помолчал, видимо, подыскивая подходящие слова, а потом продолжил:
 - Мой путь на земле уже, Антоша, на исходе. Жаль, конечно, что не удастся узнать, будет ли рассвет над матушкой Россией. Уж больно безропотен и по-рабски терпелив наш народ. Мордует и обворовывает его чиновник-взяточник, старается внушить ему, что для нормальной человеческой жизни достаточно «хлеба и зрелищ», а он всё молчит. Хочется надеяться, что это пока! А тебе желаю долго жить. Ты в моей душе существуешь, как милый и живой образ моих мальчишек, которые не вернулись с Войны, - и он через его плечо посмотрел в угол, где была икона Спасителя и Антон понял, что насчёт писем он не ошибся, - а то, что ты живёшь не в России, так разве в этом суть дела? Так что выпьем за нашу встречу.
 Они чокнулись лафитниками. Антон выпил до конца тягучую и очень приятную на вкус вишнёвку, которую было приятно закусить прохладной кисло-сладкой антоновкой. Потом выпили ещё, и тост произнёс уже Антон.
 Он волновался, может быть потому, что подспудно в нём жило ощущение прощания со своим Учителем, - хотелось сказать так, чтобы запомнилось.
 Он встал из-за стола и почувствовал, как неожиданно спазма перехватила горло. Он мысленно обратился к учителю:
- Дорогой мой Учитель с благородным именем Геродот! Я всегда храню вас в своей душе. А если выразить это высоким слогом, то в нашей рабской стране строителей Коммунизма вы оказались для меня как восходящее Солнце!..
 Так он думал сказать, но, глядя на мудрый лик Питирима Васильевича, который жил на этой русской земле, завещанной ему предками, ничего не требуя и лишь безропотно и достойно снося тяготы жизни, понял, - не годится эта красочная шелуха для этого момента. И тогда он, уже поседевший мужчина, гражданин королевства Испании, писатель и журналист, хлебнувший по полной программе прелестей свободного общества трудящихся в Совдепии, с болью сглотнув слюну и чувствуя, как предательски начали теплеть глаза, сказал:
- Дорогой мой, Питирим Васильевич! Да будет светел ваш Дом! И за всё вам спасибо!..
 Пока завтракали, чайник возвестил своим свистком, что он вскипел. Пили степенно, как пьют за неторопливой беседой во всех русских провинциальных городах…
Уже потом, вернувшись в Испанию и вот так же, сидя за чашкой кофе в тени пальм, Антон поймёт, что о многом ему не удалось поговорить с Учителем, и от этого открытия он очень огорчится. Но, поразмыслив, догадается, что это происходит всегда с каждым человеком, который любит другого, потому что в короткие встречи ему кажется безмерным то время, которое ещё впереди. Вот за это заблуждение и приходится потом платить горечью, которая остаётся с ним навсегда…
 - Ты что так мало берёшь мёда? - напомнил ему Питирим Васильевич. - Не стесняйся, ради Бога.
 - А у вас ульи есть по-прежнему? - поинтересовался Антон, наполняя мёдом розетку. - Я помню, когда-то у вас было штук десять, а то и больше?
 - Да нет, - ответил Питирим Васильевич, - сейчас только четыре семьи осталось, да больше мне и не надо. Да к тому же и потрава химическая кругом. Пчёлам да бабочкам стало хуже некуда. Бывало, выйдешь на улицу, а в палисадниках махаоны да адмиралы с цветка на цветок перепархивают, сейчас за всё лето хорошо, если пару раз встретишь лимонницу, а уже бражника который на лету своим длинным хоботком, как райская птица из цветка нектар отбирает, видимо более нет Первыми от потравы в Природе умирают светлячки. Кажется, ещё совсем недавно ребятишки по вечерам в ладошки собирали это диво природы, восхищаясь его необычным светом, а теперь они в Ополье исчезли.
- А как поживает Андрей Павлович? - осторожно поинтересовался Антон, размешивая в чашке мёд. Он на пенсии или ещё работает?
- Да нет, уже умер, как лет пять.
- Жаль, - тихо сказал Антон. - Мне очень хотелось его повидать. Только вот боялся, что он за минувшие годы меня забыл.
- Это ты напрасно. Он тебя вспоминал. Чем-то ты ему приглянулся. Рад был, что нашлось для тебя на Земле достойное место. А потом я ему твои открытки показывал.
- Да не уж-то? - удивился Антон. - Я ведь по своей дурости своими поздравлениями на фоне архитектуры испано-мавританских палаццо мог вас под монастырь подвести. Чай, недремлющее око КГБ по-прежнему бдит?
- Конечно, бдит, а как же без этого.
 Питирим Васильевич весело рассмеялся и по-молодому подмигнул Антону:
- А на что тогда «Ярое Око»?
- Я на него тоже рассчитывал, - ответил Антон, - но на всякий случай учёл, что «на Бога надейся, а сам не плошай!». А получалось так: объявился у меня товарищ француз, который по торговым делам наезжал из Франции в Советский Союз, вот я и просил его, чтобы он отправлял с московского Главпочтамта мои послания в блёклых конвертах, чтобы на них никто ни позарился. А сколько вы их получили?
- Сейчас посмотрим
Он, поставил чашку и отправился к письменному столу, выдвинул нижний ящик и извлёк пачку, перехваченную тесёмкой, потом, пошелестев пальцами, их пересчитал.
- Двадцать!
- Штук десять до вас всё же не дошло, - сообщил Антон, потом добавил, - коэффициент полезного действия почты не очень высок.
- Уж больно ты строг, Антоша, и за это ей спасибо. А потом у вас там, на Западе, небось, тоже случается всякая хала-бала. Или нет?
 Антон улыбнулся:
- Если объективно, её и там много, только она совсем другая, а если коротко, то она старается не особенно мозолить глаза человеку. Там хала-бала сама по себе, а человек сам по себе. Но одно его отличает от россиянина, - он ощущает себя гражданином, который уважает себя, а значит и других. И эту уверенность ежечасно защищает не «филькина грамота» или лживые обещания власти, как в нашей с вами России, а Закон. А он исполняется – на то есть Суд, который не испугаешь и не купишь. Полиция, которая тебя защищает и которая взяток не берёт. Вот мелкий случай
 Месяц назад, заметьте,  Премьер министр одной европейской страны, кажется Чехии, был со скандалом отправлен в отставку. А всё почему? Купил себе квартиру за сорок тысяч долларов. Когда это стало известно, то чиновника попросили объяснить людям, откуда при его зарплате у него взялись такие деньги. Его объяснения были путаны и невнятны. Этого было достаточно для его отставки и последующих действий. Поэтому с таким народом власть не побалует.
 А здесь я увидел, далеко не Премьер министр, а рядовой сотрудник ГАИ или той же таможни при их скромной зарплате может разъезжать в своём «BMW» последней модели или в «Мерседесе» за сорок, а то и более тысяч долларов! И власть это не удивляет. О чём это говорит? О том, что власть ещё больше сама ворует, уже сотнями миллионов долларов! И это в России в порядке вещей. А ваши районные, губернские и правительственны чиновники, этакие жирные коты у кормила власти, уже воруют не тысячи, а миллионы и при этом только ухмыляются, когда их спрашивают: на какие такие шиши они воздвигают за каменными заборами особняки, а то и поместья ценою в миллионы долларов на охранной земле в России и виллы на берегах Средиземном  моря?
 Видел я недвижимость ваших чиновных оглаедов и у нас в Испании. Не плохо на ворованные деньги они обустроились на лазурных берегах. Или в той же Англии. Совсем не плохо! Правда до поры до времени.
А в остальном, что в Европе, что в Америке, как на всей планете, чтобы достойно жить, нужно хорошо и с пользой работать, а не воровать, как это делает власть в России, которая по своей умственной убогости полагает, что русский народ дурак и ничего не видит, ничего не слышит. Но это только пока. А вот, что будет потом, то только Богу ведомо…
 Там, к примеру, как наука рождает Нобелевских лауреатов? Учёный, неважно каких наград или степеней заслуг, каждый божий день приходит в лабораторию, снимает с вешалки свой халат и начинает лично вкалывать с утра до вечера руками и головою.
 И так всю жизнь, пока есть возможность заниматься экспериментом, а не слыть при нём, как у вас – «талантливым организатором Науки». Такие «творцы» предполагают только руководящее участия в разработке научной проблемы, хотя экспериментальное воплощение научного открытия это и есть высшая степень интереса и удовольствия для настоящего учёного.
А «организатор Науки» её рассматривает лишь как материал для своего административного продвижения. Возможно, и осмысления. Но разве не очевидно, что это уже осмыслено теми, кто своими руками всё этого сделал? По своей сути реализуется некий феодальный принцип, когда талантливого научного сотрудника, ставят перед выбором: либо ради повышения своей зарплаты он обязан выполнять попутно роль «организатора Науки», что потребует уйму времени, не имеющего отношение к его исследованиям. Либо в одиночестве продолжать заниматься своим делом.
Но в этом случае, как правило, такой упорный индивидуализм будет плохо принят высшей научной инстанцией. Поэтому «организаторы Науки» предпочитают шастать по лабораториям мира и становятся, в лучшем случае, лишь популяризаторами чужих идей. Своим же «подёнщикам» они с усмешкой напоминают: не забывайте мы ваши отцы, а вы наши дети. Так что вкалывайте!
 А это уже мораль феодализма. Согласитесь, что с такой моралью можно только каналы копать да сваи забивать, не более того. Вот наука в России последние семьдесят лет, если исключить военную промышленность, их и забивает. Даже когда Судьба даёт власти возможность обустроить Науку в стране, то и тогда по своему скудоумию, власть начинает её корёжить или обворовывать.
- Я понимаю, что ты имеешь в виду, - сказал Питирим Васильевич, - не суди наших ученых строго. В стране с рабской моралью человек слаб, и не каждому дано выстоять перед силой Диктатуры. А тут такой соблазн, а точнее самопродажа. Сначала вступаешь в Партию диктаторов, а она, как у нас написано на уличных транспарантах, есть Ум, Честь и Совесть целой эпохи. Куда уж дальше? А дальше тебе дают на откуп, сначала хуторок - группу или лабораторию. Потом деревеньку – Институт. А там уже виднеются золочёные купола городка - Академии. И ты уже и самый умный, и в Советниках, и в Министрах, а что кандидатскую или докторскую степень иному чиновнику от Науки стряпали талантливые мальчики ; девочки, то при академических званиях это как бы уже и не в счёт! Да Бог с ними…
 И то верно, ; ответил Антон и отхлебнул из чашки чая.
- А чай у вас, по-прежнему классный! Сколько я этих чаев не пробовал, а всё же не то! Ваш лучше всех, – прихлебнув из кружки, заметил Антон.
 - Спасибо, - усмехнулся Питирим Васильевич. - Только в детстве, Антоша, всё кажется слаще и духовитее, но и этот, согласен, тоже хорош. В нём и берёзовые почки, земляника, рябина с иргою, кое-что из весенних цветов, из летних - кипрей, цветки васильков и липы. Всего понемножку, а сам чай примешиваю только для цвета. Если нет чая, использую гриб – чагу. Такой напиток полезен при всяких эпидемиях. В городе грипп сам по себе, а я сам по себе. А ты давай на мёд наваливайся. Зря, что ли гречиха цвела? А вот когда я был на Алтае, где чай, не всегда бывал по праздникам, то население обходилось только берёзовой чагой. И что интересно, нет худа без добра, местное население не ведало раковой хвори.
Учитель сам наполнил розетку Антона белёсой тягучей массой, от которой пахнуло не то цветами, не то какой-то печалью от всплывших из глубин детской памяти воспоминаний…
- Да, кстати, я чуть не забыл, - сказал Питирим Васильевич. - Хорошо, что ты к месту завёл разговор об Академии. Я и вспомнил. Этой же весною твой дружок детства Арсений Колокольцев в город приехал на похороны своего дяди, Григория Ивановича. Про тебя всё спрашивал. Я твои открытки показывал, и адрес твой ему дал. Или зря?
Питирим Васильевич с лукавой улыбкой посмотрел на Антона. Тот правильно её понял потому и сказал:
 - Многое бы я отдал, чтобы встретиться с Арсением. Только всё это мечты. Как он там?
- Да вроде ничего. Он профессор химии и работает в каком-то Институте. В последний раз в городе был недолго, только на похоронах своего дяди Григория Ивановича, да зашёл ко мне.
 Питирим Васильевич встал из-за стола, подошел к небольшому секретеру, стоящему между окон и, выдвинув маленький ящичек, достал визитную карточку, и передал её Антону:
- Вот адрес. Не поленись, напиши, Арсений будет очень рад.
– Вы тот ещё подарок мне сделали, Питирим Васильевич – восхитился Арсений. – Просто сказочный. Мне даже в голову не могло подобное придти! Надо же, как здорово. Непременно его в Москве разыщу. Обязательно и вам расскажу о встрече.
 Пока Антон переписывал адрес Арсения в записную книжку, они помолчали и уже потом, когда заканчивали чаепитие, Питирим Сергеевич ему напомнил:
- Ты, надеюсь, помнишь Григория Ивановича?
 Антон утвердительно качнул головою.
- То-то! Помни его, он ведь в твоей судьбе был одним из спасителей. Всякий раз, когда в Храме бываешь, не забудь поставить свечку. Добрый и умный человек был Григорий Иванович Колокольцев.
И он рассказал о семье Колокольцовых, как понял Антон, стараясь более всего помянуть доброе и хорошее, что было в их жизни.
- А от чего умер? - тихо спросил Антон.
- От рака легких.
- Вот какова человеческая юдоль на Руси, - подумал про себя Антон. - Когда-то была большая семья Колокольцевых - пятеро сыновей и две дочери. А нашлось место на владимирской земле только Григорию Ивановичу, да его жене тете Кате. А их детей разметало по просторам от Пермских лесов аж до Памира. Вместе и не соберёшь. А теперь и дома нет. И только сирота-берёза осталась им живым памятником. А что ей грезится? Грезится, что однажды какой-нибудь прораб - раздолбай прикажет её спилить, чтобы не мешала какой-нибудь дороге, и тогда будет поставлена последняя точка.
 Сколько же этих раздолбаев - растибаев - распердяев за советское время расплодилось за эти годы на русской земле? Боже, откуда взялись и эта вшивота у Власти? Или это потомки ленинских кухарок и приспособленного Советской властью к холуйству люмпенизированного пролетариата, которые по «закону» вырвались на большую дорогу грабежа народа?
- Ну, а какие у тебя планы? - прервал его размышления Питирим Васильевич. - Догадываюсь, что человек ты занятый, но может, погостишь у меня, хоть пару деньков?
- Если не буду вам в тягость, то с радостью, - ответил Антон. - Могу с удовольствием и по хозяйству помочь.
Питирим Васильевич рассмеялся:
- Ну, это не обязательно. У меня помощники имеются, да и я не инвалид. Это только со стороны кажется, что я бирюк, а это неправда. Так что отдохни от своего столичного Конгресса.
- Как думаете, ; спросил Антон, ; есть кто-нибудь в городе из бывших сотрудников НКВД, которые что-то могли знать о судьбе моей матери?
- В каком смысле?
- Ведь кто-то её арестовывал, кто-то вёл следствие и допрашивал. А если конкретнее, то хотя бы узнать, за что её посадили на тюремные харчи, и какой исполнительный чекист приложил к этому свою лапу. Может быть, есть сведения, как и где она погибла?
Питирим Сергеевич задумчиво поднялся со стула, потом прошелся по комнате.
- Вряд ли это возможно, Антоша, - ответил он со вздохом. - Времени-то сколько прошло с 1942 года? Всё уже отшумело. Жертвы и палачи, да и свидетели то ли разъехались по матушке России, то ли уже поумирали. Убери, к примеру, с Лубянской площади памятник палачу Дзержинскому вместе с мавзолеем Ленина, и покажется, что этого кровавого большевистского времени в России вовсе не было, а было у русского народа эдакое тяжёлое видение вроде сна, и не более того. А теперь всё хорошо и даже радостно. Действительно, смотри, какая стоит дивная погода, я уж и не помню, чтобы так осень обласкивала душу.
 Конечно, потомки Партии, провозгласившей себя плотью от народа, по человеческому разумению, обязаны всенародно покаяться перед ним за все великие муки, которые она ему сподобила. За то, что Партия большевиков сначала во имя миража Всемирного коммунизма, а потом персональной Власти, отправила в пучину смерти миллионы лучших граждан России. Именно лучших. Сегодня советской Партократии кажется, что Время на неё работает, оно как бы наждаком стирает со скрижалей Истории их преступления, совершённые во имя  бредовых Идей. Это иллюзия. Коммунистической партии Советского Союза всё равно не избежать народного Суда. И неважно когда, потому что Суд Истории – вечен, как вечна память этому чудовищному преступлению под общим именем «ГУЛАГ» с её прокурорами и судьями. Имена их известны, и то, что они творили, запечатлено на скрижалях не только российской Истории, но и всемирной. Когда этот Суд состоится и народ России, наконец, поймёт своей душою, что большевики вымостили ему дорогу не в коммунистический Рай, а в Ад, он станет единым и непобедимым.
 Антону показалось, что Учителю хочется поделиться своими мыслями с человеком, прибывшим к нему с других берегов Земли. Может в чём-то найти опору, а может от чего-то и освободиться.
– Вы имеете в виду «Архипелаг ГУЛАГ» и Александра Солженицына, которого нынешняя власть поливает своими помоями, пусть даже исподтишка?
– Его! И других таких же неистовых, которых Судьба навечно сохранила как свидетелей её преступлений.
 Антон улыбнулся.
– Смотрите, Питирим Васильевич, как удивительно устроен под звёздный мир Добра и Зла. Власть втихую творит немыслимое нормальному разуму зло, под народное безграмотное одобрение «Распни врагов и предателей Народа!», а в это время, какой-то задрипанный майор Особого отдела контрразведки сообщает своему начальнику, что некто бравый капитан артиллерист очень нелестно отзывается о Вожде всех народов – Сталине, именуя его «паханом». Этому служаке НКВД сопеть бы в две дырочки, поскольку в своей душе он согласен с этим капитаном, понятно, если он не набитый дурак. Но нет! Он блюдёт. И тем подложил под шалавый Коммунизм такой мощи тротиловый заряд, от которого вскорости ему предстоит рассыпаться в труху. Интересно, какой бляхой члены Политбюро КПСС наградили бы своего преданного служаку, узнай, что арестованный им капитан-артиллерист, будущий узник ГУЛАГа, пропоёт им такую АНАФЕМУ, которую белый Свет ещё не слыхивал?
– Это так. Только вот, Антон, к большой печали, существует закон – лишь жертвуя своею судьбою или жизнью, человек может осиливать Зло. Это ты правильно подметил, – Советская власть пошатнулась, считай, в библейском варианте и опять из-за двух человек: Иуды – майора НКВД и Пророка – писателя!
Конечно, члены ЦК КПСС, может, и слыхивали об истории Христа и Понтия Пилата, но для этих атеистов, то была древняя библейская сказка. Представить, что такая же «сказка»  в XX веке чугунным колесом прокатится по их тупым головам, им и в страшном сне не могла привидеться...
 Они молча продолжали чаепитие. Антон сидел напротив окна и разглядывал, как лёгкий ветерок перебирал плакучие ветви берёзы, от которых иногда отрывались жёлтые листочки и плавно как бабочки опускались на землю…
 И он пожелал запомнить эту удивительную картину, – как через золото листвы берёзы на противоположном берегу реки проглядываются стены давно уснувшего монастыря и его храмов. Как по воде, украшенной у берегов отцветшими тёмно зелёными лопухами кувшинок, чинно плывут белоснежные гуси, а с берёзовой ветки в распахнутое окно заглядывают шустрые синички, знать, прикормленные в зимнюю стужу его учителем...
– Конечно, сегодняшняя Партноменклатура физически не причастна к злодеяниям ленинизма – сталинизма. Тем более её рядовые члены Партии, по сути, её безотказная рабочая сила страны, – отхлебнув из кружки чай, ; продолжил Питирим Васильевич, – но без покаяния сегодняшних лидеров Компартии за грехи своих учителей она останется в Истории не Партией  заблуждений, пусть и трагических ошибок, а Партией людоедов.
Питирим Васильевич тяжело вздохнул и в продолжение темы добавил:
 - Ещё кости наших солдат погибших на Войне не прибрали и под воинский салют не схоронили, пусть и безымянно, а чего тут говорить о тех, кто сгинул по 58 статье и закопан в вечную мерзлоту печорских да колымских лагерей, как, возможно, твоя матушка. А то и проще – заключённый умер и его без канители за колючую проволоку лагеря, а голодные песцы похороны завершат. Большевистский способ утилизации человеческого тела. Господи, сколько же они закопали в сырую землю талантливого и деятельного народа России? Считай – более тридцать миллионов за строительство Социализма с «человеческим  лицом» и миллионов сорок за защиту этого «лица».
 Питирим Васильевич нахмурился и замолчал. Было видно, что эта арифметика для него была мучительна: в этих миллионах оказались и его сыновья.
 – Вот сельское хозяйств и, вправду, никудышное, - продолжил он, - всё винят в этом колхозы – совхозы. И это верно, если у колхозника своё только дети да изба его родителей, доставшееся в наследство ещё от царского времени, да двенадцатью соток земли под картошку, а на трудодень начислялись копейки. Но и то, правда, когда из двухсот, а то и более деревенских мужиков с Войны в иное село возвращалось хорошо, если десятка два, да и тех пули или осколки пометили, а в другие вообще никто не вернулся.
Большевистская Коллективизация начала убивать крестьянство, а Отечественная Война, в которой власть преступно лопухнулась, её завершила. Вот после этого и начали вымирать наши сёла, деревни и даже города. К примеру, тот же наш Юрьев. Если исчислять население России от 1917 года, то на сегодня, дай Бог, после коммунистического правления хорошо, если осталась половина. Так что, Антоша, могу одно сказать и не в утешение, - так чудовищно расходовать жизни граждан России могли лишь те, для которых Россия была не родиной, а полигоном для применения методов смерти в строительстве «Социализма с человеческим лицом»! Вот только это лицо мне представляется черепом с костями, который вешают как предупреждение о смертельно опасном электричестве.
Взять для примера Германию. Там до сих пор нацистских преступников вылавливают, а у нас Партия коммунистов всё никак не решится даже дать определение фашизму, хотя уже более полвека прошло, как окончилась Война.
Может кому-то Германия и покажется очень сентиментальной. Ещё бы - перед всем Миром немцы покаялись за свои великие злодеяния. Ан, нет! Умнее и дальновиднее коммунистов оказалась. Немцы на века вперёд смотрят. А почему? Потому что знают,- в Покаянии заложена великая сила созидания Будущего своей страны. Зато советских «созидателей» интересует личное благополучие, а это мораль временщиков, а согласно Истории, они, увы, не долгожители…
 Питирим Васильевич вежливо замолчал, давая возможность по этому вопросу высказаться и своему собеседнику.
Антону были интересны отшлифованные представления своего учителя, но для него в них ничего нового не было, а потому он спросил его о другом:
 - Вот когда хотят выделить особую стать России, то почему-то принято говорить о её особой духовности. Только где она? Если во власти, то она понимается ею, как зло, как помеха её воровскому обогащению, именуемому коррупцией, то есть взаимовыгодному союзу государственных чиновников с преступным миром. Или это не так?
- Тут всё печальнее, Антон, ; ответил Учитель. ; Представь, министершу с довольно слабым бухгалтерским образованием, которой высшая Власть государства, видимо по знакомству или личной преданности, поручила руководить здравоохранением страны, обеспечив её ведомство не малыми деньгами. Казалось бы, только работать и радоваться. Так нет, на  дорогих медицинских приборах её удалось с «экономить» в чей-то карман миллионы долларов. Ты думаешь, Закон, который в руках этой власти её прищучил? Хрена два. Вместо тюремной отсидки за преступное равнодушие к своим обязанностям, Высшая власть её лишь пожурила «Мол, ; что же это ты, Таня – Маня, была так не осторожна, и на глазах всего народа  полила нас говном?». Но боюсь, что в адрес этой Тане даже этого не было сказано. Оно и понятно, ; она же и есть лицо нашей Власти!
Ты спросишь, в чём причина такого морального обрушения? Отвечу. Вот, к примеру, в древние времена на Руси тоже были лихолетья. Порою, чума выкашивала города и веси или тот же голод. Я уже не говорю о татаро-монгольских напастях. Но тогда всё шло подчистую что умный, что дурак, лентяй или до дела горячий. Но в нужный момент всегда оставались умные и совестливые люди, способные поднять из пепла и разрухи свои города и сёла, наладить жизнь и впредь уберегать её от порушения.
Только в отличие от той нечисти, которая с огнём и мечом кочевала по российским землям, большевики провели гигантскую селекцию, прежде всего русского народа. Они ведь выбивали граждан не подряд, а самых талантливых, самых трудолюбивых, самых добрых, самых совестливых.
А если по-научному, то за минувшие десятилетия в России коммунистическим режимом была осуществлена страшная антропологическая катастрофа, которую Мир еще не видывал.
 Спросишь, - а можно ли после этого в душе народа воскресить качества творцов и созидателей своей страны, а не шпаны, воров, прочей шолупони и любителей зелёного бабла, вроде таких Таней ;Маней и подобным им? То мне неизвестно. Ведь, духовный уклад человека не воспитаешь, потому что, говоря научным языком, он передаётся от поколения к поколению на генетическом уровне. А если селекция перешла некий запредельный уровень? Тогда полученное уродство будет сохраняться в народе необратимо. А значит – каковы родители, таковы будут и их дети, внуки, и правнуки.
 Как думаешь, Антон, что будет, если вдруг в нашей стране произойдёт нечто такое, после чего государство может начать жизнь, что называется, с чистого листа? Причём учти, народ хотя и беден, но наша страна, над которой не заходит Солнце, безмерно богата и в Мире пока нет стран ей равных!
 - Трудно сказать, ; ответил Антон, ; но хочется надеяться, что появятся при управлении страною умные, совестливые люди, которые пожелают не набивать свою мошну ворованными деньгами, а оставить о себе в Истории России светлую память созидателей. Очень хотелось бы в это верить. Вот только есть одно «но», Питирим Васильевич, на которое ещё обратил внимание один  русский мыслитель.
Уверен, вы его знаете - это русский философ Иван Ильин. Его труды запрещены в Советском Союзе. Позже я с ними ознакомился уже в университете в Мадриде. Вот как он обрисовал моральную сущность Триумфаторов октябрьского переворота 1917 года. Своеобразную саранчу, которая ядовитым облаком опустилась на Россию.
Он дословно пишет: «Октябрьская революция превратила разбойника в пронырливого чиновника, жадного и вороватого в делах службы, шкурного и поганого в отношении к подчинённым и народу, и заставила это чиновничество править Россией разбойными методами. И не удивительно, что политика пропиталась преступностью и прекрасно о государствивалась». Именно поэтому, говорит он, большевизму родня и беспринципные карьеристы, и политические авантюристы, и продажные люди, а более всего профессиональные преступники. И непростительное преступление Коммунистической партии перед народом России состоит в том, что она Силой, Страхом и Ложью многие десятилетия уродовала душу народа, заставляя его приспосабливаться под эту гнусность, потому что мораль большевистской диктатуры, допускала всё, кроме слова Правды, Совести, Чести и Справедливости.
 Так она воспитала особый социальный тип граждан, именуемый в простонародье «Совком» – беспринципного приспособленца, равнодушного ко всему, малокультурного, способного существовать без этих великих принципов, что очень удобно для власти. А если к этому добавить её стремление  изолировать российский народ от остального Мира, в котором, пусть и не без изъяна, но реализуются эти заповеди Христа и исполняются законы, да ещё с утра до ночи вдалбливать, что вокруг него только злобные враги, то и совсем будет для неё вольготно!
 Но парадокс ; при этом сегодняшняя российская власть свои наворованные или «честно» заработанные деньги, на всякий случай, хранит не в России, а в банках своих «врагов», то есть в Европе и США. Там они скупают квартиры, особняки, дворцы и даже острова. Там они лечатся и рожают своих детей в лучших клиниках. В лучших университетах и колледжах учатся их дети. Там они обитают обычно с двойным - тройным гражданством и чувствуют себя хозяевами территории, именуемой Россией, а её граждан обеспечивающих им и их детям славное настоящее и светлое будущее, считают быдлом.
 И в тоже время, они дённо и нощно втюривают в сознания народа, что только там, именно там, обитают вечные враги народов России. А тех граждан страны, которые не согласны с этой глупостью, являются для существующей власти предателями и её заклятыми врагами, которых она при случае просто уничтожает. 
Уже более двух десятилетий всему миру известно, что Россия уже не великая держава и даже уже не первая, как не сотрясай ракетной техникой и танками на военных парадах брусчатку и воздух Красной площади Москвы. Потому что современный цивилизованный Мир уже не принимает языка силы. Но российская власть, загубив свою промышленность и науку и не собираясь её восстанавливать, надувая свои упитанные щёки, пытается пропихнуться в первые ряды демократических государств Мира, в качестве Великой державы. Но величие всякой Державы не может, определяется только избытком оружия или величиной территории, если при этом её народ беден, как это существует в России.
 Последствия правления Коммунистической партии страною, когда-то богатейшей страной мира, уже известны, ; она не может прокормить даже себя, зато новая власть в угоду себе успела наплодить сотни явных и тайных миллиардеров, догоняя и превосходя в этом не только США
 Хороша Великая держава, располагающая огромными запасами минералов, газа, нефти и прочего добра на одной шестой суши планеты Земля, которая не способна всё это реализовать для благополучия своего народа.
 Вместо того чтобы за последние два десятилетия, наконец, зримо решить в стране важнейшие жизненные проблемы граждан, оставленные коммунистами на память будущим поколениям, она будет тратить гигантские средства на дешёвый витринный престиж. Для этого власть на черноморском субтропическом побережье организует Всемирную зимнюю олимпиаду, вложив в неё сотни миллиардов долларов. Строит «чудо» мост над океанским проливом к Богу забытым острову. Планируется дальнейшее пожирание средств на строительстве трассы для международных автогонок, футбольных стадионов ценою в триллионы долларов, в качестве якобы заботы о здоровье граждан страны. Из этой же серии заморочка с «Нанотехнологией», на которой её организаторы смогли за три года «законно» без учётно заработать себе в карман миллиарды рублей. После чего руководители этого проекта, типа господина Анатолия Чубайса объявит Президенту, что к его сожалению, этот тот или иной «Проект» оказался ошибкой, а коррумпированная до мозга костей власть восприняла исчезновение этих миллиардов долларов народных денег как естественную утрату. А потому гражданам можно не волноваться, всё по «закону»: ведь эти миллиарды власть изначально отдала  господам в безотчётное распоряжение. А, значит, никто не отправился ни на лесоповал, ни сел в тюрьму, и даже остались в президентской «обойме» в качестве «незаменимых» преданных президенту помощников. Зато они сели в «Мерседесе» и под личной охраной отбыл к себе в загородные поместья, чтобы размышлять над очередной миллиардной «технологией», которую они втюрят в мозги вашей власти не без выгоды для неё и, понятно, для себя. Зато, учителя, врачи, учёные, студенты, преподаватели и те же пенсионеры, которые худо-бедно строили свою страну, как были нищими, так ими и остались!
 А если спросить народы России, которые в цивилизованном мире занимают первое место по убыванию своих граждан на тот Свет среди цивилизованных стран Мир со скоростью по миллиону в год, хотел бы он сегодня затратить эти чудовищные средства на такую дурь да ещё пропитанную узаконенным воровством или под контролем народа вложить их в решение острейших проблем жилья, здравоохранения и образования? Ответ понятен, потому что триптих ; доступное жильё, бесплатное здравоохранение и образования с наукой и есть тот фундамент, на котором только и может восстать Россия из своей отсталости, как демократическое государство, а не как участница Олимпиад и прочей дорогостоящей показухе, благостной лишь для всякого незрелого ума.
 И это всё власть вершит ради своего личного дешёвого престижа на глазах всего мира, при этом помалкивая, что даже в Европе, где нет таких чудовищных природы богатств, как в России, пенсия европейца в семь раз выше, чем у россиянина, при той же стоимости жизни. Да и живут европейцы без нефти, газа, металлов, алмазов, удобрений и много чего нужного значительно лучше и дольше россиян. Спрашивается: за счёт чего? Ответ прост ; за счёт мозгов, трудолюбия, рационального использования национальных средств и ещё за счёт того, что воровская государственная власть там сажается в тюрьмы и часто пожизненно, а не разъезжает в дорогих лимузинах и не заседает в парламентах
Если власти не воровать и не транжирить миллиарды, то можно реализовать и  доступное жильё, и бесплатное современное образование с наукой и медицину.
Недавно отсталый Китай, теперь ежегодно отправляются триста тысяч студентов учиться за границу, а семьдесят тысяч получают образование в американских университетах и при этом Китай в отличие от трусливой российской власти совершенно не боится Госдепа США. А российская власть, при слове «Госдеп», начинает истерично огораживать страну забором, как в советские времена. При «китайском» отношении к своей молодёжи она не будет покидать Россию, образуются семьи, пойдут дети в школы, и чудовищная демографическая рана устроенная большевиками начнёт затягиваться. Здравоохранение подарит людям радость жизни не от пьянства и наркотиков, а от своего здоровья. И ещё ; только образование и российская наука может создать надёжный щит против претензий иных государств на территорию страны, а вовсе не её всемирная изоляция или компиляции всемирно известных военных поделок на эту тему, и громыханием ими на майских парадах.
 И если Президенты России, избранные народами считают, что этот «триптих» только в руках Бога, а они не причём, тогда они недостойны ни народа, который возвёл их на вершину власти, ни великой России.
А хроническая бедность великого народа, при наличии таких огромных природных ресурсов и отсутствия реальной военной угрозы за последние пол столетия, может говорить лишь об одном: либо власть в России не способна существовать не обворовывая государство, либо для управления такой страною, над которой не заходит Солнце, она слаба мозгами.
Но дело не столько в их умственной слабости. Просто, у её кормила оказалась почти шести миллионная разномастная военщина, которая в силу своего образования не способна к рациональному осмыслению изменений в Мире и строительству современного демократического общества, а потому использует лишь то, чему её однажды научили ;  насилию. Другого способа она себе не представляет.
Но Иван Ильин говорит и о том времени, когда коммунистический строй России постигнет крах. Его мысль проста – если удастся отобрать во Власть достойных людей, то Россия сумеет быстро за пять-восемь лет, а не столетия,  восстановиться и это будет звёздным часом возрождения воистину великой страны Мира.
Если же нет, то она перейдёт в десятилетия деморализации, всяческого распада и международной зависимости. Иными словами, в России установится власть типа компрадоров, существующая в колониальных странах. И хотя де-факто Россия станет колонией, существующей только за счёт вывоза полезных ископаемых, поскольку иной промышленности уже нет, власть по-прежнему будет имитировать страну под Великую державу.
 Таков вердикт мыслителя, которого за подобные прогнозы, под угрозой расстрела, парализованный Ленин выбросил в 1922 году из России.
 Вопрос только в одном, когда это случится? Да и где эти достойные люди или их потомки, если они в своей массе были Коммунистической властью пущены в распыл и уничтожены? Что может вырасти на поле, выжженном коммунистической диктатурой? Ничего, кроме сорняков. Вот они и окажутся у Власти в стране.
Так что, возможно, потребуются многие десятилетия, прежде чем народ России освободит свою душу от рабской скверны, а для этого в стране нужно возродить свободомыслье, без которого нет ни хорошего образование, ни науки, ни культуры, а лишь хроническое отставание от мировой цивилизации.
 Иными словами, к власти придут те же потомки приспособленцев и холуёв из люмпенизированного коммунистами пролетариата, лишённые творческого восприятия жизни, что требует ума и знаний, с теми же методами примитивного феодального руководства под эгидой однопартийной системы, и с применением страха насилия в отношении не согласных с нею.
- Нет возражений, - согласился Питирим Васильевич, тяжело вздохнув. - Но если принять во внимание проведённый Коммунистической партией физический геноцид нашего народа, против всего, что определялось Умом, Совестью и Достоинством, то согласен, что к власти придут не те, на которых надеялся Ильин. А блудливое партийно ; комсомольское ворьё с большой долей силовых структур, для которых Россия была всегда дойной коровой, обеспечивающей международные банки наворованными миллиардами.
Точнее, Россия станет не государством, а территорией, из которой они будут качать, и выгребать свои барыши. Своеобразный российский Клондайк для международного капитала.
А восстановленная вертикаль типа советской власти обеспечит пышный расцвет не народам России, а воровскому коррумпированному чиновничеству, опять же компрадорам (по-испански покупателям, то есть всё на продажу!). А это значит, что её граждане, как и прежде, будут обеспечены самыми справедливыми Законами лишь на словах.
 А если проще – Мир шагает в грядущее, а наша страна, где была, там и останется, с каждым десятилетием продолжая отставать не только в экономическом, но и в духовном развитие от других стран, где лет на пятьдесят, а где и на все сто. И только одно может быть во спасение России, как уникальной человеческой цивилизации, это уничтожение государственной Лжи!
Только это может затормозить трагическое движение государства России, к бесхозной территории, именуемой Россией. Когда граждане России, наконец, поймут, что власть, которую они по своему равнодушию к своей судьбе выбирают на свою шею, в умственном развитии убога. Ещё бы, если сельским хозяйством страны, над которым не заходит Солнце, руководит бывший врач, а здравоохранением страны рядовой бухгалтер, обороной государства удачливый специалист по таможенник или торговец табуретками. Наукой и образованием ; не никому неизвестный и не очень грамотный чиновник, который бесстыдно учит Российскую Академию Наук, чем и как она должна заниматься, а учителей, как учить детей. В результате такого образования, как мне поведал твой дружок Арсений, четверть молодого населения страны за последние десятилетия уверены, что всё-таки Галилей неправ, утверждая, что Земля вращается вокруг Солнце. Оно вращается вокруг Земли. Зато способная, думающая молодёжь при первой возможности сваливает за кордон ; одни за настоящими знаниями, другие делать открытия в зарубежных лабораториях...
 И хотя Антон на дух не переносил советскую власть, но с таким разгромным вердиктом своего учителя, что куда не кинь матушке России всюду клин, не очень согласился.
- Считаете, что страну разворуют? - уточнил Антон.
- Непременно.
Питирим Васильевич задумался, видимо, стараясь закруглить эту тем, и всё же напоследок добавил:
-Так что опять хочешь - не хочешь, возникнет исконный русский вопрос - что делать? Но что, Антон, делать, коли, в душе не осталось ничего святого? Сегодня всё на виду - взяточничество, лихоимство властей, разбой, воровство, пьянство. Продажная прокуратура и судейская система, про милицию и говорить не стоит и так понятно. Демонстративное наглое неисполнение законов Конституции уже не только людьми, а уже самою властью. Вот убить, сломать, нещадно поганить и уродовать Природу, вырубая леса и отравляя реки и озёра, разворовывать её земную красоту ради денег – это, пожалуйста! Думается мне, что после таких потрясений в народе дух созидания увядает, а его место занимает - Вандализм и Хамство! Потому мы по нищему и живём, и будем так жить, а сколько не знаю. Но в историческом исчислении, уверен, недолго, как бы ни хорохорилась сегодняшняя власть России. История человечества гласит – временщики не долгожители.
 Конечно, копать траншеи под газовые трубы, котлованы, да перегораживать равнинные реки плотинами, травить воду и землю той же радиацией особого ума не надо. А вот сделать комбайн, чтобы он не был железным сундуком с болтами или лекарства от смертельных болезней - тут думать надо.
Но и мы бы не сплоховали, да вот нашей Власти это не требуется. Зачем надрываться для народа. То, что ей нужно для себя, а не для страны, как ты сказал, она купит на ворованные деньги за кордоном, – и образование для своих деток в колледжах и университетах, и медицинскую услугу, и виллы на Лазурном берегу, и личные самолёты с яхтами, и ведёрные количества чёрной икры для своих ****ских посиделок и многое другое. Точнее всё…
А народ… что народ! Для Ленина ; Троцкого он был хворостом для пожара Мировой революции, для людоеда Сталина бараном, точнее безликой массой, достойный уничтожения. Для современной власти он тоже быдло, которого слишком много, чтобы оно имело хорошую медицину, хорошее образование, тем более долгие годы жизни. Про науку и речи нет. Ну, какая такая наука нужна для быдла?
А потому власть как в древнем Риме, интересуют не нищие врачи, учителя, учёные, ждущие своего часа, чтобы навсегда отчалить из России, согласному их же марксистскому догмату – у пролетариата родина там, где ему жить хорошо, а всемирные Олимпиады,  футбольные ристалища и прочее на эту тему!
 Но настанет час, и по прут сотни тысяч умных головушек из самой «заботливой и счастливой страны» с её прогнившей КПСС, обустраивать другие страны Мира. А власти только этого и надо. Чем безграмотнее будет оставшийся народ, чем его будет меньше, тем легче будет управлять оставшимися, по сути, рабами грядущего ХХI века. Своего народишка не хватит, из других стран наберут… в качестве таких же бесправных подёнщиков!
 Чтобы в этом убедиться, достаточно посмотреть, чем народ потчует государственное телевиденье, и сразу станет понятно, каким он видится нашей Власти. Этакой дурашкой – подними палец, и он уже хохочет. А те, кто при этом не смеётся, власти не понятны, а значит опасны.
 Поэтому она настырно и превращает образование в «образованщину». И правильно. Для того чтобы из Сибири выкачивать нефть с газом, копать на продажу апатиты Хибин или ценные металлы Норильска, трелевочными тракторами вывозить лесные богатства такого образования достаточно. Ведь и так всё на продажу – не изделия из дерева, а брёвна, не бриллианты,  а просто алмазное сырьё, не ценные удобрения, а по дешевке в виде просто породы, не бензин, а сырая нефть и так далее – без затей.
А какими мозгами должна обладать наша Власть, которая накануне ХХI века решает проблему ; изъять «Астрономию» из школьной программы? Науку, которая приближает  к детским душам сладостную таинственность и непостижимость Вселенной?
 Я думаю, Антон, что те люди, в глазах которых отражаются звёзды, это люди свободные. Только они, глядящие на звёздное Небо, во все времена были способны двигать человеческую цивилизацию. Но такие граждане российской Власти нужны только на словах. В её глазах звёзды не отражаются, её умственный и эмоциональный уровень столь низок, что какая-то астрономия, вместе с её любителями, которых в своё время под крики одобрения церковников сжигали на кострах за утверждение, что Земля вращается вокруг Солнца, ей вообще не в тему.
 Власти не нужно, чтобы русская земля прорастала умными созидателями, что для неё утомительно и непонятно и, в конечном счёте, опасно. Ей нужно малограмотное население времён древнего Рима – потребителей хлеба и самых дешёвых примитивных зрелищ, вроде футбола, с которым ей легко управляться пряником, а если понадобится, то и водомётом или резиновой дубинкой, чего ей не занимать. Правда, до поры , до времени.
– А всё же, Питирим Васильевич, есть нечто такое в характере русского Народа, что так губительно определяет его будущее? – прервал его размышления Антон. 
Губ Учителя коснулась горькая усмешка.
 – Я многожды думал об этом, сравнивал не лучшие его черты с другими народами. Да что об этом говорить, если сам Пётр Яковлевич Чаадаев об этом сообщил ещё в прошлом веке, и не ради унижения россиян, а с надеждой на их прозрение.
 Всё, что он нам грешным высказал, то правда, как бы она не была горька для нашего национального духа. На мой взгляд, есть ещё надежда, но при одном условии. Внешне оно выглядит проще пареной репы, а на самом деле русский народ должен, наконец, приложить немалые усилия своей души, чтобы его выполнить. Вот в чём вопрос.
 Питирим Васильевич, прежде чем ответить, задумался, устало провёл ладонью по лицу, как бы снимая с него невидимую глазу паутину, и только после этого сказал:
 - Дело в том, Антон, что все наши беды происходят не оттого, что мы якобы глупы, ленивы, в церковь не ходим, сверх меры пьём или нас чиновная воровская Власть заела, хотя и этого сверх крыши. Но ты правильно подметил, что мы, прежде всего, не уважаем себя, а значит и никого. В этом наша суть и её трагедия. К примеру, милиционер на базаре хозяин, что захочет, то и возьмёт, и он, офицер или сержант, даже не понимает, что этим он себя унизил в глазах человека, у которого что-то отобрал.
 Когда гаишник побирается у шоферов – это его унижение. Когда генералы и их синекура воруют или заставляют солдат строить за государственный счёт себе дачи, скупать для себя квартиры им и в голову не приходит, что этим они не уважает не только себя, но и своих солдат, и офицеров, и страну, которая их кормит от пуза.
 Когда чиновники, а это прокуроры, судьи и прочие ждут за свою закорючку мзду, неважно какую, малую или большую, то они ради денег унижаются до плинтуса. И это во всём. А всё начинается от вершины власти, которая сама не считает нужным соблюдать Законы государства и тем себя унижает в глазах народа.
 Тогда о какой особой стати русского Народа может идти речь? Он что и, правда, умственный инвалид, если для него ощутим только Страх наказания и Деньги, а не потеря человеческого Достоинства и Уважения? В этом наша беда.
Есть и ещё одна, уже губительная черта. Что бы наш народ ни делал, что бы ни строил, он никогда не задаёт себе вопрос, – а что потом?
К примеру, – перегороженная платинами Волга залила протухшей водою чудовищные пространства плодородных земель. А ведь только земля, в конечном счёте, является единственной кормилицей любого народа на планете Земля, а вовсе не электроэнергия или нефть с газом.
 Потом на берегу хрустально чистого озера Байкала построили ядовитый целлюлозный комбинат. Разве было не понятно, чем это может кончиться....
 Или по дешёвке построили Чернобыльскую атомную станцию, а она и рванула – и человеческие убытки таковы, что о них даже страшно подумать. А дешёвка, дешёвка и есть…
 За каким-то хреном зимою 1979 году отправились воевать в Афганистан, – тот же финал. Ведь только очень малограмотный человек не знает, что его нельзя и, главное, незачем завоёвывать. И вот результат: за десять лет войны утраты в миллиарды долларов и человеческие муки.
Таких примеров уйма, что впору для России создать собственную книгу наподобие книги рекордов «Гиннеса», только рекордов «Глупости».
И совсем непотребно, что в последние десятилетия современную власть заботит только одно: как приумножить и сохранить наворованное ей бабло, а вовсе не проблемы страны, а значит и народа.
Может, спросишь, - откуда эти напасти? Отвечу – опять же от Холуйства. Холую, что приказали, то он и сделал, а там хоть и не рассветай. Иной, может, и не дурак, только его мысль позади рук, а не наоборот.
Столетиями сначала царский режим, а потом диктатура большевиков втемяшивали эту мерзость в душу нашего народа, сдабривая его страхом насилия или подкупом. А сегодня им пропитана вся наша жизнь!…
- Значит, Россия не имеет будущего? – в лоб спросил Антон, и почему-то из тумана прошлого, а точнее, как через зелёное бутылочное стекло ему почудились неясные черты его мамы…
; А откуда всё это идет, то понятно, ; ответил Учитель. ; Вот до сегодняшнего дня были две великие державы США и Советский Союз. Первая образована двести лет назад, вторая имеет тысячелетнюю историю.
 Что легло в основу США всем известно. На обширный Северо-американский континент понаехало европейское пёстрое население, но не обычное, а то, которое обладало энергией, способностью обживать новые земли, дикую природу. Приплыли авантюристы, бандиты и прочая шваль, не способная к упорному и тяжёлому труду. И на этом рыхлом поле и создалось новое американское государство, в котором стал царствовать Закон, в становление которого на первых порах почётное место занял «кольт». С его помощью, худо-бедно, восстанавливалась и справедливость, и достоинство гражданина, и его самозащита.
Основным двигателем образующейся американской нации была энергия, ум, знания и право свободной реализации этих качеств. Иными словами государственная власть США, при очень многих своих недостатках, образует все условия для реализации гражданами своих способностей, понимая, что только интеллект создаёт благосостояние страны. Поэтому США и подобные ей страны сегодня идут в ХХI век, наполняя Мир новыми технологиями и прогрессом во всех сферах жизни человека
А теперь вопрос? Из США вывозили пароходами как мусор учёных и грамотных граждан (про посадки их в тюрьмы и расстрелы уже не говорим), изгоняли их десятилетиями, как это было в России? Было ли повальное разорения американского фермерства с последующими страшными голодовками, уносящими миллионы жизней граждан страны, как это сделала Советская власть с крестьянскими хозяйствами в России?
Спрашивается, что может произойти после такой семидесятилетней прочистки интеллекта народа и разорения национальных устоев народа? Ответ ясен. Сегодняшняя Россия теперь по праву может считаться классическим заповедником ФЕОДАЛИЗМА. А История учит, что он не приемлет никаких инноваций, кроме технологии халявы, воровства и уничтожения людей.
Так что России, фактически отстала в своём индустриальном, технологическом и социальном развитие на всё сто лет от цивилизованных стран мира. И сегодняшняя Россия уже не Великая держава, а всего лишь рядовая страна, но с большой территорией и ещё большим политическим гонором, а её место Великой державы в мировой науки теперь занял Китай.
А потому сегодня исконный российский вопрос вовсе не в том «что делать?». Это понятно и дураку - не забивай шурупы или винты молотком! А вот «куда идти?», – Власть не знает и не пытается знать. А это водораздел, потому что в грядущем ХХI веке народам Мира придётся решать чудовищные по своей сложности проблемы, требующие прежде мозгов учёных, а не мышечных усилий пригодных разве что для рытья котлованов и строительства плотин. Чем по глупости больше всего гордится наша Власть.
А что касается науки, то какая она может быть в нашей стране, если сегодня, как ты, говоришь, зарплата научного сотрудника на уровне дворника, а стипендии аспиранту не всегда хватает на оплату дороги до Института? При этом её техническое обеспечение за эти десятилетия настолько одряхлело и настолько не соответствует современному технологическому прогрессу в странах Европы и других странах мира, что Россия в большинстве важных направлений науки уже навсегда утратила своё первенство в мире. В лучшем случае, она способна лишь повторять уже известное или заниматься компиляцией. Иными словами, российской власти она не нужна. На хрена ей лишняя забота, а тем более траты, причём не в свой карман!
 Остаётся лишь призрачная надежда, на возникновении нового видения Мира, но для этого у Росси почти не осталось людей способных к этому, а те которые ещё есть, у нынешней власти вызывают только беспокойство и чувство затаённой злобы ; «ишь ты, какие умники нашлись нас учить!».
 Ведь российский чиновники воспринимают науку сообразно своему кругозору, то есть применение рутинных научных методов для решения утилитарных задач. А это не может считаться наукой, в лучшем случае это лишь высоко профессиональное производство и не более того. Подобное может устраивать только компрадорскую власть.
 А иначе как понять, что обнаруженный стариной Беккерелем радий перевернул Мир, а результаты опытов Майкла Фарадея, бывшего переплётчика в городе Оксфорде, законсервировали все паровые машина мира и открыли эру электричества.  И таких примеров в истории науки уйма. А сколько их ещё впереди, то ведомо одному Богу. Конечно, если бы не воровать миллиарды рублей и долларов, наука в России в конце XX веке могла бы вынырнуть из этой трясины. Но, увы, это не случится...
Из приоткрытого окна в лицо пахнуло тёплым ветерком, который тут же оседлал задорный крик петуха.
– Я не пророк, Антоша, хотя многое можно и предугадать, если не тешить себя благостными надеждами, а то и самообманом! Чтобы народ имел достойное будущее, он должен любить свою страну не как некое доходное место для немногих, а её землю, её леса, луга, реки – всё то живое и красивое, что радует душу нормального человека. Любить и с любовью поддерживать тот порядок, который даровала нашему народу Природа, а не гадить в ней. Толька Природа страны, сначала превращает население в народ, а потом и в Нацию.
 Отбери у наших жителей леса, поля, цветущие луга, реки, озёра, моря - всю эту земную благодать, в которой вырос русский человек и Россия превратится в территорию для чужаков и как цивилизация перестанет существовать…
 Он помолчал, а потом добавил:
- Я даже не исключаю, что однажды новая российская власть, одуревшая от тупоумного своеволия, подогретого долларовым баблом, нарушая все Законы нашей страны и обычаи народа, начнёт вселенские воровские Торги её землёю. Вот тогда одна шестая часть суши будет отгораживаться от народа каменными трёхметровыми заборами с колючей проволокой с табличками - «Запрещено», «Частная собственность» - по лесу не ходить, грибы - ягоды не собирать, сено не косить, к реке – озеру не подходить и так далее, и так далее…
 Иными словами, с молчаливого равнодушия нашего народа к своему будущему и будущему своих детей нынешняя воровская власть, русских людей так обезземелит, что у бывшего гражданина России в жизни останется только три пути.
 Первый – смахнуть слезу, перекреститься и отправиться к другим берегам планеты в соответствии с указанием бородатого изобретателя коммунистического Талмудизма Карла Маркса, что у человека там родина, где ему жить хорошо...
Второй – заставить Власть исполнять Законы государства, которые должны служат интересам Народа, при полной ликвидации воровства и конфискации наворованных средств у государственного жулья.
 А вот для третьего – нужно или родиться, или им стать… холуём! Но холуй, не только равнодушен к окружающему его миру, но ещё и трус, и вороват, и неизбежно изворотливо подл. Так что в нашей стране у человека выбор есть, как и во времена Христа...
Учитель опять замолчал, то ли исчерпал тему, а может она, выстраданная им в поисках света для страны, неотделимой от души всякого русского человека, легла на неё горечью. 
Антон понял, что Питирим Васильевич, по-стариковски, увлёкся горьким экскурсом в Историю и теперь ждал подходящего момента, чтобы его вернуть к зиме 1942 года. Но это он сделал сам без его напоминания.
 Допив чай, он сказал:
- Можно попытаться. До недавних пор на Кооперативной улице в бывшем доме купца Буйлова живёт отставной сотрудник НКВД по фамилии Пендырин, а по имени, кажется, Зосима. Этакий тихий пьянчужка со смешною кличкой – «пердун с махалкой». На прошлой неделе я его встретил на базаре. В городе он появился незадолго до Коллективизации. Сначала работал оперсотом ГПУ, потом в следственном отделе городского НКВД. Сейчас на пенсии. Вот если с ним встретиться - может, он кое-что и вспомнит. Попытайся, чем чёрт не шутит. А часам к трём - четырём жду на обед, – и с улыбкой добавил, – на праздничный, в честь прибытия Антошки Окаёмова в город Юрьев – Польский. – И ни пуха, ни пера!

5


Отыскать дом, в котором когда-то проживала семья купца Буйлова, не составляло труда. При Советской власти, когда было проще уплотнять жителей, чем строить для них новое жильё, дом превратили в коммуналку со всеми вытекающими отсюда последствиями. Старые хозяева, дабы не упасть лицом в грязь перед соседями, следили не только за его внутренним благоустройством, но более того, и за внешним видом. Водосточные трубы были украшены жестяным узорочьем, напоминавшим короны королей, ладно крашенные резные наличники и железная крыша являли собою надёжный уклад жизни хозяев.
 Когда же дом отдали в коммунальное пользование, то для жителей все эти архитектурные прибамбасы уже не имели никакого значения. Всё стало общим, а значит ничьим. На проведение существенного ремонта в городском коммунальном хозяйстве то ли денег не было, то ли их разворовывали, а потому этот дом, теперь именуемый строением номер три, как-то быстро одряхлел…
 Поднявшись по щелястым ступенькам лестницы крыльца, через которые кое-где проросла трава, господин Окаёмов, отодвинул в сторону дверь, державшуюся лишь на одной верхней петле, и вошёл в тёмный коридор. Не раздумывая, постучал в первую дверь.
 - Кто там? Входите! - ответил хриплый голос.
Антон распахнул её и вошёл в комнату. Её хозяин сидел на железной койке и прочищал проволокой мундштук для папирос. Воззрившись на Антона и не переставая заниматься своим делом, почему-то спросил:
 - Вы от кого будете?
 - Что значит от кого? - удивился Антон.
 - Ну… - неопределённо выдавил он из себя и вновь вернулся к своей заботе.
 Антон огляделся. В небольшой комнате кроме железной кровати, которая служила одновременно и лежанкой, застланной серым байковым одеялом, у окна стоял стол и вокруг него четыре венских разномастных стула. Потом был комод, рядом с ним стоял небольшой старинный сундук, перепоясанный хитроумным орнаментом латунных полос, который в Мадриде мог украсить иной антикварный магазин. Узкий самодельный платяной шкаф с тусклым зеркалом был придвинут к углу комнаты. Доска с гвоздями около двери была вешалкой. Часть комнаты занимала голландская печь, нарядно выложенная цветными изразцами. На столе стояла пустая бутылка из-под водки. На тарелке лежали лук и крупно нарезанный, отдавший свой сок, солёный огурец.
- Не скажите, где живёт Зосима Пендырин?
- А что? Есть, какое дело? - вопросил хозяин и положил, наконец, мундштук на стол.
Антон улыбнулся:
 - К деловому человеку всегда есть дело.
- Ну, я Пендырин.
 И по его помятому лицу цвета серой обёрточной бумаги скользнула улыбка. При этом Антон заметил, что зубов у хозяина заметно не хватает, а те, что остались, сверкнули, из приоткрытого рта блеском стали.
- И какое же ко мне дело? - хмуро спросил он.
- Да по вашей прошлой специальности, - с улыбкой в контраст ему ответил Антон.
- Скажите, пожалуйста, какая персона ко мне пожаловала. Да вы, кто такой, чтобы знать про мою специальность?
 Пендырин тяжело встал, опершись на кровать, и, не предлагая стула Антону, прошёлся по комнате, потом подошёл к столу, взял пепельницу и, подойдя к печке, высыпал в неё окурки. Он стоял спиною к Антону и ждал ответа.
-  К сожалению, не знаю вашего имени и отчества, - сказал Антон.
- Зосима Исмагилович.
- Вот и хорошо. Давайте знакомиться, - сказал Антон, доставая из сумки бутылку «Столичной», которую прихватил из Москвы, и со стуком водрузил её на стол.
 Пендырин обернулся на стук и, видя такой презент, уже с интересом посмотрел на посетителя. Воспользовавшись его вниманием, Антон продолжил:
- Если честно, то особых дел у меня к вам нет. Но тем не менее. В редакции мне посоветовали обратиться к вам как к старожилу, который в своё время занимал важные должности в ВЧК, ГПУ, НКВД, МГБ и КГБ города и может поделиться своими воспоминаниями по защите Отечества от его врагов.
 Пендырин мрачно, насколько это соответствовало ещё не похмелившемуся человеку, спросил:
; А на чёрта вам мои воспоминания? Чтобы нас, верных стражей Советской власти, лишний раз обосрать в прессе? Так что ли?
- Совсем не так, Зосима Исмагилович, - смиренно возразил Антон, несколько удивлённый столь резким высказыванием в адрес прессы. - Среди вас были и честные труженики, так сказать меча и плахи ...
- Не плахи, а щита, - поправил он его.
-Извините, оговорился! Вот они-то и интересны широкой общественности Владимирской области. А то, что сейчас вас, при любом случае, стараются, как вы выразились, обосрать, то это не новость. Вы же, Зосима Исмагилович, не мальчик и давно поняли - кто на виду, тот имеет не только друзей, но пуще всего врагов, которые, в лучшем случае, поливают вонючими помоями. Или я ошибаюсь?
Последние слова, видимо, пришлись по вкусу Зосиме Исмагиловичу, а если прибавить появление на столе «Столичной», то в его глазах обозначился живой блеск и непрошеный гость стал ему интересен.
- Вы присаживайтесь, - наконец, предложил ему Пендырин и пододвинул стул.
Антон сел и теперь ждал, что скажет ему хозяин. А тот колебался, ещё не понимая, откуда ему на голову свалился такой благодетель, с помощью которого можно опохмелиться. Все эти бесхитростные мысли Антон прочёл по его лицу, а потому и не удивился, что тот отправился к комоду и, выдвинув ящик, достал два гранёных лафитника. Тем временем Антон сорвал с горлышка бутылки алюминиевый колпачок и ждал, когда тот разгребёт место на столе, чтобы ладно поставить стопки. Стоящую на столе бутылку Пендырин переставил на окно в заросли столетника, отодвинул тарелки с луково-огуречной закуской и с заветренным хлебом, сгрёб морщинистой ладонью со стола крошки, которые отправил себе в рот, рукою разгладил клеёнку и стал наблюдать, как Антон наполнял лафитники водкой.
 - Так значит вы от прессы? - спросил он Антона, держа в чуть подрагивающей руке стопку.
 - Можно считать и так, - ответил Антон, порадовавшись тому, что Пендырин без дополнительных усилий, сел на этот крючок
 - В районе  людей с вашей биографией раз, два и обчёлся! Понятно, и время уходит, да и передряг на вашего брата сверзилось сверх всякой меры! – под бульканье истекающей водки посочувствовал ему Антон.
- Это точно, - ответил Зосима Исмагилович и, не желая упускать драгоценного времени на отвлечённые темы, предложил:
 - Так за знакомство с прессой что ли?
 Пендырин выпил до дна, Антон чуть меньше половины.
Как всякий любитель выпивки, Пендырин относился к первой рюмке, особенно с похмелья, с некоторой философской задумчивостью. Пока живительная влага струилась по его пищеводу, он был напряжённо спокоен, как зверь перед прыжком, а когда последняя капля достигала дна его желудка, он содрогнулся всем своим телом. При этом его лицо как-то сжалось, по нему пробежала судорога болезненного сладострастия, и оно бы ещё дёргалось, если бы он не прекратил её, воткнув в свой рот попку солёного огурца. Только после этого выпустил из своего тела затаённый воздух и улыбнулся.
 Вилок на столе не было, а потому, чтобы как-то приблизиться к хозяину, Антон тоже взял руками колечко огурца, отметив очень приятный засол, о чём не преминул сообщить Пендырину.
- Это не мои соленья, - ответил он. - Полина Акимовна, моя соседка, иногда мне дарует. Добрая она женщина. В давнее время я её мужику по случаю помог. Лет десять, как его уже нет в живых, а она добро помнит. По осени, когда её родственники очередного хряка режут, всегда оковалком сала меня отоварит. Ну, ещё по одной что ли? Как говорится, «между первой и второй перерывчик небольшой»?!
- Мудрое замечание, - с улыбкой отметил Антон, - чай, не на работу топать, можно немного и выпить.
- Знамо, - ответил Пендырин и, уловив тренированным ухом знакомое междометие, спросил:
- А вы никак из наших мест будете?
- Да не без этого, - ответил Антон и снова взял колечко огурца.
 Только после этого Зосима Исмагилович заметил, что на столе нет вилок.
- Мать честная! Вот что значит вчерашний перебор, - сказал, вышел из-за стола и пошёл в угол, где за занавеской был умывальник.
 Погромыхав грязной посудой под рукомойником, он вернулся с вилками и пузатым солёным огурцом, который  на тарелке нарезал колечками. Перед тем, как «принять на грудь» очередную порцию водки, Пендырин из вежливости спросил:
- А как вас-то звать? А то безымянно пить за здоровье это вроде не по-христиански?
И он вновь наполнил лафитники, гримасой отметив, что гость скромничает, - пьёт мало.
 Антон улыбнулся, чувствуя, что Исмагилыч разогревается в нужном ему направлении. Не дожидаясь ответа, Пендырин опрокинул лафитник и на его лице разразился шторм с громом и молниями, а когда он утих, выяснилось, что он выпил до дна, а гость опять хорошо если треть.
- Вы что-то мало пьёте? - не выдержал он. - Закуска, конечно, нищая! Я сейчас к Полине схожу. Если она дома, то для гостя что-нибудь и найдёт. Повремените малость, я на минуту удалюсь..
 Теперь Антон подробно оглядел жилище когда-то первого чекиста города Юрьева – Польского, а ныне ветерана политического сыска. Единственными украшениями комнаты можно было считать шёлковый оранжевый абажур, самодельно крашенный красным стрептоцитом и в дорогой старинной золочёной раме картину изображающую гривастых каурых коней, пасущихся на луговине…
Как показалось Антону, водка оживила Пендырина, но для начала более чем следовало. Это он понял по громкому разговору, который доносился из коридора. Он не успел понять, о чём велась речь, как энергично распахнулась дверь, и в комнату вошёл Исмагилыч, держа в одной руке миску с квашеной капустой, на которой лежали два солёных помидора, а в другой тоже миску, но с картошкой сваренной в мундире, и поверх с небольшим куском сала. Поставив всё на стол, возбуждённо сообщил:
- Вот теперь живём. Акимовна не пожадничала. Говорю ей - не для меня, а для прессы. Так не поверила, - сказал и счастливо рассмеялся, как всякий любитель выпивки, когда перед глазами в достатке вина и закуски
- Так как вас величать-то? Скоро бутылец умнём, а всё как чужие.
- Антон Артемьевич! Называйте просто Антоном, Я вам по возрасту в сыновья гожусь.
- А фамилия-то, какая?
 Антон задумался - московские соглядатаи, уже с утра ломают голову, почему его нет среди испанской делегации Конгресса и куда он мог исчезнуть. Конечно, когда вчера вечером они его упустили у гостиницы «Россия», то надеялись, что к ночи он и сам объявиться. Но его не было ни утром, ни днём, а потому сейчас они уже встали на уши. Если у них на него есть достаточно полное досье, то господин Карлос Артемио Агиляр, он же Окаёмов, мог  отправиться только сюда. А вот зачем и к кому? Для них это первостепенный вопрос. Вряд ли сегодня их следует здесь ожидать. Да и завтра они ещё будут колготиться в Москве, потом одни будут рыскать в Переделкино, ещё день. Другие будут выяснять, кто такой бывший Васко Москозо де Араган и если есть, то с кем он связан. Так что сегодняшний вечерний поезд Москва ; Кинешма прибудет без них. Только послезавтра утром они могут объявиться в городском КГБ. Так что в течение этих трёх дней он может быть кем угодно, а потому не следует очень прятаться. И тут ему на ум пришла смешная фамилия безногого инвалида из романа Андрея Платонова «Котлован» - Жачев.
- Жачев я, - ответил Антон, – Антон Жачев.
Пендырин как бы и пропустил это мимо своих ушей, поскольку всё время напряженно держал бутылку на прицеле.
- Ну, так как, - может, ещё малость махнём, а то, как говорится, что-то стало холодать, не пора ли нам поддать? - пошутил Пендырин.
- Да повремени, Исмагилыч! Не гони лошадей. Можно я вас для простоты буду так величать?
- А почему нет, - засмеялся он. - Хотя в нашем деле от моего отчества была полезность. Бывало, упрется подследственный и ни туда, и не сюда. Ах, так, говорят ему, - не хочешь по-хорошему? А ну позвать сюда специалиста Исмагилыча?! И тут я появляюсь в чёрных кожаных перчатках, и с улыбочкой тихо с хрипотцою спрашиваю, а с кем мне тут надо побеседовать в моём подвале...? И порядок
- Исмагилыч, - уже по-приятельски обратился к нему Антон, - чай, не уйдёт от нас это добро, а если мало будет, то я для дела выставлю ещё, хоть пару бутылок.
 Услышав такую невообразимую щедрость, Пендырин в ней усомнился.
- Это ты брось! Терпеть не могу трепачей.
- Да нет! Это же редакционные расходы, а на них Советская власть средства не жалеет.
- Вот это точно! - откликнулся Пендырин.
Антон ещё не знал, как перейти к разговору о делах минувших лет, а потому для затяжки времени спросил его:
- А чем ты помог мужу Полины Акимовны?
 Пендырин засмеялся:
- Это история секретная, боюсь, она и по моей жизни не сильно, но стебанула. Не будь её, был бы на моих погонах не россыпь капитанских звёздочек, а ушел бы на пенсию хотя бы майором, а глядишь и подполковником!
Потом помолчал и добавил:
 - А, в общем, сейчас всё один хрен - что капитан, что майор.
- Да чего тут может быть секретного, - спросил Антон, - если ваш сотрудник сука Пеньковский и не такие секреты зафундыкал за кордон? Такой переполох устроил и не только в вашем ведомстве,  а что у тебя? Подумаешь, какие важные секреты давно минувших дней?
- Это ты правильно говоришь, - ответил Пендырин, - всё так. Только ты зря думаешь, что подобное мог совершить один человек. Он, считай, был только копиркой. А вот кто в нашей стране по ней писал и зачем? Нам не сказали и не скажут! Нет на них нашего вождя, царство ему Небесное, а то забрызгали бы они своим калом полы следственных изоляторов!..
 Антон вдруг обратил внимание, как при этом расправились плечи Исмагиловича, как порозовело его лицо, а глаза теперь смотрели на него холодно и подозрительно. Казалось, что в тщедушном теле этого старика вновь ожил исполнительный Чекист, которому в былые времена в городе, всяк проходящий кланялся или отворачивался, на всякий случай.
- А всё почему? - продолжил Пендырин, - зажрались генералы, много воли получили! В нашем Ведомстве, как только Хозяина не стало, так теперь тот, кто раньше папочку носил или дверь открывал, тоже оказался при генеральских лампасах!..
- Так чем вы ей помогли?
- Тут как случилось, - начал бывший следователь, поглядывая на бутылку, - её муженёк работал пожарником. Сам понимаешь, работа непыльная. Жди, когда где загорится, а если это и случится, то пока автомобиль ручкой заведут, если заведут, да усядутся рядком, да подкатят к объекту - тут и остаётся им только головешки баграми разгребать…
 Антон вдруг обнаружил, что перед ним как бы два человека, один желает что-то рассказать, а другой ему мешает, потому что жаждет выпивки.
- Исмагилыч, - перебил его Антон. - Я не против ещё хватануть рюмашку, но вдруг ты впадёшь в сон? А ты мне нужен для корреспондентской беседы. Давай поговорим, а потом и выпьем. Всё в наших руках. Если мало покажется, за новой бутылкой сходим. Далеко отсюда магазин?
- Да рядом, у проходной завода, - радостно отозвался Пендырин. - Были бы шиши с талонами на водку.
- Это уже не твоя забота, Исмагилыч! Так что же было дальше с пожарником?
 - А чего дальше? Ах, да! Собрались они как-то на дежурстве, и как всегда, начали от нечего делать чесать языком. Сначала баб обсуждали, а потом и до разных историй дошло, а тут в самый раз и анекдот вставить или частушку для потехи ляпнуть. Вот на ней её мужик и прокололся. Но, если честно, Антоныч, не думаю, что было в ней что-то политическое. Но опять же, с какого бока посмотреть. Скорее всего, кто-то из его дружков по злобе, а может, захотел занять должность младшего командира пожарного звена и капнул на него в Органы. Вот и забрали её Леонтия.
 Прибегает ко мне Полина и в ноги падает, просит Христа ради её муженька вызволить, говорит, ничего ради этого не пожалеет. А чего ей жалеть, коли кроме приусадебного участка для картошки да трёх ребятишек, нет у неё ничего? Правда, по молодости видная была баба - всё при ней, а где надо и того хлещи. Бывало, по улице идёт, мужики оборачиваются. А я смотрю, у неё слёзы градом катятся, чувствую вся она моя. А с другой стороны, как-то не по-мужски получается. Я ей и говорю, - попробую узнать у Ореста Анашкина, что к чему. Он тогда был у нас заместителем начальника городского НКВД. Зашел к нему, говорю:
- Отдай мужика!
А он мне:
; Не могу, Исмагилыч, потому что развёрстка пришла, список сократить нельзя! Более того, просят его расширить!
- Так замени его другим, а там время пройдёт, всё и уляжется? Подумать, говорит, надо. С кондачка такие дела не делаются. Сейчас этим и занимаюсь. 
- Так в чём была вина пожарника? - напомнил Антон.
- По нашему времени ерунда, а тогда было время другое. Потом его частушка у меня была примером антисоветизма, когда я проводил профилактические беседы среди неуверенных граждан.
- Матерная, что ли?
- Да нет. Разве что маленько, но не в этом был её вред. У нас с матом, всегда, пожалуйста. Тут на Престольных праздниках такого «Елецкого» выкаблучивают, хоть уши затыкай ватой. Нет, это была скромная, но с ядовитым смыслом.
- Так вместо того, чтобы мне объяснять может, её исполнишь? - с улыбкой попросил гражданин Испании.
- Вот давай наливай, чекалдыкнем, я тебе её и выдам по полной программе.
Антону ничего не оставалось другого, как наполнить лафитники. На этот раз Пендырин пил не торопясь, мелкими глоткам, со смаком, потом вилкой забросил в рот шмоток шинкованной капусты и, прожевав её, сказал:
 - Ты, Антоныч, меня извини, петь я не умею.
 И он хрипло запел – «Пароход упёрся в берег, капитан кричит - вперёд! Кто ж такому раз... ю доверяет пароход?»
- И это пример антисоветчины? – не поверив своим ушам, рассмеялся Антон.
- А нет, что ли? Это ведь, как повернуть. Разве не понятно, что пароход это Советский Союз? А кто капитан у его руля, объяснять не надо. Вот пожарнику, хоть растопчи меня ногами, этого нельзя, а тому, кто по радио день и ночь на скрипке пиликает, тому можно. Спросишь, почему? Отвечу! Пожарник вот этот хлеб ест, - и Пендырин ткнул рукой в сторону тарелки с ломтями серого чёрствого хлеба, заодно смахнув с них мух, - а потому может жить в сомнении в правильности политики Партии, а пиликалка нет. У того всё правильно.
- И чем же кончилась эта печальная история?
- Для Леонтия благополучно. Полина по моей подсказке ходила на приём к Анашкину. Не знаю, о чём они договорились, но муж остался, а вместо него другой пошел срок тянуть.
- Как это вместо него? За ту же частушку что ли? – удивился Антон.
- Зачем за ту же? Можно и другую впарить.
- Ничего себе порядочки. Получается, что хватай любого, а частушку подберём? Так что ли?
- Ты правильно понял. Сейчас только времена другие, а вот если, к примеру, поинтересоваться кто такой Антон Жачев? Откуда прибыл? С какой целью? С кем встречался, о чём говорили? То для начала будет и достаточно. А тут ещё дознание с пристрастием - вот уже и нет Антона Жачева, а есть гражданин, которому позволили заглянуть за черту, где не цветут розы, а попахивает мочою бетонных карцеров с отверстиями для голодных крыс…
 Представленная профессионалом зарисовка произвела впечатление на его гостя, и Пендырин это понял, а потому засмеялся, как человек, знающий своё дело и свою Организацию.
- Ваша, взяла, – сказал Антон.
- Это ещё, как знать, - заметил Пендырин. - Был при нашем Хозяине порядок, - я ему служил и в честь, и в его славу. Теперь и не поймёшь, - всё скособочилось.
- А вы родом, из каких мест? - обратился он к Антону.
Он понял, что старая ищейка, скорее инстинктивно, готова взять след.
 Ему вдруг привиделась на далёком взгорке за рекою, кузмадинская белая церковь с чёрным куполом, которую видно по дороге со станции, а потому Антон сказал:
 - Да из села Кузмадино!
 Пендырин рассмеялся. Антон с удивлением на него посмотрел.
- Село мне знакомо. То ли в 1935, а может, и в 1936 году там валили на землю колокольню. Рушили-то московские инженеры, а я работал там с крестьянскими массами. Организация этого мероприятия была хуже некуда. Они по безалаберности такого шухера натворили, что я только случайно не схватил по партийной линии строгача. Московские инженеры потом уехали, а народ на меня за это очень ярился, правда, тайно по гадюшному. Я в расчёт этого не брал, а всё же неприятно было. После Войны многие свидетели не вернулись. Вот только иногда на меня старые бабки пальцами тычут, да только проехала их телега.
 Антон посмотрел на часы. Было около 12 дня. Время стремительно утекало. Пора переходить к делу.
- Может, ещё плеснешь? - как милостыню попросил Пендырин, потом добавил: - Ты, Антоныч, капусту накладывай. Сейчас сальца нарежем. Вот и картошечка с пылу, с жару. А то сидим как чужие. Или что не так?
- Да нет, - ответил Антон, наливая лафитники до половины. – Всё как надо.
- Чего так скромно? Давай по полной! - не выдержал Пендырин, увидев экономность гостя.
- Исмагилыч, я же тебе обещал купить ещё две бутылки, но только после нашего дела.
- Да врёшь ты всё! Может, Антоныч, ты человек и фартовый только не видать тебе этих бутылок. Сам знаешь, что по указанию Партии и его Правительства началась борьба с пьянством. Даже на юге уже приступили к уничтожению на корню виноградников. Теперь её, сердешную, выдают только по талонам - на человека одну бутылку... в месяц. Фактически плюнули в душу народа. Или я не прав? А потому наш пролетариат по острой нужде перешёл на самогон, бражку, а кое-где и на политуру с денатуратом! Вот так и перебиваемся! Поэтому пролетариат просит долива!
И он просительно протянул лафитник.
- Ну, хорошо, водка у вас по три шестьдесят по талонам, но может коньяк в свободной продаже?
Пендырин, как и положено человеку под градусом, на это злобновато рассмеялся:
- Ну, корреспондент, ты и даёшь! Да кто ж его будет пить по такой дороговизне? Пролетариату градус нужен. А тут вместо одной бутылки, с прикрученной к горлу золотой бирюлькой, можно купить все четыре, а то и пять водки. Про самогон или брагу мы уже и не говорим! Нешто мы миллионеры?
- А это что за бирюлька? - поинтересовался Антон. - Коньяк особого разлива, что ли?
- Да ты что? Неужто, его не видел в Иваново? Да импортный!
Антон понял, - то был французский коньяк «Наполеон» и, чтобы замять своё незнание по этому животрепещущему вопросу, заметил:   
- Знать богато стали жить горожане, раз вам завозят такой коньяк? Тогда обойдёмся французским «Наполеоном». Или возражаешь, Зосима Исмагилович?
- А я смотрю, ты шутник? Для смеха, что ли говоришь? – ответил он с обидой в голосе и даже изобразил жестом, будто готов отторгнуть от себя будущее подношение гостя.
- Да не обижайся, Исмагилыч, я слов на ветер не бросаю, давай, выпьем за всё хорошее! - и он ещё немного плеснул водки в лафитники.
 Потом закусили капустой и ломтиками сала, и каждый стал очищать себе картофелину. И пока длилась эта процедура Антон, как бы, между прочим, ненавязчиво, а в приятном расслаблении от выпитого вина, спросил Пендырина:
- У меня, Исмагилыч, попутно есть одно дело, даже не дело, а просьба! В редакции мне сказали, что в 1942 году в городском НКВД ты был следователем. Это так?
Как не был под заметным хмельком бывший следователь НКВД, но такой крутой поворот в беседе к делам навсегда забытым его несколько озадачил. Теперь Зосима Исмагилович смотрел на него своими глазками, которые сновали по лицу Антона, ощупывая все уголки, которые казались тайными для Пендырина. Антон это сразу понял и, со скрипом отвалившись на спинку стула, глядел на него, добродушно рассмеялся.
- Никак ты переполошился? А зря. Дело-то минувших лет. Считай, уже из другой жизни.
 Антон располагающе улыбнулся, а Пендырин на это ничего не ответил.
 - Я догадываюсь, что в твоей прошлой работе были и государственные тайны, - серьёзно и без улыбки продолжил Антон, - но речь вовсе не о них. - Я хочу тебя спросить - в то время, когда ты был следователем, не проходило ли через тебя или ваших сотрудников дело одной женщины, врача городского военного госпиталя?
 Пендырин пьяновато рассмеялся:
- Ну, ты даёшь, Антоныч! С тех пор, считай, сорок годков прокатилось. Да если и проходило, то какая голова это упомнит. Тогда в городе было много чего.
 Сейчас Антон боялся, что Пендырин может набрать запредельную норму алкоголя и тогда впадёт в пьяный транс, а потому твёрдо взял в свои руки роль тамады и только для вида, прилил водку в лафитники. Исмагилыч воспринял это как оскорбление своих чувств и недовольно воззрился на Антона.
 - Пойми меня правильно, - строго сказал Антон, глядя ему в глаза гипнотизирующим взглядом удава, - мне нужно, чтобы у тебя не затуманилась от выпивки память, и ты не ушёл бы в отключку. Постарайся вспомнить то, что я прошу. Даже если в тебе ничего не колыхнётся - обещанные две бутылки водки или коньяка твои. Постарайся, напрягись. Вспомни, шла Война, была лютая зима 1942 года, в городской госпиталь привозили раненых, там работали врачи, в основном женщины. Этот объект был под вашим наблюдением. Может, к вам поступил донос от тайного доброжелателя на докторшу? Могу дать подсказку, - она была женщиной видной и по фамилии Окаёмова. Ну, напрягайся!
 Но Пендырин вроде и не старался усердствовать, а только поинтересовался:
- Это что, твоя родственница?
- Это моя тётка. Только давай по-честному, - вспомнишь - коньяк твой. – Не вспомнишь, - тоже твой, только не ври. Понятно объяснил?
- Ещё бы! Яснее некуда - две бутылки за просто так? Ты что меня за дурака считаешь что ли?
 - Совсем нет. В мире так устроено - хорошая работа требует и хорошей оплаты, а для меня это не разорительно.
 Сказанное Антоном, его не убедило и при всей завлекательности предложения Пендырину вовсе не хотелось напрягать свои мозги, а потому он недовольно спросил:
 - А на хрен она тебе сдалась? Чего тут вспоминать? Сколько ей тогда было лет?
 - Да лет тридцать, может чуть больше.
- Понятно! Теперь накинем ещё сорок лет! - сказал Пендырин. - И получается, что ей сейчас попёр седьмой, а то и восьмой десяток лет? Так, что ли? И она за это время так и не объявилась?
- Нет.
- Тогда всё нормально, можно и не рыпаться!
И он вопросительно воззрился на Антона.
- Да нет, Исмагилыч, хочешь, не хочешь, а мне рыпаться придётся. Чует моё сердце, что кто-то её оболгал. Вот я и желаю в этом деле хотя бы задним числом, но разобраться.
- Допустим, ты разберёшься. Ну и что? Ты же читал материалы Партийного съезда? Сколько народа загребли - надо и не надо - по 58 Статье? Кого могли, того вернули, а кого не вернули, тех закопали, так что не мути свою душу. Как у нас в гимне поётся – «Союз нерушимых республик свободных сплотила навеки великая Русь...». Так что там все вместе и никто по отдельности, понял?
 И он пьяно рассмеялся на свою прибаутку.
- Ты думаешь, я хочу написать очерк, какие были Чекисты злодеи? - спросил господин Агиляр. - Да на хрен мне это! Пусть пишут другие. Вот ты скажи, Исмагилыч, если бы у тебя был родственник, пусть даже седьмая вода на киселе с увесистой 58 статьёй УК, дослужился бы ты до капитанских звёздочек? Конечно, нет. Вот так и у меня. Хотя сейчас и время как бы другое, но если, не дай Бог, выяснится, что мою тётку упаковали по 58 статье и она до сих пор не реабилитирована, то можешь догадаться, какие у меня в жизни будут перспективы, особенно в редакции.
- М.. да, - произнёс Пендырин,-- оно, конечно, … не позавидуешь, – и он, цыкнув зубом, добавил:
- Осложнения будут. Сам знаешь - главное это чистота рядов Партии. А ты что же, когда вступал в её ряды, утаил этот факт своей биографии?
- Утаил! - сообщил Антон и изобразил на своём лице глубокое покаяние.
- Вот когда нечестность партийца может аукнуться, а то и натурально стебануть по карьере несознательного гражданина, - назидательно резюмировал Пендырин и для выразительности даже поднял указательный палец.
- Значит, так ничего и не припоминается? - поинтересовался Антон с грустным выражением на лице. – Считай, мимо магазина с напитками проехали. Так, что ли?
Однако Пендырин решил всё же попытаться ублажить своего щедрого благодетеля, трезво понимая, что если этого не произойдёт, то обещанный коньяк как чудо может ему улыбнуться.
- Антоныч! Честно, растопчи меня ногами, не могу ничего припомнить. Может, какие приметы были? Дай наводку.
- Ну, хорошо. Повторю, моя тётка была очень статная и красивая женщина, с длинной косою и очень запоминающимся голосом. Она, наверняка, нравилась мужчинам.
 Антон видел, как Пендырин начал натужно бродить в потёмках своих воспоминаний. Конечно, он мог ему ещё кое-чего подбросить. Но боялся, что этим он может его спровоцировать на ложь, которая ему была не нужна. И всё же, глядя на его напряжённое лицо, Антон понимал, что без дополнительных подсказок ничего не получится.
- Не помню, хоть растопчи меня ногами! Не помню! – повторил он, тяжело вздохнув.
- Подожди расстраиваться, может, запомнилась необычность обвинения? К примеру, был шпионаж или тётка выпытывала у раненых военные тайны? Может, хранила листовки с призывом не оказывать сопротивления немцам? Да мало ли ещё чего.
 - О, чёрт! - воскликнул Зосима Имагилович и хлопнул себя по лбу. - Старый дурак, запамятовал!
 Он облегчённо выдохнул из своей тощей груди мощную струю лукового перегара и улыбнулся:
- Надо же! Вот что делают годы с памятью. А ведь и верно - кажись, видел я твою тётку. Видел!
 - Как это ты вдруг её узрел, - не скрывая сомнения, поинтересовался Антон.
- Да я бы её, положи меня в гроб, и не вспомнил. Ведь тогда врага народа можно было вычислить по тому, как он смотрит на представителя Советской власти. Вот помню, ещё до Войны было. Уж больно я не нравился одному архиерею, дюже не нравился. Бывало, идёт этакий чёрный ворон в своём антисоветском облачении с крестом на груди, на котором кошачьим глазом зелёный камень сверкает, и не то, что поздороваться желания не имеет, а даже смотреть в мою сторону. Будто я не человек, а его говно. Так и хочет мне в спину стегануть соплёю. А если и вперится в тебя горящими глазами, чувствуешь, как истекает от него злоба. Ну, думаю, шалишь. Долго ты меня мордовать не будешь. Пристрою тебя болезного, чтобы ты своим видом не вселял в души советских граждан веру в Бога и его Мать.
 Вот раз встречаю его на улице. Стоит он этаким независимым фертом и разговаривает с бывшим купчишкой Буйловым. Он как раз этим домом владел. Подошёл я к ним, поздоровался как вежливый гражданин. Спрашиваю, как поживаете, господа хорошие? А этот гадюшный архиерей с ухмылочкой мне в ответ:
- Раньше, гражданин начальник, поживали лучше.
- Ах, вот оно что? - говорю я ему. - Никак вашей компании Советская власть не нравится?
А он этак смотрит на меня сверху вниз, будто я не сотрудник Советской власти, а коровья дрисня под его ногами, и говорит:
 - Почему же? Мы живём в переходный исторический период, так что лучшие времена нас ещё ждут впереди, потому, как учит нас Партия, что чем хуже сейчас, тем лучше будет потом. Разве не так, гражданин начальник? И нахально засмеялся.
«Ах, ты, контра скрытая, - думаю я. - Ты, паразит, ещё насмехаешься над Советской властью?»
 А купчик помалкивает. Да я же знаю - и его мысли такие же. Им обоим было насрать на Коммунизм и освобождение Мирового пролетариата от оков Капитализма с помощью Советской власти.
 Я потом не пожалел времени и выяснил, что они ни копейки не внесли в «МОПР», не говоря уже об «Осовиахиме». Эти паразиты народа откупались только пожертвованиями голодающим Поволжья, правда, большими. Врать не буду. Знать от царских времён заначку имели.
 Разговор с архиереем был при свидетеле, а потому их обоих и загребли. После суда эту парочку отправили на Соловецкие острова валуны руками пестовать да кайлом гранит дробить, а после Войны их в городе уже не видели.
- А купца то за что на Соловки сослали? Он ведь при вашем разговоре со священником помалкивал? – поинтересовался Антон.
- А ни за что, - всё равно контра, только скрытая, а потому ещё злее архиерея.
- Добрую ты мне историю рассказал. Её в редакции с руками и ногами оторвут, как пример верности чекиста своему государству.
– Стране, – поправил его Пендырин.
 – Да нет, Исмагилыч,  именно государству, потому что на страну, говоря твоими словами, вы капитально насрали, но это так, между прочим, – маленькое замечание. Не обращай внимание. Давай дальше. Всё это важно для моей газеты. Только, ты меня извини, Исмагилыч, хочу возвратить тебя к моей тётке.
Пендырин так проникся своими воспоминаниями, что Антону показалось, что его тётка вообще испарилась из его головы и для их оживления, он взял минутный таймаут, для чего по-хозяйски начал резать чёрствую буханку серого хлеба и готовить бутерброды с салом. Потом располосовал на кружочки луковую головку и разложил капусту на тарелки. Пендырин молча поглядывал на рукодейство своего гостя, и уже было решил напомнить о лафитниках, как Антон, взяв бутылку, сам плеснул в них водку.
 Этот жест гостя ему пришёлся по вкусу, что ускорило его возвращение к теме.
- Всё же чекист он и на пенсии чекист, - начал он с пьяной задушевностью. - Ведь почему в моём котелке осталась твоя тётка? А потому, что дело и впрямь было особое! Сейчас многое забылось, ты уж не кори меня за это, Антоныч, что помню, то помню, а может, и не она была, но схожесть есть.
 В ту зиму 1942, а может и 43 года меня командировали следователем в городской отдел НКВД. Должен был знакомиться с письмами от граждан. Нет, - всё же это кажись был... 42 год. Точно 42! Многое пропускал без внимания - обычная бытовуха. Иначе за неделю пол города можно было пересажать. А кто тогда работать будет для Победы? Вот в чём был вопрос! - риторически закончил он и вроде потянулся рукою к лафитнику руку, но, встретив укоризненный взгляд гостя, взял ломоть хлеба с салом и положил на свою тарелку.
- Через месяц работы, я уже наловчился отделять зерна от плевел и мог понять, кто дурак - болтун, а кто скрытый враг.
- И как же это достигалось?
- Чутьё чекиста и намётанный глаз при допросах.
- Да ладно!
 Пендырин, уловив в восклицании сомнение, спросил:
- Ты, что мне не веришь?
- Да нет, верю. Валяй дальше про тётку.
- Плесни ещё для освежения памяти, а то чего капли лакать.
- Мне не жалко, Исмагилович, только знаю – пока русский человек не прикончит бутылку, - не остановится! А когда входит в кураж, то винит жизнь, а то и Сатану, а они не причём, если сам человек удержу не знает. Разве не так?
- Нет, Антоныч, я руль крепко держу. Нас, ведь, в Органах тренировали принимать большую дозу алкоголя без замутнения разума.
- Это ты брось, сказки мне рассказывать. Я тоже калач тёртый, хотя и моложе тебя.
- Ну, пусть не тренировали, но инструктировали, как и что.
- Это другое дело, - с улыбкой согласился Антон. – Я тоже, для примера, могу тебе рассказать историю, про такую тренировку, которую мне поведал один очевидец.
- Это из вашей редакции что ли? - профессионально поинтересовался Пендырин.
- Почти, - соврал Антон. - Как-то направили двух друзей работать за рубеж - в Японию, в корреспондентский пункт Токио. Прибыли они туда, перезнакомились с журналистами других стран, а те их к себе в гости наладились звать.
- Понятно, - прервал его Пендырин, - на нашем языке это называется прощупывание агентуры. - При таком гостевании жизнь весёлая, хотя требуется быть ежеминутно начеку! И что же дальше?
- А там, как принято, - приходишь в гости, а у хозяина квартира с большим залом. В углу бар с разными напитками, в которых чёрт ногу сломит - коньяки всякие, водки, виски, джины, ликёры, вина испанские, вина французские и прочие, и прочие.
- И как же они выпивают всю эту беломуть? - искренне заинтересовался Зосима Исмагилович, не столь их разнообразием, сколь обилием.
- А никак, - ответил Антон. - В основном разговаривают. Виски ещё разбавят водой, да ещё шлёпнут в стакан пару кусков льда для приятного ослабления вкуса. Некоторые предпочитают коктейли и во время беседы их тянут через соломинку. А на утро со свежей головою идут на работу.
 Такая душещипательная тема для Пендырина не могла остаться без комментариев, а потому он тут же высказался:
- Об этом обычае я тоже кое-что слыхивал и могу только заметить, что у иностранцев всё же нет культуры питья. Представь, Антоныч, если мы сейчас в наши лафитники бухнем колодезной воды. Так от полученного ослабления вкуса и вырвать может. Согласись! Конечно, другое дело коктейли. Только, что это за манера тянуть его через соломинку и томить себя? Согласись, что для нормального человека это просто мучительно. Не будем ходить далеко за примером, возьмём наш русский двухслойный коктейль «Кровавая Мери». Если его томатный сок предварительно поперчить, разве не получается классный напиток? Какой дурак будет его тянуть через соломинку? Нешто так можно нервы мотать. Сразу берёшь всё в комплексе. Сначала в тебя вливается спирт или на худой конец денатурат, а потом ублажающе омывает внутренности томатный сок.
 - А что, разве для «Кровавой Мери» водка не подходит? - попробовал уточнить рецепт Антон.
 Пендырин саркастически улыбнулся, оголив полированную сталь коронок и, вздохнув, разъяснил:
- Водка тоже подойдёт, только напиток будет слабее в два раза. Это раз, а потом народный опыт указывает, со спиртом два слоя легче получаются. Это два.
Исмагилыч на мгновение задумался, а потом продолжил:
- Тут как-то к соседям заезжал их родственник из Мурманска, который угостил меня их местным коктейлем, называется то ли «Полярное Сияние», а может «Полярный экспресс», точно не помню. Дело не в названии. Скажу так - крепкая была штучка, но в пересчётё на «Кровавую Мери» выходит дороговато. Мурманчанам-то чего? За счёт северной надбавки к зарплате можно себя маленько и побаловать. А нам такое, Антоныч, не по карману!
 Теперь уже Антон заинтересовался мурманским изобретением, а потому попросил у Пендырина разъяснения.
- Вообще-то он на любителя, - задумчиво уточнил Исмагилыч. - На мой вкус слишком кисловат и нет жгучей забористости. Я бы для яркости ощущения вкуса всё же добавил чуток настойки перца на денатурате. А они готовят по-простому, - смешивают спирт с шампанским два к одному.
- Ну, и как сияние? - с усмешкой поинтересовался Антон.
- Было, - ответил Исмагилыч, - только для дружеской беседы этот коктейль негож.
- Что, быстро наступает полярная ночь?
- Хуже! Без привычки можешь и блевануть. Так оно и случилось. Мурманчанин на утро всё сваливал на мой некачественный денатурат, а я ему говорю, тогда почему он в «Кровавой Мери» держит марку, а в «Полярном Сиянии» у новичка рвоту с поносом вызывает? Значит, рецепт ещё не совершенен? Вот так-то! Ты лучше про журналистов давай рассказывай? - напомнил Антону Зосима Исмагилович.
 - Так вот, стали они ходить по гостям, то шведы их пригласят, то французы или немцы позовут.
 - В общем, жизнь, весёлая, - не удержался от комментария Исмагилыч.
- И даже очень, - подтвердил Антон. - Понравилась им это, но всему нужно знать меру. Настала пора и к себе пригласить коллег. А потому решили устроить и у себя такой же бар.
 Жили эти приятели в двухэтажном особняке. У одного квартира на первом этаже, а  у другого на втором. А между квартирами лестница, на которой друзья по вечерам любили сиживать да весёлые анекдоты с байками друг другу рассказывать, благо близко не было КГБ.
- А вот это, Антоныч, напрасно так думать о наших Органах, - энергично прервал он Антона. - У КГБ есть свои средства сопротивления, недаром Советская власть вот уж скоро семьдесят лет гранитной глыбой стоит поперёк мирового империализма и будет стоять на страх её врагам. Без Органов, уж и не знаю, что в нашей стране сладилось бы. Не знаю.
- Так вот, - продолжил Антон, - решили они для бара отстегнуть каждый по пол получки.
 - Ну, ты даёшь, Антоныч! – громко по пьяному рассмеялся Пендырин. - Да что на пол получки можно купить-то? Вот когда я уже был старшим следователем, цена мне была небольшая, но всё же более чем у многих. По тем временам до трёхсот рубликов дотягивал. А теперь представь, - отстегну я сто пятьдесят и грубо разделю хотя бы и на три шестьдесят за бутылку или пусть даже на четыре рубля, если с закуской. Ну и что?
Исмагилыч зашевелил губами, производя в уме арифметическое действие, и сообщил удивлённому Антону.
-  На круг получается около тридцати семи пол литровок и четвертинка. Так что ли? Для водки это, конечно, заметно, но ты говоришь, что для бара нужны ещё коньяки с ликёрами? Так это хрен знает, какая дороговизна получится?!
- Чудак ты, Исмагилыч! У них зарплата раз в двадцать, а то и более чем у тебя!
- Ух, ты! - восхитился он. - Так таких денег и на магазин хватит?
- Да нет, для магазина маловато, а вот хороший бар заполнить более, чем достаточно.
- И чем же всё кончилось?
- А завершился это вечер Дружбы работников пера и агентуры тем, что поутру одного друга нашли в сортире в обнимку с забитым рвотой унитазом, а другого распластанным на лестнице с жёлтым лицом, как у покойника. Наши братцы, желали они того или так уж случилось, но ввели своих гостей в такой неистовый пьяный кураж с плясками, с песнопениями, с пугающими выкриками, хохотом и взвизгом женщин, что переполошили мирно спящих соседей, а те, на всякий случай, вызвали полицию. После такой гульбы, созданный ими бар, как говорится, сдох, а их гостей в тяжелой прострации развозили поутру по домам. Понятно, что после такого фуршета на следующий день было уже не до работы...
- Вот поэтому нашему брату за рубежом делать нечего, - морализировал финальную сцену Пендырин. – Нечего его туда пускать! Надеюсь, партийная проработка была этим охламонам?
- Была, но всё обошлось. Один из них потом был важным начальником в ТАССе.
Почесав свою плешь рукою, Пендырин задумался над услышанным, как бы подыскивая своё мнение на этот счёт и, к большому удивлению Антона, спросил:
- Оно, Антоныч, дело житейское, но скидку на русскую душу всё же надо дать. Кстати, они кто?
- В каком смысле?
- В национальном.
- Евреи что ли?
- Да нет, те на это в своей массе не способны. У них душа в части разгула уступает русской.
- Тогда с точки зрения её таинственности и некой похмельной задумчивости? Так что ли?
- А что? Можно и так посчитать, - игриво согласился Пендырин…
Антон всё это рассказывал не ради его развлечения, а старался  упростить себя до уровня пендыринского бытия. Ему показалось, что теперь в его глазах он стал неким простачком, которому по-дружески можно оказать и услугу.
 Пендырин, было, развернулся излагать своё видение душевных качеств российского люда, но Антон направил его мысли в изначальные воспоминания о судьбе свой тётки...
- Так вот, получаю я письменное уведомление за подписью комиссара, не помню какого, но высокого ранга, на имя начальника городского отдела НКВД, - продолжил Пендырин, - а это тебе не комар чихнул, - к таким следует относиться особенно внимательно... Если не запамятовал, то в нём указывалось, что в городском военном госпитале работает то ли медсестра, а может и врачиха, которая значилась под другой фамилией и к тому же непонятно откуда там взялась.
- А откуда она прибыла, не помнишь? - перебил его Антон.
 Пендырин удивлённо вскинул на него свои хитроватые глазки, наморщил лоб.
- Может из Испании? - подсказал ему Антон.
Исмагилыч продолжал заморожено взирать на Антона, а потом улыбка осветила его небритое лицо:
- Про Испанию не помню, а то, что из-за кордона - это точно.
– А откуда ты это знаешь?
- От верблюда! – грубовато, по-дружески ответил Антон. - Она до Войны там была в командировке.
- Может, это и так, потому что в ту пору на фронт для подмоги немцам из Испании под Псков прибыла «Голубая дивизия». А теперь пораскинь мозгами, если мы всех немцев с Поволжья рассыпали по Средней Азии да Сибири, чтобы они не кучковались и не были средой для немецких агентов. А тут под носом ни весть кто общается с фронтовиками, а фашист в это время на Москву прёт со страшной силой? В таких случаях, Антоныч, лучше перестраховаться, чем промах дать. В ту пору здорово можно было погореть из-за твоей тётки.
Пендырин замолк, потом смачно высморкался в носовой платок и впервые, к удивлению Антона, потянулся не к лафитнику с водкой, а к пачке  «Беломора». Антон его не торопил, не хотел мешать процессу его воспоминаний. Но поскольку его гость выжидательно молчал, то Пендырин понял, что от него ждут их продолжения. Он закурил, глубоко вздохнул и сказал, как бы и с огорчением:
- Ты уж извини, если у нас промашка получилась. Не боги мы. Время такое было. Немцы от Бреста за три месяца аж до Москвы допёрли, а от неё до Юрьева рукою подать. На волоске всё держалось, говорят, сам будущий генералиссимус в Кремле места себе не находил от волнения. Хорошо, Жуков не растерялся и со своими генералами ему помог. Врезал фашистам на вечную память.
 Он опять замолчал, исторгая из себя короткие струи дыма.
- Я допрос её не вёл. Для такой важной птицы тогда чином ещё не вышел. Правда, иногда на нём присутствовал - для приобретения опыта работы.
- А допрос проводили с пристрастием? 
- Да кто его знает? При мне вроде нет, разве что, только по малости. Помнится, что к следствию имел отношение ещё какой-то комиссар с ромбами в петлицах. Тихий такой, а лицом мордат. Долечивался в госпитале.
- И что же его интересовало?
- Ну, ты даёшь, Антоныч, нешто можно упомнить за минувшие годы. Если это была твоя тётка, то ты прав - видная она была женщина. Может, потому и запомнилась, что я первый и последний раз видел такую красивую шпионку. Но если честно, то в том следствии и мне показалось что-то странное, а вот что - растопчи меня ногами, уже не помню.
 - Может, её по наговору арестовали, а ты своим чекистским нутром это усёк?
- Может и так, но скорее другое - как-то не сподручно было думать, что такая красавица может шпионить. Ты-то хоть не испанец?
- А, что похож? Их села Кузмадино! - с улыбкой спросил его Антон.
- С виду вроде нет, а там кто тебя знает, ты мне свой паспорт не казал.
- Давай покажу, - сказал Антон и сделал движение руки к карману куртки, мысленно представив, какое сейчас будет выражение лица у Пендырина, когда тот увидит паспорт господина Карлоса Антонио Агиляра с золотым гербом Испании.
 Но этого он делать не собирался, а Исмагилыч в его усмешке усмотрел недоверие к гостю, который его же и угощает дармовой выпивкой.
- Да не надо, - сказал он, - я по лицу сразу узнаю, кто мне врёт. Какой ты испанец? Разве что штиблеты у тебя испанские. Так у нас в Кольчугине тоже иногда можно купить, правда, по блату и с переплатой.
 Он замолчал, потом вышел из-за стола, подошел к окну и распахнул его. Тёплый воздух втёк в комнату и наполнил её горьковатым запахом увядающих тополиных листьев.
-Тогда с твоею тёткой могла выйти и ошибочка. Конечно, за нею судьба человеческая, но скажу тебе по совести, винить за это нас тоже грех. Это сегодня, когда всё перевернулось вверх ногами, вдруг обнаружилось, что мы враги народа, а те, кого мы судили и сажали, - оказались святыми! А всё просто - пришла новая власть и нас попёрли, потому что мы для неё отработали. И вот, Антоныч, хочу тебя как журналиста спросить, - а на кого мы горбатили, чьи приказы исполняли? А?! Да на эту же власть! И получается теперь она правая и святая, а нас теперь можно топить в говне. А ты думаешь, эта самая власть нас мало мордовала? Так кто же мы теперь?
Антон с любопытством смотрел на этого одинокого, неустроенного в жизни старика, на его утлый, неприемлемый для нормальной жизни быт, на фиолетовые вены руки, которая, чуть дрожа, пыталась подцепить вилкой из тарелки шматок дарёной капусты.
- Вот сейчас, - продолжил Зосима Исмагилович, - каждый готов бросить в нас грязь, а не понимают, что окажись они на нашем месте, посмотрел бы я, какого они Лазаря запели!
- А что, разве выбора не было? - поинтересовался Антон, и они встретились взглядом.
- Почему...? Был...! Поменяться... с обвиняемым.  Вот и весь выбор, растопчи меня ногами.
- А что не могли уйти с этой работы?
Пендырин ответил так, как думал и сам Антон:
- Эка невидаль, у нас на это дело найти другого...
 И всё же, при всей внешней житейской простоте это была большая ложь, которую, как соломку стелили и стелют под себя бывшие сотрудники ВЧК, ОГПУ, НКВД, МГБ и КГБ. Им не хотелось признать, что зря была прожита жизнь в кровавом тумане бойни своего народа – кормильца, и не верилось, что, уничтожая и калеча судьбы своих сограждан, они делали это только ради защиты власти Триумфаторов, которые позже окажутся химерами из преисподней.
- Вот когда перед самой Войною, после двухмесячных юридических курсов, я перешёл на следственную работу, - продолжил Пендырин, - то думал, что всё будет, как в учебнике - следователь готовит материалы, судья по ним даёт своё решение. Прокурор и адвокаты - те по инструкции действуют. Одни обвиняют, другие защищают. А судья не только срок может дать, но даже и оправдать. Ан, нет. Так не выходило. Прокурор был обвинителем, а судья при нём исполнителем его воли. Вот, как у нас делалось: я младший следователь и мне передают дело на такого-то гражданина. А там, в папочке, уже всё прописано, кто он и в чём его вина перед Советской властью. И задача моя вроде простая - ознакомить его с его грехами и помочь расписаться под обвинением. А на деле получалась опасная канитель.
 Помню, только я заступил на свою должность, доставили мне симпатичную бабу, а проходила она по 58 статье с учётом антисоветской деятельности и попыткой шпионажа в пользу Германии и с указанием граждан, с которыми она якшалась. Я ей предлагаю текст обвинения и говорю, - ознакомьтесь, гражданочка, и подписывайте, а я пока покурю в коридоре.
 Читала она долго, наверное, не один раз, поскольку с испуга люди при допросе теряют всякое понимание текста. Возвращаюсь в кабинет, и она мне сообщает эдаким бархатным голосом, да ещё с улыбочкой, что всё это просто чепуха и бред расстроенного воображения. Так и сказала. Потом мне всё аккуратно расставила по своим полочкам, из чего получалось, что следователь, который вёл её дело, в лучшем случае дурак, а выдвинутые обвинения злобная чушь, которую она не может подписать. Ладно, говорю, попробуем ещё раз всё уточнить.
 Сейчас уже не помню, о чём там была речь, не это главное. Пораскинул я своим умишком, кое-какие сведения лично проверил и чувствую, что обвинение куда его не крути липа. Вот как тут быть?
 Через пару дней пошёл я к старшему следователю, которого нам из области прислали для подкрепления, Фальцгобелю Лазарю Моисеевичу и сообщаю, что гражданку либо оболгали, либо следователь что-то упустил. Такое впечатление, что она не виновата.
Как сейчас помню, сидит он за столом и лицом дёргает, потому что после контузии в революционных боях за Советскую власть одна щека осталась в нервном перекосе, и говорит мне:
 -Значит, нет у неё вины?
 Отвечаю:
 - Вроде так, товарищ майор!
После этих слов вышел он из-за стола, взял эту папочку из моих рук и... начал хлестать ею по моей роже, да приговаривать - уметь надо работать, а дармоеды Партии не нужны, не нужны, не нужны!
 Стою навытяжку, руки по швам, он старший офицер, а я кто - лейтенант. Хотя не больно, потому папка тонкая, но уж очень унизительно. Вот так для бодрости лошадь охаживают вожжами, когда она, несчастная, в гололёд поскользнётся от перегруза, а подняться ей оглобли мешают. Потом всё же я не мальчик. Уже имел наградное оружие за подавление поповского мятежа в Шуе…
 Было видно, что это воспоминание осталось шрамом в его душе на всю жизнь, потому не сдержался и добавил:
- Фальцгобель, курва косоротая! Потом перестал меня хлестать и писклявым голосом по матушке сообщает:
 - Если ты, сука,  …твою мать, не заполучишь её подпись, то её, как честную, выпущу, а тебя, дармоеда, вместо неё отправят туда, где телята Макара через неделю дохнут! Потом щекою нервно скосорылился и приказывает мне выложить мой партбилет ему на стол. Взял его и в сейф спрятал, а теперь, говорит, канай домой и подумай, как будешь жить дальше, ****ь такая!
 Вышел я в коридор, и обидно, и страшно. И не знаю, как завтра буду проводить допрос. А тут мне навстречу идёт этот самый комиссар с ромбами в петлицах и спрашивает, почему на моём лице такая болезненная озабоченность. Да вот, говорю, по делу получается, что баба не виновата, а мне приказано её заставить признать вину. А как это сделать, если не применять методы, недозволенные законом? Он тогда рассмеялся и говорит, что хотя в этом деле я новичок, но мыслю правильно. Такие методы в отношении женщин недопустимы, даже если они злобные враги нашего Социалистического строя. Я, говорит, сам не терплю криков и слёз баб, когда их мордуют. Слава Богу, что мы живём не в глухое Средневековье с его дыбами да механическими приёмами истязания, а в зоне нашего Советского правосудия. Сейчас нужно использовать при дознании психологические методы. Они гуманны и более эффективны, чем откровенный мордобой, вроде битья по телу резиновым шлангом через фанеру или там бетонный карцер с дырами для голодными крысами. Хотя не отрицаю, что в ряде случаев нашим Органам пока рано отказываться и от жёстких мер дознания. Здесь он согласен с мнением и Иосифа Виссарионовича и товарища Фальцгобеля и ещё какого-то теоретика мордобоя Железняка. К тому же заметь, Лазарь Моисеевич, по слухам, не пришей-пристибай, а сводный брат очень важной революционерки - Розы Люксембург, так считалось в нашей конторе.
- Может, другой Розы, большевички Розы Залкинд, по кличке Землячка, но она не была его сестрой? - не стерпел неточности гражданин Испании, который был знаком с историей рабочего движения в Европе и России.
 - Не помню, может и Залкиной! Так вот, что касается дела, то вы, товарищ младший лейтенант, не обратили внимания на одну деталь, - у вашей подследственной есть ребёнок, а значит, в ваших руках всё, если она хорошая мать.
- А причём тут её ребёнок? - спрашиваю его.
- А притом, - отвечает он мне, - если она подпишет признание, то вы ей пообещаете, что на основании приказа по НКВД за № 1486 её дитя отправят не в детскую охраняемую колонию для детей врагов Народа, а в очень хороший детский интернат в городе Иваново, где он будет дожидаться её возвращения. Она, дурочка, в это поверит, и ваше дело будет в шляпе.
 - Разве дети за родителей в ответе? - спрашиваю его. - А он мне - с такими понятиями, старина, вам не в НКВД работать, а станционные сортиры чистить. Сказал, как в лицо плюнул, и похромал прочь от меня, не оглядываясь…
Видимо, вспомнив горечь того давнишнего унижения, а заодно и Фальцгобеля с его сводной сестрою добавил, как зубом цыкнул:
 - Сука подзаборная... Больше я его не видел.
- На следующий день на допросе я ей и говорю, что, мол, следует подумать и о вашем ребёнке, судьба которого зависит от вашей подписи. Услышала она это, побледнела, губы затряслись, вот-вот заплачет, а потом успокоилась и говорит:
- Хорошо, я подпишу эту чушь, но с одним условием - в обвинении не должно быть никаких фамилий, кроме моей.
 Ну, думаю, хрен с ними, с фамилиями. Переписал я текст без них, и она подписала своё признание. Её увели, а я радостный отправился к Фальцгобелю сообщить, что всё в порядке. А он достал из стола копию и по матушке мне сообщает:
- А кто тебя  ...твою мать, просил переписывать протокол и фамилии изымать, курва ты херова?! И смотрит на меня свирепым кобелём. Я струхнул. Думаю, всё пропало. В лучшем случае отправят на фронт штрафников обслуживать. Он увидел мою пугливость, засмеялся и говорит:
- Что? В штаны с перепуга на клал, Пендырин? То-то! Ладно, на первый раз тебя прощаю, хотя со своим делом ты справился как последний засранец.
Потом вернул мне партбилет, хлопнул дружески по плечу и говорит:
 - Бери следующее дело и будь ловчее, жопа!
Тот день мне радостным показался, вроде из-под колёс поезда выскочил. Вот так и складывалась наша жизнь…
Антон заметил, что эти воспоминания Пендырину были неприятны, а потому он потянулся к бутылке, дисциплинированно на булькал себе пол лафитника и, видя, что у гостя почти столько же не стал доливать, а вместо этого сказал:
- Ты давай закусывай. Оно не богато - картошка с капустой да сальце дармовое. Вот так и живём, как московские побирушки. Только ездить в столицу за колбасой да тушёнкой, уже терпежа нет. Когда ещё в Органах работал, к празднику из райкомовского распределителя кое-что перепадало - то рыбка, то колбаска, лучше «Собачьей радости», которая по восемьдесят копеек за килограмм в парафиновой оболочке, а как отвалил в отставку, так этот источник иссяк. Раньше я, какая ; никакая, а была власть. Теперь пенсионер, считай, - шлак. Правда, мне жаловаться на мою пенсию грех - получаю по максимуму. Хотя в этом Партия не обделила своих беззаветных защитников.
Зосима Исмагилович замолк, тяжело вздохнул и, широко распахнув свой старческий рот, украшенный советской стоматологией, аккуратно положил в него большую щепотку квашенной капусты…
 Всё рассказанное бывшим следователем НКВД, а потом и КГБ, возможно, и прошло бы мимо внимания Антона. Но неожиданное появление в воспоминаниях Пендырина комиссара с ромбами в петлицах и ещё какой-то женщины с ребёнком, Антону показалось важной деталью.
- А велик ли был ребёнок у этой арестованной? Мальчик или девочка? - поинтересовался Антон.
- Сказать не могу, запамятовал. Думаю, что немаленький. скорее всего, школьник. Когда за ним пришли в «Детский дом», который был в Симе, чтобы переправить его в спец колонию для детей репрессированных граждан, он исчез. В 1942 году люди часто пропадали, а потому мы особо розыск не вели. На всё рук не хватало.
; Ах, забыл! - неожиданно воскликнул Зосима Исмагилович и звонко по-пьяному шлёпнул себя по лбу, потом шумно отодвинул стул и, пошатываясь, вышел в коридор.
Через открытую дверь Антон видел, что Пендырин возился в коридоре то ли с ящиком, то ли с ларём. Хлопнула крышка, и он вернулся, держа в руках две плоских консервных банки, одну из которых тотчас сноровисто по-фронтовому вспорол финкой, которую извлёк из-под стола. Антон прочитал на бумажном пояске – «Килька в томате». Перехватив его внимательный взгляд и, что-то поняв, Пендырин сообщил:
- Ты, корреспондент, по своему положению почти столичный житель. Вам кое-что и перепадает. А для нас это лакомство. В нашем магазине на полках кроме консервированного борща да фасоли в томате ничего нет. Спасибо хоть за это  Советскойвласти. Иногда вместо масла лярд завезут. Вот постный сахар да карамель – подушечка – это в достатке. Понятно у кого семья - так жить невозможно. Тогда договариваются и командируют в Москву за продуктами пару мужиков. Те день корячатся по очередям, пока на два – три дома не накупят жратвы. Если не успеют нужное закупить до закрытия магазинов, то на вокзале ночь перекантуются и по новой в очереди, а потом к ночи в обратную дорогу.
- Это что же - одни и те же катаются, что ли? – заинтересовался  Антон.
- Да нет. Есть очерёдность, потому что православный русский народ вырос на Соборности! Она его вторая натура, правда, очень слабеет зековских харчах.
- И давно, на ваш взгляд, такая Соборность? -с ухмылкой поинтересовался Антон.
 Пендырин удивлённо вскинул на него свои глаза:
- Да ты что, Антоныч? Ты не наш что ли? Или с Северного полюса прилетел? Эта Соборность организована в стране, считай, с 1917 года. Без неё мы бы давно погибли с голоду, и картошка бы нас не спасла. Как быть без Соборности, если нам постоянно мешает мировой империализм с сионизмом? Посуди сам-то! С их подачи в России началась Гражданская война, потом продразвёрстки с голодовками, потом возник военный Коммунизм с восстаниями. А там строительство Социализма начало отсасывать средства. Потом от зависти за успехи в Коллективизации и Индустриализации страны империалисты натравляли сначала Польшу, потом Финляндию. А теперь добавь сюда Великую Отечественную Войну и восстановление всего порушенного. Потом опять же плотины, каналы, тот же БАМ с его вечной мерзлотою, а на нём, как рассказывали, каждая гайка золотою оказалась, если буханки хлеба, не считая цемент, строителям на вертолёте доставляли – туда двести км и обратно столько же. А потом всем известно, как на целине дороги зерном мостили, уму непостижимо. А международная помощь братским странам Азии и Африки? А это, где хлебом, где оружием. А не возвращаемые кредиты в миллионы долларов? Где же государству иметь столько средств, чтобы в достатке снабжать сахаром или керосином тот же Юрьев или мой родной Мундыбаш, где я родился? Про крупы или тушёнку я уже и не говорю. А потому без Москвы мы бы забыли, как пахнет селёдка или та же ливерная колбаса «Собачья радость».
А вот в одном, слава Богу, мы никогда не испытывали недостатка в соли. Ты не улыбайся, Антоныч! Благодаря ей у запасливых хозяев и капуста была квашенная, и огурчики солёные были к Пролетарским праздникам, а если весна без морозов да лето жаркое, то и помидорчики для засолки имелись. Вот только в этом году меньше заготовили. С крышками для консервирования банок кризис усилился, даже в Москве по повышенной цене не сыскали.
- Судя по капусте, твоя Полина Акимовна большая искусница, - сказал Антон и тоже с удовольствием отправил шматок капусты себе в рот.
- Ещё бы! - ответил Исмагилыч и предложил чокнуться за её здоровье под новую закуску - кильку в томате.
 Антон выпил разом свои пол лафитника, а Пендырин цедил любимую и противную организму жидкость через зубы и Антон вновь увидел, как первоначальное сладостное выражение его лица сменилось судорогою резкого возбуждения…
 Господин Агиляр почувствовал, как выпитая водка стала пробуждать в нём какое-то озорство.
- Исмагилыч, а ты, случаем, не запомнил фамилии того хромого Комиссара с ромбами в петлицах?
- Как же я мог помнить. Нешто он был мой приятель? Да и видел я его, хорошо, если  пяток раз и то в коридоре. Он недолго был в городе, потом уехал долечиваться в Москву.
- Но может, твоё чекистское чутьё заметило, как к нему обращался твой Каганович?
- Не Каганович, а Фальцгобель! - наставительно поправил его Пендырин.
- Да это всё одна шолупонь, Исмагилыч. Пусть будет Фальцгобель.
- Может, и называл, только я это забыл. Не помню, хоть растопчи меня ногами.
 Вот тут-то и навалилось на Антона озорное вдохновение.
- А может, его фамилия была какая-то особая? Непривычная для уха?
- Фамилия? Ну, да - фамилия. Имя или отчество - они не показательны. У русских редко встретишь оригинальное имя. Вот твое, Зосима, действительно, редкое, хотя в святцах есть, а вот Исмагилович откуда?
- Это от отца, - касимовского татарина.
- Понятно, а может, всё же напряжёшь свою чекистскую память, глядишь, и всколыхнётся что-то?
- Вряд ли, - ответил Пендырин и развёл руками.
- Но всё же попробуй тряхнуть своим чердаком. Может, что и появится, а я тебе за это поставлю ещё бутылку коньяка, самого дорогого, какой есть у вас в городе.
- Это «Плиска», что ли?
- А что нет другого?
- Есть армянский, но тот очень дорогой!
- Мне всё равно, - какой пожелаешь. Только одно условие - не ври. Лучше скажи, - не вспомнил, тем более с этого момента эта бутылка твоя. Понял?
- Так как же я вспомню, если не помню, - засуетился Пендырин.
- А я тебе буду называть от «фонаря» разные фамилии, а ты, не торопясь, будешь вслушиваться в них. Та, которая будет чем-то её напоминать, мне и скажешь. Но для начала мне нужно знать, она была русская или иностранная.
 Пендырин вцепился рукою в свою отвислую щёку и приступил к перетряхиванию своей памяти.
 Антон поймал себя на том, что при всём отношении к бывшему следователю НКВД, который, не моргнув глазом, мог навешивать на своих сограждан 58 Статью УК, с которой они отправлялись на Колыму и Печору, - туда, откуда и через десять лет не было возврата, вопреки его желанию, в нём возникла к нему какая-то жалость.
 Сейчас он видел, как во имя бутылки он старательно напрягал свою память, отчего на его лбу выступили капельки пота. Антон с какой-то печальной отстранённостью смотрел на одинокость этого старого человека, вынужденного на склоне своих лет теперь зависеть от окружающих его людей. Получать подаяние в виде миски капусты и пары банок килек, как некий жест народной душевности к людям пропащим, но ещё живым...
- И что же это за государство, - думал Антон Окаёмов, - в котором на кумачах и заборных плакатах Коммунистической партией провозглашались самые прекрасные идеалы человеческого бытия, а на деле, рождённая ей Сила, во имя своей защиты, занималась собиранием и использованием в вою пользу всего мерзкого, что могло оказаться или накопиться в человеке?
 Не будь этой Силы и всё тёмное и греховное либо исчезало, сплавившись с Добром и Светом, либо не возникло вообще. И что же надо было сотворить за семьдесят лет коммунистической Диктатуре со страною, чтобы в ней любой добрый и полезный труд всегда был невыгоден? Растишь ли хлеб, учишь ли детей, лечишь людей, изобретаешь от смерти лекарства или гребёшь лопатой золото с алмазами?..
 Пока Пендырин вспоминал, Антон для поддержания его бодрости разлил остатки водки по лафитникам, взял кусок серого хлеба, положил вилкой на него пару килек. Такой же бутерброд сделал и для хозяина.
 Наконец, бывший следователь достал из кармана платок, вытер на лбу испарину, тяжело вздохнул и расстроено сказал:
- Ты уж прости меня, Антоныч, честно, ничего не могу вспомнить, разве что фамилия была какая-то странная, неприятная, а коньяка мне не надо, зачем мне халява.
- Ну, как странная? - спросил Антон и подцепил вилкой капусту, аппетитный вид которой да ещё с газком ему очень понравился.
- Не русская, что ли?
- Да нет, но очень чудная. Не русская у нас была только одна - Фальцгобель.
- И русские фамилии бывают непривычные для слуха, - ответил Антон, - одни страшноватые, другие смешные или чудаковатые вроде Бляблина.
- Это что же из двух слов, что ли - бля и блин?
 Антон рассмеялся, это ему не приходило в голову, и он подивился на лингвистическую проницательность бывшего следователя. Возможно, это было намёком, что Пендырин, всё же вспомнит фамилию Комиссара.
- Скорее была страшноватая и связанная ... как бы … с разделкой мяса, что ли...? - задумчиво изрёк он.
- Жуть, какая! Наверное, с такой фамилией и жить то страшно, - рассмеялся Антон.
 Пендырин засмущался, но Антон одобряюще заметил:
 - Это уже не плохо.
 Господин Карлос Артемио Агиляр, он же Окаёмов, знал фамилию одного Комиссара с двумя ромбом в петлицах и вряд ли зимой 1942 года в городском госпитале лечился кто-то ещё другой с таким высоким воинским званием.
- Ты только не суетись, Исмагилыч. Я уверен, что ты обязательно вспомнишь её. Теперь приготовься, - я буду называть, например, фамилии связанные с разделкой говядины, а ты в них вслушивайся. Начали:
- Зарез? Голяшка? Грудинка?
- Нет!
- Филей, рулька?
- Другая!
- Живодёров?
- Не в ту степь, Антоныч!
- Может кострец, огузок или Ребров? - произнёс Антон и быстро скользнул взглядом по его лицу, но оно не изменило своего выражения.
- Хрен его знает, - неопределённо промямлил Пендырин и, как бы к чему-то прислушиваясь, покачал головою, почесал лысину, повторил:
 – Ребров?.. Нет!
 Антон сделал паузу и равнодушно произнёс:
- Рёбрый?
- Нет, не то! - ответил он, а Антон понял, что спектакль окончен и скорее для насмешки над собою завершил этот список - Иванов, Сидоров, Петров...?
Но в это мгновение он вдруг увидел, как у Пендырина остекленели глаза, а рот медленно растянулся в улыбке.
- А ну, осади назад, - приказал он Антону.
- А куда же – Петров, Сидоров что ли?
 - Да нет! Другое!
- Ребров, что ли?
- Ну, да, вроде похоже, только... только… малость по-другому.
 Пендырин воткнулся взглядом в консервную банку, замер, как бы ещё не решаясь окончательно сказать то, что всплыло в его памяти. Наконец, он поднял голову и засмеялся каким-то чистым смехом, глаза залучились старческими морщинками и был он в это мгновение благодушным дедушкой Мазаем - благодетелем и спасителем зайчиков..
- Вспомнил! Дери меня за ноги! Вспомнил!!! - и даже от гордости за себя распрямил своё согбенное временем тело.
- Его фамилия была Зарёбрый! Вот что значит чекист, растопчи меня ногами!!! - Скажите на милость, и через десятилетия в его голове архив в полном порядке! Как ты думаешь, почему она застряла в моей голове?
- Не представляю, – не скрывая удивления, на вспышку его радости, ответил Антон.
- Когда в сорок третьем, а может в сорок четвёртом году, германский генералитет устроил на своего Фюрера покушение, то по приказу Гестапо зачинщиков переловили и повесили за рёбра умирать на крюки как мясные туши. Отсюда и запомнилось - Зарёбрый!
Господин Агиляр хотел спросить Пендырина, а не практиковалось ли подобное в его Органах? Но, однажды, услышав о бетонных камерах следственных изоляторов НКВД с отверстиями для обезумевших от голода крыс, он промолчал. 
- Я рад, что ты вспомнил. Так что премиальную бутылку коньяка разопьёшь с друзьями - всё приятнее, чем местная водка.
- Да у меня и друзей-то нет – если кто и есть больше знакомые.
- Это уже ты сам решай. Моё дело тебя отблагодарить. Да, кстати, Исмагилыч, ты, наверное, знал, где хранятся дела репрессированных граждан вашего города? Их что, подчистую отправляли в Москву на Лубянку?
- Это когда как, - ответил Пендырин. – Тех, кто проходили по 58 Статье отвозили в центр или в область, но всё же кое-что оставалось и в нашем архиве. 
- А если сведения нужны на предмет амнистии? То как тогда?
- Отправят всё основное, а если не затребуют, то останутся лежать в архиве до пожара здания или скончания века, а потом уничтожат. Сам посуди, зачем им пыль собирать, если человек давно умер, да и его родственников уже не осталось.
- Как думаешь, Исмагилыч, можно ознакомиться хотя бы с остатками «Дела» моей тётки или это секрет?
- Нельзя! - твердо ответил он.
- Почему? Тётки может, уже с 1942 года нет на Свете. Какая может быть секретность?
- Не положено по Инструкции, вот и весь ответ.
- Ясно!
Он тяжело вздохнул, как бы подчеркнув глубину своего огорчения.
 Они замолчали. Антон подцепил вилкой капусту и теперь в некотором раздумье её жевал.
 Его мысли вертелись в одном направлении и, возможно, ложном - ознакомиться с «Делом» его матери - Окаёмовой Дарьи Александровны, именуемой сейчас «тёткой».
 Он подумал, что Пендырин, не один год проработавший следователем в городском Управлении НКВД, а потом и в КГБ, мог знать ходы, с помощью которых можно было на несколько минут извлечь «Дело» гражданки Окаёмовой.
Но с чего начать разговор с бывшим следователем он не знал, чем и объяснялось его медлительное пережёвывание духовитого квашения.
- Так ничего и не придумать? - для разведки в лоб спросил он Пендырина.
- Да кто же мне его даст? Нешто я там работаю? А потом они давно сданы в архив, а он принадлежность спецотдела.
- Хорошо! А если я тебе заплачу за старания?
- Ты что, Антоныч, собираешься старого чекиста купить? - заволновался Пендырин, и его обвислого лица коснулась презрительная усмешка. - Запомни, товарищ Жачев, - чекисты не продаются и не покупаются.
- Да брось ты, Зосима Исмагилович, мне лапшу на уши вешать с вашей честностью да неподкупностью, - с усмешкой сказал Антон. - Не знаю, как на счёт продать – купить, ваших шашней не знаю, а вот в ваших рядах шпаны тоже хватало. Будто ты сам этого не знаешь.
- Почему не знаю? Знаю! Везде есть продажные шкуры, но у нас они единицы.
- Но это ещё как сказать. Иная единица столько стоит, что других уже и не надо. Потому вы эти единицы и прячетесь от человеческих глаз за стеною Лубянки. А что у вас там происходит, вы и сами толком не знаете, разве, что вместе с нами из газет. Одно дело с Пеньковским, что стоит. Ладно! Бог с вами, коли вы чисты, а то и святее Папы римского. Мне всё же хочется только одним глазком взглянуть на тёткино «Дело».
 Исмагилыч неопределённо пожал плечами, как бы говоря - желание понятно, только я причём?
- Понимаешь, - продолжил Антон, - если у неё в деле накручена всякая ахинея, я подниму вопрос о её реабилитации. А если и, вправду, что-то серьёзное? Мне тогда лучше и не рыпаться. Как только Первый отдел моей редакции разнюхает это, и моя карьера пойдёт под откос. То, что мои корреспондентские поездки за рубеж кончатся на следующий день, это будут только цветочки.
- А кто тебя заставляет трепыхаться, коли с 1942 года от неё ни слуха, ни духа, - жуя капусту, посоветовал Зосима Исмагилович. - Ты ведь и сам не сомневаешься, что в живых её нет, а раз так, то ни один ли хрен, кем она тогда была и что совершила? 
 Антон старательно изобразил на лице скорбное выражение и сказал:
- Нешто ты не понимаешь, если она оказалась врагом народа, то это для карьеры журналиста мина замедленного действия, которая с подачи какого-нибудь доброхота может всегда рвануть.
- Да, уж лучше бы у тебя не было этой тёти-Моти, - посочувствовал ему Пендырин.
- Так может, какие ходы у тебя всё же есть? Ты ведь старейший работник местных Органов. Чай, за свою жизнь пусть не друзья, но надёжные товарищи заимелись? Дело то пустяковое, архивное. Мне бы только мельком взглянуть на него. Мне хватит и десяти  минут, а может и того меньше, и ты вернёшь всё обратно.
 Сказав это, Антон достал из бокового кармана куртки плотную, как новая колода карт, розовую пачку денег, перетянутую банковской ленточкой, и положил её на стол перед Пендыриным. Тот тупо уставился на неё, потом, догадавшись, о чём идёт речь, взял её и поднёс к носу и, видимо, ощутив запах новых банкнот, сказал:
- Говорят, что деньги не пахнут. Пахнут, - когда их много и ещё не успели грязными руками зацапать и не заслюнявили пальцами.
 Сказал, засмеялся и положил пачку на стол.
- Это что? Тоже… редакционные? – с ухмылкой поинтересовался Зосима Исмагилович.
- Нет! Это то, что я никогда не заработаю, если с моей тёткой получится облом. Здесь тысяча рублей. Если в твоём присутствии я полистаю страницы «Дела»… они будут твои. И он щелчком отправил пачку по клеёнке в его сторону.
- А я смотрю ты, мужичок не промах, а Змей - искуситель. Под монастырь хочешь меня подвести?
- Да брось ты, Исмагилыч, свои следовательские штучки-дрючки. Время сейчас другое и за это тебя не посадят, разве что получишь от ворот поворот, только и всего. Но для этого я тебе и плачу, чтобы ты постарался. Сможешь его раздобыть - они твои. Нет… - заберу обратно. Только и всего.
 Антон видел, как деньги притягивали взгляд Пендырина. Возможно, он уже прикидывал, что можно было на них купить для своей скудной жизни, кроме пол литровок.
- Попробую, - сказал Пендырин, но как-то неуверенно, скорее ради того, чтобы лежащая пачка денег хотя бы на время не исчезла с его глаз.
- Ну, вот и хорошо. Слышал анекдот о том, как Сталин поинтересовался у писателя Максима Горького, почему тот о нём не написал ни строчки?
- Нет!
- А потому, товарищ Сталин, - ответил ему Горький, - что для выражения вашей гениальности у меня не хватает способностей.
Тогда Вождь поворачивается к вашему бывшему начальнику и говорит так ласково - ласково:
- А, как ты думаешь,… Лаврентий, - папитка…не питка?
 Пендырин смущённо засмеялся.
- Сейчас всё можно говорить.
Антон не понял, то ли он рад был этому, то ли осуждал новые времена.
- Наверное, не по-христиански я поступаю, - подумал Антон, - что толкаю старика по существующему у них закону на воровское дело. - Оно, вроде, и ничего особенного: почему он не может узнать, какую гирю навесила Советская власть на шею его матери Дарьи Окаемовой, прежде чем утопить её в колымских или печорских весях? Или уготованная ей казнь будет навсегда тайной?
По этим же людоедским законам советских вождей могут притянуть и сермягу Пендырина. Московские «пастухи» через два дня утренним поездом, возможно, прибудут в город и уже с утра появятся в городском комитете КГБ. А значит, начнётся поиск господина Агиляра, и кто-то вспомнит, что в коридорах Комитета в эти дни отирался пенсионер Зосима Пендырин. Конечно, для местной Власти он может и вне подозрений, но для московских ищеек он такой же голый, как и любой гражданин этой великой страны. Вот тогда из старика вынут душу, чтобы доказать, что он якшался не с областным журналистом, а с испанским шпионом, от которого и получил плату в новых купюрах. Тогда пусть и безрадостная, но тихая жизнь пенсионера может закончиться так, что Господь его костей не соберёт.
Когда-то Пендырина как надёжного и преданного партийца даже не отправили на фронт, а оставили в городе, полагаясь на его знания местного населения и его «чекистский глаз»
Возможно, то время для него было не очень скучным. При отсутствии мужского населения он был как петух в курятнике. И стоило ли жалеть того, кто душою и телом служил этой Силе, ради которой он мордовал своих же граждан?..
 Антон посмотрел на часы. Было уже половина второго. Следовало поторапливаться…
- Так давай, Исмагилович, попытаемся, может, кто из твоих приятелей по Комитету окажет тебе такую услугу, да за одно по дороге зайдём в магазин, а то бутылка пуста.
 Последнее замечание оживило Пендырина:
- Хорошие отношения у меня с Авдеем Дриповым. Когда он пришел в Органы, я его стажировал на оперативной работе. Сейчас он зам начальника.
- Ну, и прекрасно! Уж он-то может тебе посодействовать? А в случае чего может, и ему...?
 Пендыри укоризненно покачал головою, что указывало - вопрос предельно глуп.
- Авдей либо мне разрешит поглядеть эту папочку с «Делом», либо нет, - хмуро заметил он
- Последнее нас с тобою не устраивает, - напомнил ему Антон и опять щёлкнул по пачке, которая вновь скользнула по клеёнке к Пендырину.
- Ты уж постарайся, Зосима Исмагилович! Очень прошу тебя.
- А что поделаешь? Я ведь не гость с Лубянки, который ногою дверь отворяет и не почётный пенсионер, хотя немало послужил нашим Органам. Попробую притвориться – мол, зашёл по старой дружбе, вот хочу взглянуть на одно задрипанное дело давно минувших дней, которое пребывает в архиве в пыли и забвении. По ходу дела что-нибудь придумаю. Может, моего обмана не заметят.
Он в волнении сглотнул слюну, и Антон увидел, как на худой шее бывшего следователя дёрнулся кадык.
- Тогда пошли, чего зря время терять, тем более надо зайти в магазин, - сказал Антон, вставая из-за стола.
 Пендырин подошёл к шкафу, достал китель без погон и с орденскими ленточками и надел его. Подойдя к тусклому зеркалу в богатой раме, близоруко приблизил к нему лицо, причесал расчёской по бокам головы негустые волосы и одёрнул китель. Антон, мельком взглянув на его грудь,  удивился набору его наград.
- Я смотрю, Исмагилыч, вы и Москву успели защищать? - спросил его Антон.
- Было дело, - ответил тот. - Нас туда на подмогу кинули трофеи подсчитывать. Потом отблагодарили кого как, а меня медалью «За оборону Москвы». Это уже позже.
- А «За победу над Германией»? - вы, вроде, не были на фронте?
 Пендырин довольно засмеялся и несколько обиженно заметил:
 - Наш фронт тогда был в тылу, а потому и на неё у меня есть право.
 Закончив одевание, он настороженно спросил Антона:
- Мы вернёмся обратно?
- Непременно! Мы же ещё не прикончили капустный деликатес, это раз, а потом… вы знаете, что потом - возьмите с собою сумку. На обратной дороге зайдём на базар. Бог даст, и мы отметим удачу. А деньги заберите с собою.
- Да пусть лежат, кто их возьмёт?
- Нет - нет! Возьмите, - твёрдо настоял Антон.
 Пендырин лениво, как не свои, взял пачку банкнот и убрал в карман кителя. Он посмотрел на Антона с какой-то хмурой беззащитностью и, грустно улыбнувшись, спросил:
 - Это, Антоныч, для подстраховки, что ли?
Антон хмыкнул:
- Сразу видно, что вы опытный чекист - истинный следователь.
На подаренный комплимент тот ничего не ответил.

6

Они вышли из дома и, пройдя по мосту мимо завода «Шестой номер», оказались на другой стороне Колокши. Шли молча и только, когда вошли на территорию Кремля, Пендырин хмуро сказал ему:
- Ты, Антоныч, подожди меня здесь.
Он указал на груду изрядно изгнивших досок около Георгиевского собора, привезённых для так и несостоявшихся реставрационных работ.
- Ну, я пошёл, - сказал Пендырин с какой-то обречённостью и тяжело зашагал к городскому управлению КГБ.
В его по-старчески согбенной фигуре была какая-то подневольность перед любой Силой, а теперь уже перед силой денег и своей бедности, и Антон, ничего ему не простив, всё же опять пожалел старика. Наверное, даже не конкретно его, а всех подобных ему, когда-то рождённых милыми и добрыми ребятишками. Одни из них, не устояв против силы Большевизма, превратились в палачей и изуверов. Другие, поражённые его словоблудием и химерами, уподобилось человеческому стаду, равнодушному к своей судьбе, которым так легко управлять с помощью религии, название которой - Страх насилия.
И ещё он подумал, что если однажды Всевышний поможет русскому Народу выжечь эту саранчовую заразу, которая семь десятилетий уродует душу народа, то сколько ещё понадобится времени, чтобы навсегда отмыться от этого страха, так грубо задрапированного в лживые бутафорские наряды под такие понятия как Свобода, Совесть и особенно Любовь к Человеку, и всё это приспособленное лишь для «баранезации» и закрепощения народа России?
 От этих мыслей господину Карлосу Артемио Агиляру стало тоскливо, и он воззрился на каменную резьбу бывшего керосинового склада, а теперь как бы подготовленного к реставрации Храма Святого Георгия лебединой песни древнерусского зодчества.
 Безгласные Святые и какие-то дивы из минувших столетий равнодушно смотрели на него, как слепые каменные бабы в безбрежных монгольских степях на шествующих мимо них караваны верблюдов. Что могли ему сказать эти каменные изваяния – символы Веры и Духа, мимо которых когда-то проходили полчища монголов, разорителей русской земли? А всё же сохранились они пусть и по непонятной ему странности.
Говорят, что История развивается по спирали. Так хочется думать человеку в скорбные минуты своей жизни, полагая, что хотя бы в грядущем его детям достанется лучшая доля. А может в России вовсе и не так? Всё идёт по кругу? И в жизни России меняются только декорации, которые политические ловкачи заносят в страну с других берегов человеческой жизни, а суть остаётся та же, - сохранение власти над народом - её дойной Коровой?
Какая разница между татарским ясаком, которым могла оказаться дочь смерда или князя и Дарьей Окаёмовой, приговорённой Диктатурой Большевиков на смертный каторжный труд в лагерях Печоры, Колымы или Норильска? Да никакой.
Но чтобы круг мог стать элементом спирали, его нужно не только разорвать, но ещё найти силы его выгнуть, а это может сделать только сам народ, если пожелает его Душа. В этом-то и вся проблема.
 В Испании это получилось. Говорят, что за это была заплачена большая цена? А когда за малую цену власть отдавала свои привилегии?
 От этих мыслей Антону вдруг стало так тошно, что ему захотелось встать с этих тёплых и почему-то пахнущих полынью досок и, более не дожидаясь Пендырина, уйти отсюда навсегда.
Он уже поднялся, отряхнул брюки и подумывал, куда бы ему сейчас податься, окончательно уверовав, что Пендырину будет не по силам извлечь из тайника местного КГБ досье на свою маму. Может, погулять по городу? А что касалось тех, к кому тянулась его душа, то был только Геродот, у которого он поживёт эти дни, а потом вечерним поездом вернётся в Москву и ещё успеет на пленарное заседание Конгресса.
Конечно, когда он сюда ехал, то надеялся на большее, да вот опоздал. Умер Григорий Иванович Колокольцев, который его, как замороженного воробья, подобрал и отогрел, а потом прятал от всевидящего ока НКВД, спасая беглеца от детского распределителя-концлагеря  для детей врагов народа. Да и дома того уже нет, который не раз являлся ему во сне под шум пальм от морского бриза.
Давно нет и Варвары Петровны Колокольцевой, бабушки его дружка Арсения, которая относилась к нему, как ко второму внуку. А та земля на улице Вокзальной, где под кроной тополей и вётел стоял их дом под номером 34, теперь проросла чертополохом. И ничего не осталось - ни яблонь, ни рябин со снегирями, ни кустов сирени. Всё как бы перелопатили в непотребный для человека образ. Наверное, то же происходило с душами древних инков, уже исчезнувших с лица земли, которые видели, как испанские конкистадоры в плавильнях превращали их одухотворённых богов в золотые бездушные слитки...
 И тут он увидел Пендырина, который шёл к нему не по возрасту шустрой походкой, держа в руках тонкую папку. По его улыбке Антон понял, что дело сладилось. Он подошел, тяжело дыша от быстрой ходьбы и волнения.
- Давай, Антоныч, по-быстрому листай, - взял только на пять - десять минут. Архивистка думает, что я читаю в её предбаннике, а я шасть через заднюю дверь и сюда.
 Антон сел на доски и развязал тесёмки папки из серого картона, на котором выцветшими фиолетовыми чернилами значилось – «Дело № 1241» и ниже - Окаёмова Дарья Александровна (Агиляр).
 Он почувствовал, как у него неприятно забилось сердце от ожидания увидеть материалы допроса. Распахнув папку, понял, что документов как таковых нет. Лежала машинописная копия предъявленных обвинений, под которыми не стояло подписи обвиняемой. Потом было несколько справок из военного госпиталя, где она работала и от Уличного комитета с указанием места её проживания и состава семьи.
 Имелась характеристика с места работы, подписанная главным врачом госпиталя, зачем-то прилагались железнодорожные билеты. Недосмотрев содержимое до конца, начал быстро читать обвинение, в котором  сообщалось, что гражданка Окаёмова, по мужу Агиляр, была в связях с германской агентурой ещё во время гражданской войны в Испании. Далее, в 1938 году она вновь прибыла в Советский Союз под предлогом эвакуации детей бойцов республиканской армии из Испании, а в 1941 году, сменив свою фамилию Агиляр на Окаёмову, находилась в городе Юрьеве ; Польском, где работала врачом в военном госпитале и собирала сведения военного характера. Ниже к машинописному тексту была  приписка - мнение с неразборчивой подписью «Рекомендую применить Статью 58 УК десять лет без права переписки». В самом низу значилось: «Копия» заверена младшим следователем Пендыриным и штампик.
- Зосима Исмагилович, а что значит десять лет без права переписки? – поинтересовался Антон.
- Ты давай читай, не отвлекайся, потом объясню! - ответил он и, чтобы уменьшить своё волнение, решил закурить.
 Дочитав до конца, Антон было уже решил ему вернуть папку, как из неё выскользнул листок. Пендырин этого не заметил, увлечённый раскуриванием папиросы. Антон поднял его. На страничке, вырванной из школьной тетрадки, пожухлой от прошедшего времени, мелким не очень разборчивым почерком было что-то написано.
У Антона вдруг сразу пересохло в горле, и он тяжело сглотнул слюну, - это был донос на его мать. Начинался он по казённому: «Считаю своим долгом сообщить городскому Отделу НКВД, что среди персонала госпиталя находится врач Окаёмова Дарья Александровна, которая вместе с родителями в 1922 году по личному распоряжению Ленина и Дзержинского была выслана из страны…»  Далее с хорошей осведомлённостью сообщались детали её биографии вплоть до появления её в госпитале. Заканчивалось оно следующим «…желательно выяснить, как и почему бывшая гражданки Испании поменяла фамилию Агиляр на Окаёмову». Размашистая подпись вряд ли была по силам графологу, если бы не её расшифровка - Комиссар Г. Зарёбрый. И дата - декабрь 1942 года. Ниже как профессиональное указание, сообщалось – «Гражданка Окаёмова проживает со своим сыном, который может быть использован в процессе дознания». И опять его подпись, но уже с указанием, что доноситель бригадный комиссар.
 Антон понял, что его мать Дарья Окаёмова спасая своего сынишку и подписала всю эту галиматью, а себе смертный приговор.
- Показать донос Зарёброго Пендырину или не показать? - размышлял Антон. - А может вообще изъять его из этого «Дела»? А если вдруг возникнет вопрос о её реабилитации? Тогда этот донос мог бы и пригодиться? Только зачем государству принимать на свою физиономию ещё один смачный плевок от каких-то отщепенцев, которых в 1922 году по указанию уже полу парализованного вождя душегуба, с последними остатками русской интеллигенции вышвырнули из Страны и не просто так, а под страхом расстрела? Незачем.
И господин Карлос Артемио Агиляр незаметно для Пендырина спрятал листок в карман, как щепотку пепла, которая осталась от его мамы.
Наконец, Пендырин достал карманные часы, щёлкнув крышкой, поглядел на циферблат и сказал:
- Антоныч, мне пора, а то шухер будет большой. Ты уж извини меня.
- Понимаю, - ответил он и, завязав тесёмки папки, вернул.
- Ты не уходи без меня - попросил Зосима Исмагилович. - Я быстро, нам ведь ещё нужно зайти в магазин. Ведь так?
- Так, так, - успокоил его Антон.
Пендырин шустрой походкой пересёк поросшей гусиной травою газон и исчез за углом дома. Однако время шло, а он всё не появлялся.
- А что, если заметили изъятие доноса, который числился в перечне документов? - подумал Антон.
Пендырин появился лишь минут через двадцать. Антон заметил, что он был крайне раздражён.
- В чём дело, Исмагилыч?
- Чуть не погорел на архивистке Соньке Лежепёковой! Дрипов приказал ей выдать из архива «Дело». Для приличия я его полистал, думаю, сейчас она отлучится, и я его вынесу. Оно так и получилось, только эта бдительная дура быстро вернулась. Видит, меня нет, ей бы в две дырочки сопеть, а она сразу к Дрипову - мол так и так, налицо умыкание секретных документов. Понятно, он хотя и уважает меня, но налицо факт нарушения Инструкции. Когда уже через двор входил в Отдел, с Дриповым и столкнулся. Он мне, - ты, что же меня подводишь в глазах сотрудников? Я к тебе доверительно, а ты на обман пошёл? Куда документ таскал? А я ему в ответ - в сортир! Что значит в сортир? А то говорю, что с грибков с утра всё время водою дрищу, спасу нет. Вот и выбежал туда по нужде, а документы побоялся оставить, потому Сонька Лежепёкова куда-то ушла. Как я мог их оставить без присмотра? Он взял мою папочку, увидел дату 1942 года, рассмеялся и говорит:
- Вообще-то, при такой давности, их можно было бы в сортире и оставить, только вот по Инструкции пока этого нельзя. Давай я сам его передам, а заодно ей вздрючку устрою, чтобы не бегала трепаться при исполнении.
- Вот видишь, какой душевный человек Авдей Дрипов, не зря у меня был в стажёрах! Мой ученик, - с удовольствием подытожил Пендырин.

 Когда они шли мимо Михайло - Архангельского монастыря на базарную площадь, из ворот надвратной Богословской церкви с галдежом выпорхнули юные экскурсанты, в середине которых над косичками и стрижеными макушками возвышалась учительница. Антон смотрел на их милые и весёлые рожицы, воображая среди них и себя - мальчишку 1941 года, худенького, но тоже весёлого и счастливого.
 Он улыбнулся, и хотел в этот хороший солнечный день даже обратить внимание Пендырина на эту весёлую компанию, но подумал, что для этой картины у того уже  умерла душа. И он в третий раз за этот день опять его пожалел …
 По дороге Антон поинтересовался, что значит 58 Статья УК без права переписки.
- Видишь ли, Антоныч, такое наказание, ты уж меня извини, выдаётся тому, кому не положено жить в советском обществе. Конечно, можно было бы сразу приговорить к расстрелу, но это когда всё понятно. Допустим, идёт налёт немецких бомбардировщиков на Москву, а в ней полное затемнение, а тут кто-то и пульнёт в небо ракетой. Вот мол, господа хорошие, скидывайте свои бомбы сюда, к примеру, на здание ЦК Партии. Правда, в него и без подсказки средь бела дня так саданули морской торпедой, что от него тогда одна коробка осталась, да синее небо вместо крыши. Но это так - для справки. Или иной товарищ нашёл немецкую листовку, понятно с какими призывами, сам почитал, соседу дал и так далее. Тут уже не выясняют, то ли получилось у этого гражданина от любознательности, то ли от подлости. Как тут разобраться? Немец прёт, вот-вот нашу оборону опрокинет, а тут такие фортели кто-то выкидывает. В таких случаях приговор ясен.
 Бывает и по-другому, когда появляются очень несдержанные граждане, которые паникуют и с испуга говорят всё, что в голову влезет. А всё почему? Нет у них веры в Советскую власть, живут только прошлыми мечтаниями. Конечно, по правилам для обвинения требуются следствие, свидетели, а где их взять? Вот и появляется эта статья. Чтобы родственники надеялись, что их дурачок или дурочка все же вернутся из мест заключения. То же и с женщинами. Приговорить её просто к расстрелу, как-то негуманно - всё же дама. А так вроде бы и жива. А через десять лет кто чего узнает? Даже те, кто и ждёт её, могут оказаться в земле сырой. Скажу тебе, Антоныч, на этот счёт своё мнение - это мудрое и гуманное предложение, Зачем зря мотать нервы невинным людям.
 А вот кто его выдумал, точно не знаю, но слышал от Фальцгобеля, что вроде бы два приятеля, два юриста, о которых ты, наверняка слышал. Это Нарком Андрей Вышинский и лучший друг Сталина, генерал НКВД Мехлис. Я, правда, сам не видел, но рассказывают, что их ценный пепел для будущего уважения до сих пор хранят в Кремлёвской стене. А это значит, они много доброго сделали в своё время для власти и нашего народа – правдотерпца, если их чтят и поныне.
Пендырин замолчал и даже малость пригорюнился, понимая, что речь идёт не вообще, а о тётке его случайного благодетеля.
 - Если эту рекомендацию применили к твоей родственнице, то дело её хреновое. Если сладилось по-другому, значит  Бог берёг. Но скажу тебе так - против нашего НКВД или КГБ и Бог не потянет.
- В чём - в чём, а в этом вы правы, - ответил с усмешкой Антон, которую Пендырин воспринял, как комплемент его Организации. - Не зря хлеб едите.

Миновав Кремль, они вышли на центральную площадь, когда-то мощёную булыжником, где в старинных купеческих рядах были магазинчики, притягательные для Пендырина. Они вошли в отсек с вывеской «Вино – Соки».
- Вино здесь, куда ни шло, особенно «Памир» или «Солнцедар», - пьяновато громко прокомментировал Пендырин, ощутив родную атмосферу винной лавки, - а вот соки с виду, как жёлтые саки… одна трата денег - химия на водопроводной воде и газу почти нет.
Услышав такое нелестное заявление о качестве своей продукции, дебелой рыхлости продавщица, раздражённо зыркнув на него глазами, тотчас выдала:
- А когда наша пьянь, скажите на милость, разбиралась в соках? А? У вашего брата сок только одного сорта - томатный по гривеннику за стакан и то… с похмелья. Я правильно говорю, алкаш залётный? - обратилась она к Антону.
Он ничего не ответил, а только улыбнулся на столь разухабистую встречу.
- Нам бы, хозяюшка, только водочки, а закусочку мы на базаре найдём, - заискивающе, как все забубённые выпивохи, обратился к ней Пендырин.
- А талончики на водочку у вас есть? - нагловато улыбаясь и, передразнив его, поинтересовалась она и, мотнув под кофтой пышной грудью, нагнулась под прилавок, что-то ища.
- А талончиков, любезная дама, у нас нет, - в тон ей заявил Антон.
 Из-под прилавка появилось красное от натуги лицо продавщицы, которая со сдержанной враждебностью сообщила им, а за одно и всему Свету:
- А тогда на хера вы сюда приперлись?! Или на двери постановление Партии и его Правительства ещё не выучили наизусть, что человеку в месяц только одна бутылка водки положена? Только грязь в магазин своими сапожищами таскаете, дери вашу мать за ноги!
 Она ещё чего-то хотела сказать, но тут вошла женщин а и попросила  отпустить ей килограмм пять соли, спички и полкило маргарина.
- Может, пойдём к «шалману» около «Шестого номера»? Там Нюрка Ляхова, бабёнка правда стервозная, но за двойную цену пару бутылок отпустит? - тихо подсказал Пендырин.
- Не суетись, Исмагилыч, всё будет в ажуре. Нешто ещё не понял, что против денег может устоять только одно - Совесть, ; тихо ответил он.
Когда продавщица освободилась от своей заботы, Антон, пряча улыбку, опять обратился к ней:
- Уважаемая, нам надо совсем немного: только две бутылки, «Московской» или какая…  есть! Конечно, с доплатой, и ещё бутылку коньяка.
Понятно, что такую просьбу продавщица восприняла как наглую насмешку.
- Вы что издеваться сюда приперлись, ёлки-моталки?! Так я вас живо отсюда на махаю!!!
- Витёк!!! ; истово, с хрипотцою заорала она. - Витёк!!!
Распахнулась дверь из тьмы подсобного помещения, чуть покачиваясь, вышел полупьяный Витёк, которому она годилась во внучки.
- Чего тебе, моё солнышко? - спросил он её, чуть колеблясь и щурясь на солнечный свет. - Почто такие волнения?
- Вот вымогатели заявились! Объясни им, где у нас дверь!!!
Витёк хмыкнул, улыбнулся, вытер руки о затёрханный, безразмерный халат, висящий на его тощем теле, как на вешалке, а потом вяло, протянув в их сторону руку и зевнув сильно беззубым ртом, сказал:
 - Вот энтого,..  с синим носом,..  во френче при медалях, как у меня,… моё солнышко,..  я знаю, - это наш клиент, городской кореш, а вот энтот, – кажись,.. с «пилифирии»! Может даже из контрольных Органов. Обслужи их… лебедь моя белокрылая. Тебе же благое дело и Богом зачтётся.
Продавщица, рассматривая ухоженного вида гражданина с «пилифирии», колебалась. Однако вняла рекомендации технического работника магазина, при этом, не забыв и о своей выгоде.
- Так и быть, - сказала она, - одну бутылку «Московской» без талона и с доплатой я вам дам, но при условии, что вы купите ещё две бутылки коньяка.
 - Да ты что!!! Едрит твою мать! Шпрот тебе в рот!!!- вскинулся в гневе Пендырин. - Хочешь грабить трудовых пенсионеров?!
- Но, но!!! Ты не раскорячивай свой рот-то, мудило! Видали мы таких клиентов! - гордо ответила продавщица и назидательно добавила, но уже для Витька:
- Вот видишь, за твою же сердобольность - грубость огребла?! Огребла!
Витёк обиженно шмыгнул носом, зевнул в кулак и ничего не ответил.
Антон улыбнулся и сказал:
- Любезная! Ваши условия нас устраивают. Так какой у вас коньяк в продаже?
- Очень хороший – «Плиска»!
- А по лучше нет?
- Дорогой товар не держим! - ответила она, полезла под прилавок и извлекла две бутылки «Плиски» и одну водки и стала ждать денег.
 - Любезная! - опять обратился Антон, - нельзя ли купить те три бутылки, что украшает вашу витрину?
- Это «Голубой небосвод» что ли?
- Во, во! - радостно засуетился Пендырин, - он самый! - Уже и не помню, когда его последний раз пивал.
 Витёк, увидев радость на лице знакомого кореша, не сдержал своей зависти и сказал:
- Ты вот что, коллега, сначала деньги пересчитай в своих... дырявых карманах, а опосля рот разевай на армянские напитки. Понял?!
- Вы не беспокойтесь, – ответил Антон за Пендырина. - Это я покупаю.
 И он стал демонстративно отсчитывать деньги.
 Столь щедрая покупка завалящего товара смягчила нервный нрав белокрылой лебеди настолько, что она даже предложила завернуть бутылки в бумагу.
- Будьте так любезны, - согласился Антон и, встретившись глазами, они друг другу улыбнулись.
 Одну бутылку коньяка Антон положил в свою сумку, а остальные и водку отдал Пендырину, и они покинули магазин.
Потом зашли на базар, где Антон купил десяток яиц, творога и большой шматок солёного свиного сала. Идти к Зосиме Исмагиловичу ему не хотелось. Томило его душу какое-то несоответствие, понесённых им когда-то утрат, с происходящим.
- Спрашивается – размышлял он, - с какой стати сейчас ему топать на квартиру бывшего следователя НКВД, который лишь по причине старческого склероза не сумел соединить в одно целое комиссара Зарёброго, себя и его маму - Дарью Окаёмову? Или однажды наступает время всепрощения? Тогда получается, что не так уж и плохо жить на Руси, не имея ни Чести, ни Совести, мордуя и обворовывая свой народ?
А потом, через много лет, надев китель с Бог весть за что заслуженными орденами и медалями, вот так, почти в обнимку шествовать с недобитком тех времён к нему в гости, чтобы потом сесть с ним за один стол и выпить. А за что? А за то, что Антон Окаёмов не попал в своё время в лапы НКВД или за упокой души мамы, которая ценою своей жизни, как она надеялась, его спасла?! А может, она в это и не верила? Или в его компании покручиниться о миллионах граждан страны, загубленных его доблестной Организации, в которой и поныне разве что в её сортире нет портрета или горельефа одного из её создателей и палача - Дзержинского?!
 Только что толку валить всё на неё, если сам народ позволил себя отдать в руки Партии диктаторов-душегубов, у которых была только одна, но пламенная страсть – личная Власть, ради которой они предавали и убивали не только народ, но и друг друга.
 Зарыв в землю от Хибин до Магадана всё трудолюбивое и талантливое, что было в России, эти недоучки и малограмотные вожди Большевизма как саранча, внушили себе, что они Триумфаторы двадцатого века, а принудительный труд с кайлом в руках под лозунгом «Труд освобождает» есть единственный путь к Социализму. То же было написано и над входом в Освенцим – «Arbeit Macht Frei» И этой зловещей идеей фашизма они хотели осчастливить Мир?
 И если теперь представить, что на планете Земля свершилось бы то, что задумал парализованный «Кремлёвский мечтатель», а именно - Всемирная Казарменная Коммуна или то, что взбрело в голову германскому Фюреру, то это было бы сродни космическому поражению Землян.
; Так что, господа хорошие, - продолжал размышлять Антон, - позвольте вам напомнить, что на Земле всё же есть чудеса и зримо око нашего Господа, который порою помогает заблудшему народу в тяжкие годины в надежде, что он однажды прозреет. Надо надеяться, но и самим не плошать...
А чуть погодя, из-за этой самой Власти большевики - Триумфаторы насмерть перегрызутся друг с другом с тем отличием, что одних они будут зарывать в траншеи безымянно, а пепел других поимённо вмазывать в кирпичную стену Кремля. Вот и вся разница! Так о чём же говорить с этим пьянчужкой, глаза которого оживают лишь при виде бутылки? И не он ли когда-то угодливо промокнул замызганным пресс-папье последнюю мамину подпись под её «признанием»?
Антон стал злиться на себя, и чем крепче охватывало его это чувство, тем сильнее он замедлял свои шаги.
«На хрена мне этот собутыльник», - чуть не сказал он вслух.
Может быть, так бы и получилось, не упрости Пендырин ситуацию.
- Антоныч, ну, что ты плетёшься? Давай по живее, - жрать-то хочется. Сейчас придём, картошечки поджарим с яйцом. Небось, и сам хочешь перекусить?
Пендырин радостно засмеялся. Он действительно почти физически испытывал удовольствие от предстоящей вкусной сухомятки под такую знатную выпивку…
 Вернувшись, домой Пендырин ушёл в закуток комнаты, отгороженный занавеской, и стал чистить картошку.
- Антоныч, - спросил он с дружеской интонацией, - ты долго ещё будешь у нас?
- Вечером еду в Иваново, ; хмуро ответил он.
- Да как же ты уедешь, если туда до утра нет поездов? - удивился Пендырин.
- А я с рабочим поездом.
- Я что-то о нём не слышал?
- Ну, как же? С сегодняшнего дня пустили по чётным числам, - соврал Антон, потом посмотрел на часы, изобразил на лице тревогу и сказал:
- Времени у меня в обрез, Исмагилыч, прохлаждаться мне некогда, в семнадцать тридцать поезд отходит, а мне ещё нужно зайти в местную редакцию. Так что давай, выпьем по чарке «Голубых небес» на дорогу и я пойду.
- А как же...?
- Ничего, с голода не помру, а до Иванова путь недолог. Давай, разливай, - по полной!
 Пендырин подошёл к подоконнику, нашёл гнутый штопор, трясущимися от радостного возбуждения руками ввинтил его в пробку, потом плавно со чмоком её вытащил и разлил армянский коньяк по лафитникам. Подняв свой лафитник, с пьяной восторженностью сказал:
- Ну, что же, Антоныч? Тогда со здоровьецем! Так что ли?
И уже решил чокнуться, да только господин Карлос Антонио Агиляр, жёстко глядя в его счастливо сияющие глаза, сказал, отчеканивая каждое слово, будто силой своего воображения как резцом наносил их на обелиск.
- Нет, Зосима Исмагилович, выпьем, не чокаясь в память тех, кого…   ваше Ведомство угробило, а их безвинных… были миллионы, и среди них была и моя мама. За память убитых и замученных, его сотрудники и их потомки должны пить стоя до своей гробовой доски. Понял?!
 - Так… то по первой… за здоровьеце, а…  по второй… уже за павших? - опешил Пендырин от такой неожиданной реминисценции гостя.
- Да нет уж! Это вы без меня...
- Ты меня совсем запутал, Антоныч. Я к тебе со всею душою, а ты мне непонятный фортель сунул!
- Так и должно быть, - ответил господин Агиляр, - потому что «Дело», которое вы раздобыли, спасибо вам за это, - оно моей матери, а тот мальчишка, ради которого она подписала свой смертный приговор, это был я...
Выйдя на улицу, Антон постоял в раздумье, соображая, куда ему сейчас податься, и тут вспомнил, что к обеду его ждёт Геродот. Он посмотрел на часы, - следовало торопиться…

- Хорошо, что не задержался, - сказал Питирим Васильевич, подбрасывая полешки в печку, когда вошёл Антон. - Обед уже готов.
Во время обеда Антон рассказал о результате посещения отставного капитана КГБ Зосимы Пендырина. Не утаил и факта его подкупа ради ознакомления с «Делом» своей матери.
 Питирим Васильевич заметил, что в своё время с подачи этого специалиста по антисоветским настроениям немало граждан города через приснопамятный ГУЛАГ было спроважено на тот Свет. Тогда шли по одной цене что верующий, что атеист, партийный или беспартийный - от десяти до двадцати пяти лет. Были и замаскированные «вышки» в виде десяти лет без права переписки с родственниками. А в 1936 году Пендырин получил областную известность как активный участник разрушения колокольни в селе Кузмадино. Её валили так по раздолбайски, что переполошили половину города, а пуще всего Советскую власть, которая с перепуга решила, что на владимирской земле опять вспыхнул крестьянский мятеж.
- А то, что он согласился на подкуп, - высказал своё мнение Питирим Васильевич, - то его понять можно, всё смешалось в его душе и тайная обида на власть, и бедность уже ненужного ей человека…
Закончив обед, Питирим Васильевич предложил посидеть на лавочке у палисадника, благо вечер очень хороший. Прихватив с собою яблок, они уселись под шатром берёз, с которых при всполохе ветерка, листва золотыми бабочками опадала на землю.
 Напротив, через реку возвышались стены Михайло-Архангельского монастыря, высвеченные вечерним Солнцем. Над чёрными куполами храмов, с мерцающими остатками позолоты на крестах, кружились стаи ворон и галок. Проходившие по тропинке прохожие, знавшие учителя, с ними здоровались, а Питирим Васильевич в ответ улыбался и отвечал лёгким поклоном головы. Мимо них по дороге проехала телега до предела нагруженная сеном, обдав ароматом уходящего в зиму лета.
 И Антону вдруг померещилось, что этот вечерний покой древнего города, изредка нарушаемый перекличкой петухов, лишь его сон, который может исчезнуть. И эти заречные улицы, по которым осенью 1941 года, в страшный год Войны, он ходил со своею мамой, и Питирим Васильевич - учитель универсал, который на всё знал ответ, а если и не знал, то ученикам говорил так - жизнь человека интересна тем, что он хочет знать всё, но этого ему не суждено постичь. И это хорошо, потому что, поняв до конца устройство Мира, человечество охватит скука, а это первый вестник его смерти.
 И он, обратившись к ученику, спрашивал:
- Вот ты, Гриша Иванов, хотел бы ходить на рыбалку с волшебной удочкой, на которую хочешь - не хочешь, но всегда бы ловилась рыба? Подумай!  Не торопись!
 И Гриша Иванов отвечал:
- Так это же не интересно. Получится рыбный магазин, а не рыбалка.
; Вот то-то и оно, ; отвечал ему учитель. ; А раз для человеческого разума края нет, то он должен всегда учиться. Это не только его обязанность, но и великое удовольствие, которое нельзя постичь без труда….
После некоторого молчания, пока они ели сочные, нежно-розовые яблоки сорта «суслепское», Питирим Васильевич, не скрывая интереса к заграничной жизни гостя из франкистской Испании, спросил:
- Вот ты, Антон, с 1917 года в нашем городе первый заграничный гость. Тебе бы, очевидцу, выступить с докладом в нашем «Доме культуры» перед городскою общественностью о том, как живут в европейских странах трудящиеся прогнившего капитализма, хотя бы в той же Испании при диктатуре Франко.
Антон взглянул на лицо своего учителя, на хитроватый прищур его небесно - голубых глаз и понял, что тот ему бросил кость для размышления. Он тоже улыбнулся и ответил:
- Уверен, Питирим Васильевич, что моё выступление было бы воспринято как пример оголтелого антисоветизма не только вашим городским Партактивом, что понятно, но и многими простыми гражданами, которые ежемесячно едут в магазины Москвы за макаронами, тушёнкой, мылом и прочим необходимым для простой жизни товаром.
 За многие десятилетия пропаганды Советского образа жизни, как идеала бытия человека, гражданам даже в голову не приходит, что в такой стране как Россия, над которой не заходит солнце, можно жить по-другому - без постоянного дефицита обыденных вещей и мучительных очередей за ними.
 И где же та сказочная страна, образ которой Советская власть насилием десятилетиями вбивала в сознания граждан страны, обещая её появление через бесконечные пятилетки каторжного труда и не проходящей бедности. Это та Страна, в которую уже давно не верит ни один мало-мальски разумный человек, в том числе и сама Коммунистическая партия с её «мудрым» до мозга костей Политбюро. Семьдесят лет Партократия России, давно живя в коммунизме, как попугай Кеша из мультфильма с утра до ночи втискивает в сознание граждан, что «Коммунизм это молодость Мира и его возводить молодым!», и, что без КПСС Россия погибнет. Хотя всему цивилизованному Миру видно, что с такой диктаторской властью, существующей лично для себя, российская цивилизация погибнет. Разве не пример этому нацистская Германия, в которой нацизм усилиями человечества своевременно был ликвидирован. А вот использование Советской властью своих фантасмагорических методов в области экономики и социальной жизни страны неизбежно превратит страну в территорию под именем «Россия».
- Вот, если представить такую картину, – продолжил Антон, - что граждане, когда-то великой Державы, отправились бы на экскурсию в государства Западной Европы. В ту же Испанию, то, вернувшись назад, каждый из них партийный, он или беспартийный непременно бы спросил Советскую власть с её «мудрым» Политбюро, которым по наивному простодушию и малограмотности в 1917 году они доверили свои судьбы и жизни:

– Болезные вы наши! Коли ваша Партия коммунистов с её Политбюро такие умные,  конника маршала Семёна Будённого и маршала из рабочих малограмотного Клима Ворошилова.
 Это преступление сталинской диктатуры против народа не должно быть забыто. А ведь десятилетия вбивали в голову народа легенду о разгроме Красной армии в начале Войны якобы по причине вероломного нападении фашисткой Германии на Советский Союз. А всё просто – трусливого диктатора душегуба своего народа Сталина объехал на кривой кобыле другой диктатор других народов душегуб Гитлер, и весь секрет. Этим враньём власть с холуйской почтительностью отныне будет оправдывать преступное руководство страною её вождём и, как следствие, чудовищные людские потери.
 Всё это и многое другое произошло потому, что с 1917 года по начало Второй мировой войны, большевистские вожди занималась не столь защитой страны от агрессии, а предавая друг друга, до смерти грызлись между собою за власть над страною. Не опускайте ваши глаза и ответьте честно своим доверителям, - почему там, как вы говорите, в «доску» прогнившем капитализме, есть всё для сносной жизни трудового человека, а у вас, спустя семьдесят лет мирной жизни, горсть гвоздей не купишь. Можно лишь украсть на производстве, а за самым необходимым мы должны пол жизни простоять в очередях.
Скоро минует шестьдесят лет, как Россия живёт в условиях мира и покоя, а если что и происходило на эту тему, то лишь по раздолбайству самой власти или её глупости. Вроде афганской авантюры и участия в бессмысленных военных заварушках, за которые граждане России платили своими жизнями, а страна бессмысленными не возвращаемыми расходами на странные режимы для которых Советский Союз был лишь дойной коровой. При этом, владея огромными богатствами русской земли и самовластно богатея на их распродаже, власть по-прежнему держит народ в бедности.
Всему миру видно, что ей совершенно не стыдно перед цивилизованным человечеством за своё бездарное руководство богатейшей страною мира. А подобное, как известно, возможно лишь в двух случаях: либо во власти десятилетиями находятся малообразованные люди, неспособные к интеллектуальной деятельности в области экономики и ей всё до «Фени», кроме личного обогащения, благо народ терпит, то есть клептократия, иначе воры, либо страна попала в руки компрадоров, то есть колониального развития страны.
Тогда главным делом такой власти становится превращение безропотного народа в стадо «Буридановых ослов», то есть патриотов, перед глазами которых на верёвочке будет маячить аппетитная морковка в виде лживых обещания светлого Будущего в грядущих веках. Сутью такой экономики является всёпроникающая государственная ложь и грабёж народа, соответствующий колониальным странам. И если народ России не желает себе и своим детям судьбы «буридановых ослов», он должен не только взять заботу о своём Будущем в свои руки, но и самому распоряжаться своей Судьбою. Так чтобы, однажды, не повторились жуткие трагедии 1917 и 1941 года, организованные малограмотными, лишённых моральных основ, жадных до власти, но нищих духом, будущих политических нуворишей на шее народа.
 Уверен, Питирим Васильевич, что после такой экскурсии канет в Лету и ленинское учение о величие Октябрьской революции с её малограмотными вождями, и о диктатуре Пролетариата, по мысли кремлёвского Мечтателя, так необходимой для процветания трудящихся всего Мира, которое оказалось для России ядовитым мусором.
– Пожалуй, так, – согласился учитель, – поэтому нашего брата и не пускают за кордон глазеть на иной порядок жизни. Но как бы диктатура Партии не сопротивлялась таким экскурсиям, они рано или поздно состоятся. Не на Луне же мы живём.
 Вот тебе, Антон, довелось жить при обоих генералиссимусах – Сталине и Франко. Интересно, в чём схожесть этих диктаторов? Пишут, что оба кровавые упыри?
Лукавая усмешка коснулась губ его учителя.
- Что до их схожести, – ответил Антон, – она только в мелочах, а в главном они очень разные и, прежде всего, по заслугам перед своими народами.
 Как известно, генералиссимус Сталин, провинциальный семинарист, недоучка, осваивал военное дело в минувшей Войне на крови российских народов, а когда что-то усвоил из военного ремесла с помощью, не казнённых по его приказу генералов, тут Война и кончилась.
Напротив, генералиссимус Франко был профессионалом, который прошёл все ступени военной службы от курсанта пехотного училища в Толедо до начальника Академии генерального штаба испанской армии. Не миновали его и военные госпитали. За свою военную карьеру он достаточно наглотался окопной пыли и надышался пороховой гари, а потому по себе знал, что такое война.
В то время, когда будущий «генералиссимус» Сталин со своим Политбюро во имя реализации бредовой ленинской идеи о Всемирной пролетарской революции не пожалели десятки миллионов жизней своих сограждан, генералиссимус Франко, в меру своего понимания роли вождя нации, использовал свою власть диктатора во благо своей страны.
Его не волновали миражи Вселенского революционного счастья. Он желал одного, чтобы Испания не была задворками Европы. Следует отдать ему должное – под его командой, страна после Второй мировой войны, без посторонней помощи, вроде плана Маршалла и, находясь в положении международного изгоя, по своему экономическому развитию, в пересчёте на душу населения, за каких-то полторы пятилетки стала четвёртым государством Европы.
Его венценосному коллеге Сталину благополучие души и тела гражданина России никогда не интересовали: граждане должны были служить государству, а не государство человеку, а потому в сталинских пятилетках с их ГУЛАГом были только обещания светлого Будущего… в грядущем и постоянная неприглядная бедность населения в настоящем.
- Оно, конечно, так, но и в Гражданской войне в Испании, о которой мы мало что знаем, к которой генерал Франко приложил свои военные таланты, погиб миллион испанцев, - не без осуждения заметил Питирим Васильевич, - а это тебе не комар чихнул.
- Это, с какого бока посмотреть, - ответил Антон. – Не следует его во всём оправдывать, но дело всё же в сравнении. Если потери этой Гражданской войны в Испании, к примеру, оценивать жертвами якобинской диктатуры времён французской революции, то Каудильо Франко, со своим миллионом погибших, и, правда, кажется душегубом.
 Но когда большевики, ради личной власти, войну Империалистическую превратили в войну Гражданскую, на которой от снарядов, пуль, расстрелов, устроенных голодоморов и болезней уже погибло 20 миллионов, то получится другой расклад – жуткий. А что касается Гражданской войны в Испании, то замечу, - Советы были не прочь любой ценой приспособить её под свои бредовые революционные мечтания. Что было аморально. Представьте себе: дети беспаспортных крестьян, раскулаченных коллективизацией по сути, то ли крепостные, то ли заключённые, высланные на погибель в уральские и сибирские хляби, отправились в Испанию своими жизнями завоёвывать такое же «светлое» Будущее для братьев по классу. Так что ли? Представляю, что бы было с Испанией, окажись тогда у власти такие коммунистические вожди как Долорес Ибаррури или те же Ларго Кабальеро с Прието.
- Это, правда, - тяжело вздохнув, согласился Питирим Васильевич, ; ничего другого в голову не приходит.
 Они замолчали, может потому, что тема разговора была тяжёлой, и от её безрадостности был особенно сладок этот тихий осенний вечер. Порывы лёгкого ветерка уносили в небо легкие пушинки кипрея, отцветающего у кого-то на огороде. По тропинке от берега реки, деловито крякая, прошествовала стайка уток, постукивая по мосту, проехала телега с сеном, от неё пахнуло ушедшим солнечным летом, и опять всё замерло. Здесь, в этом тихом городке навечно осталась его мама. И пока он жив, её зыбкий силуэт будет всегда неотделим от этих улочек уснувших храмов и монастырских стен.
 «Как странно, ; подумал Антон, ; там, на родине в Барселоне тоже есть храм, устремлённый архитектором Гауди в небо, который поражает человеческое воображение не только своею мощью, но и ничтожеством человека перед его величием, сдобренным органными хоралами Баха, но не более того. И есть Георгиевский собор забытая крохотулька - капелька, здесь в Юрьеве, который не рвётся ввысь, оставаясь с людьми здесь, на земле. Может от этой преданности человеку он так щемяще дорог его душе?».
Антон, в который раз с печалью подумал о какой-то особой доли русского народа, которой власть, в целях пропаганды, всякий раз пользуется как портянкой. В том, чтобы всю жизнь горбатиться, не щадя своей жизни, во имя её славы, которая, располагая такими природными богатствами и таким необъяснимо терпеливым, и неприхотливым народом не способна образить страну?
 А может быть беда в том, что у русских за столетия чувство физической выносливости стало сильнее чувства свободы? Тогда его «особая стать» быть рабом? Так что ли? И не важно, какое ты место занимаешь в обществе – Президента или дворника, подметающего улицу – всё равно ты раб и мысли, и повадки у тебя раба, и желания тоже рабские: не за что не отвечать, ничего не делать и воровать для себя как можно больше бабла. И, первый раб России это Чиновник ; глист. А если кто захочет вырваться из липкой паутины этой «особой стати», то их рано или поздно уничтожают либо изгоняют с родины
. И сколько же лет нужно русскому народу бродить по пустыне, неважно какой, чтобы как евреям, наконец, изжить в себе раба? Есть рабы, есть и пустыни, где из песка, где из вечной мерзлоты и болот. Вот только нет Моисея и сорок лет России Историей, к сожалению, уже не отпущено, коли и за семьдесят лет, прозрения не произошло...
 А тогда как жить русскому человеку, каждодневно ощущая эту безысходность, которая отравляет его жизнь? Ведь жизнь одна, другой не будет. А что там, за горизонтом вечности, которое не принадлежит ему, ведомо только Высшим Силам, что управляют Вселенной. А от этих мыслей нет спасения даже в монашестве. Как сделать, чтобы на человека, вопреки всему дурному и несправедливому, снисходило ощущение радости его бытия? Наверное, есть только один способ – жить мимо такой власти, которая сегодня в России.
Видимо, и Питирим Васильевич тоже не мог оторваться от темы беседы, коли поинтересовался:
– Ты мне сегодня сказал, что твой дед по отцу был сподвижником генерала Франко. Интересно, каков он, как человек?..
 Чувствовалось, что после всего сказанного, учителю стал интересен один из диктаторов двадцатого века, изображаемый советскими карикатуристами в виде пузатого злодея с топором в руках, склонившегося над картой Испании.
– Было дело, – с улыбкой ответил Антон. - Но самой памятной была первая встреча, когда мой дед, тогда ещё бригадный генерал Пабло Алонсо Агиляр, устроил её мне, чтобы я поблагодарить генерала за хлопоты по возвращению меня в Испанию. Не скрою – мне было волнительно взглянуть на него вживую.
 Помню, когда меня пригласили в его кабинет, то я увидел, как из-за стола поднялся невысокий, приятной наружности господин в элегантно подогнанной военной форме и с улыбкой подошёл ко мне. Я растерялся, ибо представлял его совсем другим, к тому же громко поздоровался: «здравствуйте, господин генерал!» Он засмеялся и говорит, « а почему, не генералиссимус, Карлос? - Запомни, что твой дядя, капитан Порфирио Агиляр, погибший на войне был моим крестником, а потому его племянник, то есть ты, в неофициальной обстановке может ко мне обращаться как к дяде Франциско, а не как к генералу».
Потом добавил: «надеюсь, что когда Господь отсчитает года моей жизни, у тебя будет время хотя бы иногда приносить цветы к моему памятнику, это и будет твоей благодарностью дядюшке Франциско».
Потом стал меня расспрашивать, как живёт население Советского Союза. В конце беседы поинтересовался, какие есть у меня вопросы.
– Есть, говорю, – во сколько обошлось Испании моё возвращение на родину?
Генерал рассмеялся и говорит:
«Очень похвально, что новый гражданин моей страны так заботится о казне государства, но сообщить не могу. Это государственная тайна. И, кстати, тебе для памяти: ты прибыл из государства, где законы, как говорят сами русские, что дышло, «куда повернёшь, туда и вышло», а потому, хочу тебя предупредить, что в Испании всё по-другому. Я исповедую диктатуру закона не на словах, как в той же России, а на деле! Не все они у нас хорошие и не всегда исполняются. Тем не менее, я силой страха принуждаю граждан их соблюдать. За неисполнение или нарушение закона жестоко караю. Невзирая ни на личность, ни на должность, ни на, ; он замолк, а потом добавил, ; даже на былую дружбу. Только так можно давить в стране коррупцию и скрытое воровство. А они и есть главные разрушители любого государства. В этом случае от суровой руки Закона государственный вор не спрячется за «презумпцией невиновности». Членам трибунала достаточно только взглянуть на эту «честную» невиновность, чтобы понять, что перед ними вор, который сурово карается с полной конфискацией всего наворованного или спрятанного в тенетах своей родни с последующей длительной отсидкой в тюрьме».
По словам твоего деда Пабло, продолжил генерал, ты умный парень, а потому не вмешивайся в политику, в жизни человека есть много полезных и очень интересных дел. Поверь мне, Карлос: в политику, как правило, идут худшие, часто самые худшие, не приспособленные ни Природой, ни воспитанием для какого-либо полезного дела, что военного, что цивильного. А если вещи называть своими именами, то вся их политическая болтовня есть пение петухов, стремящихся взлететь на вершину власти, чтобы потом только кукарекать о демократических ценностях и ни за что не отвечать, и более всего, с помощью создаваемых ими же законов, ещё неплохо подворовывать из карманов граждан и казны. Ты думаешь, что вожди компартии Испании, тот же Кабальеро или госпожа Ибаррури, заботились бы о народе, о его Свободе жить по христианским заповедям? Чушь!
Я- то знаю, как они вцепились в его загривок. Их волновало одно, – они будут Пастыри, а народ при их власти бессловесным быдлом. А какие коммунисты воспитатели, ты знаешь лучше меня по своей судьбе постигшей тебя в советской России.
 У нашего народа, были несладкие времена, но и тогда я, диктатор, не считал его быдлом, а это значит, сегодня испанская молодёжь, желающая учиться, обязана бесплатно получать европейское образование, и моя власть это обеспечивает.
 После такого разъяснения, я осмелел и спрашиваю:
- «А вот почему вы, дядя Франциско, не допускаете в прессе никаких критических высказываний в свой адрес? Разве вы всегда бываете правы? А постоянное восхваление вашей личности похоже на то, которое с утра и до ночи в Советском Союзе изливается в адрес Сталина и его прихлибателей?»
В тот день генерал Франко, как мне показалось, был в хорошем настроении, и его определённо развеселили мои наивные вопросы, а потому, снисходительно улыбнувшись, ответил:
- «Потому, Карлос, что мы диктаторы, а диктатура имеет общие законы и для нацистской, и коммунистической, а в Испании, как её называют – и франкистской.
Но не думай, что диктаторы серьёзно относятся к осанне в свою честь. Просто они обязаны втолковывать в сознание своего народа, что без него, диктатора, как бы не было народу плохо, не обойтись. Вот пример – умер Сталин и народ России, воспитанный его диктатурой, как перепуганное стадо заблеяло, застенало от печали. А ведь умер-то их людоед!
 Но главный вопрос диктатуры, Карлос, состоит в том ради чего использовать её силу. Если во имя личной власти – это преступно. Если ради миража вроде Всемирной пролетарской революции и Вселенского коммунизма для нищих и политических шутов в ленинско-сталинском исполнении – это трагическое заблуждение.
Но силой диктатуры, как не странно, пусть и больно, можно сплотить население страны в Нацию, способную в будущем без понукания создавать для себя более достойную жизнь.
Именно для этой цели, худо-бедно, и была создана наша фаланга - борцов за новую Испанию под лозунгом «Испания для испанцев». Он стал призывом в тот момент, когда в стране начался политический раздрай, точнее безвластие и бардак! И хотя давно окончилась Гражданская война, но лозунг «Испания для испанцев» остаётся и поныне движущей силой нашего народа или проще нашей национальной идеей.
Да, я диктатор, Карлос, а значит, неизбежно насилие. А кто сказал, что безводная пустыня, по которой Моисей сорок лет водил народ Израиля, пока он не изжил из своей души раба, была такой благостной, где народ не страдал от жажды, голода, не болел и не умирал? Никто!
 Потом генерал посмотрел на меня, как на школьника,  улыбнулся и спрашивает:
– Есть ещё вопросы?
Тут я уже совсем осмелел.
- Есть последний, дядя Франциско. Можно было обойтись в Испании без Гражданской войны, на которой погиб мой дядя Порфирио, а я стал сиротою?»
 До этого момента я чувствовал, что генерал Франко был со мною приветлив, и вдруг я увидел как его лицо посмурнело. Я пожалел, что чёрт меня дёрнул за язык спросить о том, куда мне не следовало совать свой нос, и после которого он уже для меня и не дядя Франциско, а только генерал Франко Баамонде Франциско.
- «Если без подробностей, - ответил он, хмуро глядя куда-то в сторону, - то ответ такой – без Гражданской войны, на которой погибло девятьсот тысяч восемьсот девяносто шесть человек, можно было обойтись, но при одном условии, - он сделал выразительную паузу и закончил свою мысль, – заменив её, на участие Испании во Второй мировой войне. - А ты, Карлос, её очевидец! Надеюсь, понимаешь, что я имею в виду, говоря о бойне народов в Европе в ХХ веке?»
Я понял, что не имею права промолчать, и я ответил:
– Да, дядя Франциско, эта Война, которую в Советском Союзе, в память будущим поколениям следует писать только с большой буквы, выжгла пол страны, а тысячи малых и больших городов стали не Герникой, изображенной художником Пикассо цветной кубатурой, а просто золою и кирпичной крошкой. А пепел навсегда сгинувших деревень и посёлков, который развеял по Свету ветер, уже и не в счёт. А сколько погибло её граждан, до сих пор несчитано, а может быть, сама власть не желает знать этого ужаса, а ведает только ветер, да господь Бог – то ли тридцать пять, а может и все сорок миллионов.
Наверное, в это момент я вспомнил своего погибшего отца и маму, потому что у меня вдруг дрогнули губы.
 И тут я увидел, как его лица коснулась угрюмая усмешка, и он ответил скорее не мне, а кому-то другому, с которым давно ведёт спор, а я как бы при этом лишь присутствую как его свидетель.
- « Вот видишь, Карлос, трагедии Гражданской войны в Испании были только цветочками, и слава Всевышнему, что она не вкусила «ягодок» Второй мировой войны »…
 После встречи с генералом Франко, я попросил своего деда Пабло прояснить причинную связь между Гражданской войною в Испании и Второй мировой войною. Ответ был тот же – лишь при победе фалангистов над Республиканской армией и её Правительством, и не важно каким, прокоммунистическим или профашистским, Испания, лишь как самостоятельное государство, могло избежать участия в предстоящей кровавой мировой войне, потому что для этих политических режимов судьба народа Испании уже не принималась бы в расчёт.
 Хотя разгром фалангистами Республиканской армией без поддержки нацисткой Германии был проблематичен, но генерал Франко и после своей победы категорически не счёл нужным объединяться с ней в военный Союз, чем грубо обидел Гитлера с его нацистским ареопагом. Дед потом с юмором рассказывал о перипетиях этих переговоров.
А дело было так. Фюрер, не выдержав дипломатической тягомотины на предмет военного Союза, решил лично принудить упрямого и неблагодарного испанца вступить в него. Поначалу он пожелал торжественно прибыть в Мадрид. Но Франко остудил его пыл, сообщив, что пока он не гарантирует делегации личную безопасность и что спокойнее переговоры устроить вдали от столицы в тихом местечке, например, на вокзале железнодорожной станции Эндай, которая находится на границе с Францией.
Для Гитлера, который уже мнил себя повелителем всей Европы, такой задрипанный антураж предстоящей встречи вместо его блистательного появления со своею свитой в королевском дворце Прадо был более чем унизителен. Но ради такого лакомого ломтя как Испания, он не хотел раньше времени пугать Каудильо, веря, что близко то время, когда она сама переспелой грушей упадёт к его ногам.
 На этих переговорах, проходивших аж девять часов в железнодорожном вагоне, друг Адольф использовал все свои театрально-ораторские способности. Он темпераментно описывал радужные перспективы их Союза при этом, доведя себя до нервного экстаз, брызгал слюною, таращил и закатывал глаза. Для большей выразительности своей мысли нервно барабанил костяшками пальцев по столу, резко жестикулировал руками, чем постоянно беспокоил сидящего рядом с ним толстяка рейхсмаршала Германа Геринга. Закончив выступление, сел, платком вытер пот с лица, после чего холодным взглядом удава уставился на дубоватого испанца, полагая, что дело сделано.
 Делегация нацистского ареопага рассчитывала, что чем-то похожим ответит и генерал Франко, тоже неплохой оратор. Но каудильо, сидевший напротив Фюрера, напялил на нос очки, которые отродясь не надевал на людях, раскрыл папку и стал из неё вычитывать какую-то бухгалтерию. Из всей зауми немцы поняли одно – Франко очень озабочен восстановлением испанской экономики, порушенной Гражданской войною, и лишь на словах горячо поддерживает в перспективе военный союз с Германией. А когда он заявил: «что усилиями глубокоуважаемого Фюрера и Мюнхенского соглашения в Европе, слава Богу, теперь на многие годы в Европе воцариться прочный мир, а потому время терпит», Фюрер не выдержал подобного политического слабоумия и, как говорил мой дед, вставил какую-то неуважительную реплику. Франко деликатно пропустил её мимо ушей и только с дружеским укором заметил:
«Адольф! Зачем нам сориться по пустякам? У нас с тобою ещё вся жизнь впереди! Я всегда помню, что мы перед вами в долгу, и ты знаешь, что Испания – это твоя надёжная запасная обойма на чёрный день, который, даст Бог, для Третьего рейха Германии никогда не случится».
 Потом Франко, как гостеприимный хозяин, пригласил делегацию торжественно отобедать в харчевне, которая была рядом с вокзалом. Но разобиженный Фюрер, поджав губы, под предлогом особых обстоятельств отказался от званного обеда, хотя члены делегации были не против испанской малаги и вкусной жратвы испанского приготовления.
 Одним словом, прогудел паровозный гудок и поезд с немецкими господами, не солоно хлебавши, под усиленной охраной эсесовцев отбыл в Берлин…
Это была первая и единственная встреча генерала Франко с ефрейтором Гитлером.
 А через семь месяцев, когда Германия начнёт Войну с Советским Союзом, и когда у Фюрера наступят черные дни, Каудильо сдержит своё слово джентльмена. То будет, так называемая «Голубая дивизия», собранная из любителей повоевать на российском морозе, в отместку за участие в Гражданской войне Советского Союза, где под городом Псковом она и исчезнет в пепле Войны…
- А вот про Гражданскую войну в Испании у нас стараются не вспоминать,  - заметил Питирим Васильевич. - Оно и понятно, – вождь испанских коммунистов Долорес Ибаррури иммигрировала в Советский Союз, а многих из тех россиян, которые своими жизнями платили за несостоявшееся торжество принципов Советской демократии в Испании, по возвращении на родину кого обвинили в шпионаже и расстреляли. Других отправили в ГУЛАГ на перевоспитание. Какое? И дураку понятно: чтобы российским участникам этой войны, навсегда позабылось, что семья самого бедного испанского крестьянина была много богаче и счастливее семьи советского колхозника.
- Это верно. Советам кичиться нечем, - добавил Антон, - но вот что интересно, даже либерал Уинстон Черчилль, поначалу именовавший генерала Франко не иначе как тираном испанского народа, никогда не вспоминал, как Каудильо оказался единственным из европейских политиков, кто не побоялся лично дать отлуп самому Фюреру и тем защитил свою страну от истребительной  бойни. И я согласен с моим дедом Пабло, что в этом есть великая заслуга националиста и диктатора генерала Франко перед своим народом, который до сих пор даже отдалённо не представляет того ужаса, которого он под его руководством избежал. А то, что народ Испании со временем это забыл, то это не вина генерала. История рано или поздно, всё расставит по своим местам.
По сути, перед нами один из парадоксов двадцатого столетия, когда диктатор – националист, глядя вослед поезду, увозящему в Берлин нацистскую шатию – братию и, обернувшись к моему деду, тогда полковнику Пабло Агиляру, с улыбкой сказал:
- « Союза захотели? Чтобы они передохли!»
 И ведь как в воду глядел.
Но что интересно, в эти же месяцы другой диктатор - уже не националист, а интернационалист Сталин на кремлёвском приёме, данном в честь делегации нацистской Германии, прибывшей в Москву для переговоров о Союзе с фашисткой Германией, поднимает бокал вина «за здоровье Гитлера, которого, как он знает, очень любит немецкий народ!».
 Вот такие пироги позволяет выпекать человечество.
 Антон улыбнулся, вдруг вспомнив одно интервью, которое однажды давал Франко международной прессе:
– Как-то на одной из встреч генерала Франко с корреспондентами газет, один из представителей английской прессы решил подколоть генерала, и спросил, как он относится к заявлению Черчилля, что когда страны Европы во Второй мировой войне обливались кровью, отстаивая Всемирную независимость народов от фашизма, господин генерал, думал только об Испании и её интересах?
 На какой ответ рассчитывал этот сермяга корреспондент трудно сказать, но ответ Каудильо был по-армейски грубоват, но точен:
- А не ваши ли Правительства, - ответил Франко, - своей трусливой и шкурной политикой, именуемой дипломатическим усмирением прожорливости нацисткой Германии, подготовили её к бойне народов Европы?
 И не они ли, включая и Советский Союз, вопреки принятому запрету Лигой наций, тайком не только обучали её военному делу, но мало помалу её вооружали и снабжали? Кто чем мог. Например, СССР обеспечивал германский фашизм сталью, зерном, нефтью, военной технологией и даже обучением будущих летчиков – ассов и даже альпинистов, которые в первые недели Войны вдрызг разнесут не только советские аэродромы с самолётами, за каким-то чёртом, приближенным к западной границе, но и многие важные стратегические объекты Советской России. И вы хотели, чтобы за ваши Мюнхенские соглашения с Гитлером умирали бы испанцы? Не дождётесь! Да, мы использовали помощь Фюрера, в нашей Гражданской войне. Но в отличие от ваших государств, господа, Испания никогда не ложилась под него!
 Он помолчал, а потом улыбнулся и добавил: - Тем более под Советский Союз.
 Подобное утверждение англо-американская публика, посчитала это оскорбительной вымыслом, и возопила из зала, мол, это ложь, которая недостойна руководителя такой страны как Испания.
 Когда все успокоились, генералиссимус Франко вдруг спросил, обращаясь к представителям прессы, какой самый большой грех для христианина?
И вот что удивительно - зал молчал. На губах генерал Франко мерцала снисходительная улыбка. Все ждали, что последует дальше.
Он ответил сам: предательство, господа! Предательство! Правительство премьер министра Черчилля, заявил Франко, вопреки идее гуманизма, по просьбе Советов, где обманом, где насильно вывезло пароходами многие тысяч русских военнопленных из Европы в Советский Союз, зная наперёд, что на родине одни из них будут расстреляны, другие окажутся в концлагерях Сибири. Полагаю, что Сталину не терпелось с помощью Англии уничтожить свидетелей своего бездарного руководства страною в Войне, а за одно и свидетелей уровня жизни простого гражданина в Европе.
Более того, продолжил он, в угоду коммунистическому режиму и, наплевав на свои же законы, Великобритания раболепно сдала «дядюшке Джо», так Черчилль называл Сталина, даже тех русских, которые уже были её гражданами. Каково?!
Так что господа, с улыбкой добавил диктатор Франко, следует признать, что Правительства, для которых предательство есть элемент государственной политики, не в праве меня поучать. Многое за что можно упрекнуть нашу Фалангу, но только не в том, что мы занимались депортацией из Испании людей по национальным или религиозным причинам, например, евреев, а тем более по просьбе других стран, той же нацистской Германии…
 Подобные факты для англо-американских представителей прессы были как ушат холодных помоев на их голову. Оно и понятно - с одной стороны сидит диктатор, который несёт непристойную ахинею, и ею же, как дерьмом, мажет чопорную английскую демократию, а с другой её пламенные защитники. Одним словом - лёд и пламень. Получился скандал.
Тогда мне показалось, – продолжил Антон, – что крёстный отец моего дяди Порфирио блефует. Но позже из документов узнал, что Франко действительно на этот счёт располагал секретными документами. И это была не злобная дешёвка диктатора, а жуткая по своей беспощадности правда.
Бывшие военнопленные и их семьи, прибывающие на кораблях на свою родину из Англии, встречались на пристанях с оркестрами и тёплыми речами, а чуть позже там же тайно расстреливались или грузились в теплушки и отправлялись в концлагеря Сибири и Казахстана для их дальнейшего уничтожения…
- Если взглянуть на современную Испанию и Советский Союз, - продолжил Антон, - то диктатор Франко, используя свою власть, сумел, может быть сурово, а подчас и кроваво, как не удивительно, сплотить народ в Нацию, хотя с этим не все согласны.
А вот диктатор Сталин наоборот, страхом насилия и ложью разложил российскую Нацию в безропотное, на всё согласное население точнее, извините за выражение, на всё согласное блеющее стадо. А если в этом «стаде» появлялись не на всё согласные, то их просто уничтожали, как предателей или «глушили» их разум в психиатрических научных Институтах, с помощью советской преступной  профессуры.
 Но есть ещё одно качество, которое в принципе отличает Франко Баамонде Франциско от диктаторов типа Ленина, Троцкого, Сталина, Гитлера и их последователей, которое связано с человеческой личностью, что во многом определяет не только степень насилия диктатора, но и её форму.
Франко рассматривал свой Народ как сумму индивидуальных личностей, которые могли быть его друзьями, сподвижниками и не только сторонниками, но и противниками даже с оружием в руках, но никогда врагами.
Вам, Питирим Васильевич, может показаться странным, но это факт - в его завещании к народу Испании среди доброго и многого горького он скажет - «Да простят меня все, как я сам от всего сердца прощаю всех, называвших себя моими врагами, хотя я таковых в них не видел...» Как думаете, Питирим Васильевич, мог бы подобное изречь Отец родной - Сталин, если бы Господь дал ему на это время?
- Конечно, нет! - ответил Питирим Васильевич, - потому что для Сталина и его учителей - Ленина, Троцкого и последующих генсеков и их клевретов, народы России были не гражданами со своею дарованной Господом судьбою, а просто серой биомассой, которую они выдавливали как из тюбика на потребу своим военным и прочим заморочкам.
Народ, как безликая людская масса, шла в расход и в годы Гражданской войны в России, в войне с Польшей, с Финляндией и уже совсем не считано в Великой Отечественной Войне. А сейчас, как полагаю, уже от тяжелейшего старческого склероза мозгов, открыли тюбик с человеческой биомассой и для десятилетней войны в Афганистане. Говорят, что за десять лет войны (как время быстро летит!) погибло тринадцать тысяч военнослужащих. В эту лживую цифру может поверить лишь дурак, если на дорогах России, где  нет войны, хронически погибает столько же за год! А в каждом городке России существуют обелиски «афганцам» с чёрным тюльпаном. И вопрос к советской власти: ради чего  погибли молодые парни? Она молчит? Оно и понятно: начать эту войну можно было либо с бодуна, либо со старческого слабоумия.
Питирим Васильевич замолчал и бросил огрызок яблока через штакетник в траву палисадника и добавил:
- А если вспомнить недавнее освоение Сибири? Мучительное строительство БАМа? Или тех же целинных земель в продуваемых морозными ветрами палатках? Разве на семи ветрах в них мёрзли граждане великой страны? Нет, - биомасса! И даже после этого, вбухав в азиатскую целину чудовищные средства, клянчить у Америки или Канады зерно на пропитание несытого народа! Да провались пропадом такая власть без мозгов, с аппетитом саранчи для своего пуза! И, правда, что для этого власти нужно быть без царя в голове.
- Так, большевики в уме никогда и не нуждались. Зачем он им с двухклассным образованием, начиная от иного маршала и выше, когда по её ляжке похлопывает «наган», ; ответил Карлос. ; А для безопасности своей власти над народом России они всегда считала Ум и Совесть человека большим пороком. Думается мне, что государство, в котором власть считает народ биомассой, обречено на самоуничтожение. Поэтому, если Франко диктатор, чего он не скрывал, то в сравнение с ним гуманист Сталин такой тиран ; людоед, которого божий Свет ещё не видывал. А для простодушного российского народа, привыкшего верить больше словам, чем делам, он оказался великим людоедом-мистификатором, способным выдавать свои ошибки, просчёты, преступления за свою дальновидность, мудрость и даже заботу о гражданах страны.
Но есть ещё одна особенность, которая выделяет испанского диктатора не только от Сталина, - заметил Антон. - Генералиссимус Франко при всём его долголетнем правлении никогда не считал себя пожизненным диктатором страны.
Более того, положив себя на создание основ современной Испании, он не желал сдавать власть над страною вороватому политическому прохиндею, выходцу из семьи необразованных простолюдинов. А потому загодя приступил к воспитанию своего приемника, которым и стал семнадцатилетний отпрыск королевского рода Бурбонов Хуан Карлос.
Как мне рассказывал мой дед, Каудильо считал, что у руля уважающей себя государственной власти должен находиться не просто юрист, а человек обязательно широко образованный, способный честно служить закону и, что важно, быть в ладах с Богом не на словах, а на деле. Только такой будет достоин великого народа Испании. А потому под оком Франко Хуан Карлос получил хорошее образование, заодно окончив военные училища в звании лейтенанта сухопутных, воздушных и морских сил, а также Академию генерального штаба.
 А 22 июля 1969 года произошло в стране событие: по предложению Каудильо Франко Баамонде Франциско кортесы, в соответствии с Законом о наследовании, утвердили Хуана Карлоса, будущим королём Испании.
 Так диктатор Франко исполнил волю своего народа, высказанную им на Референдуме в пользу Монархии, ещё  двадцать два года назад.
 Антон замолчал и, улыбнувшись, вопросил:
- А вот большевики, Питирим Васильевич, исполнили хоть одно обещание, данное российскому народу с 1917 года по день сегодняшний?
– Ты имеешь в виду: землю крестьянам, фабрики рабочим, мир народам, воду матросам? Нет, конечно, – с усмешкой уточнил Питирим Васильевич. - Но дело не в королевстве, а в разумности порядка в стране, а он возникает только тогда, когда о законах не говорят, а их исполняют, причём все граждане государства, начиная от президентов страны и кончая уборщиком улиц. В этом испанцам можно только позавидовать.
 Я уж и не помню, где это прочитал, но мысль справедливая – когда в стране вопросы власти решают нищие и малообразованные вожди, про жульё и говорить не стоит, то остальных граждан ждут большие печали. Это и есть сегодняшняя власть над нашей матушкой Россией, которую большевики, по своей глупости, превратили для народа в мачеху.
Учитель замолчал и вдруг поинтересовался: 
- А ты и в самом деле приносишь цветы на могилу Франко?
– Конечно, я же обещал и потом, при всех утратах, понесённых семьёю Агиляр - Окаёмовых, я не могу быть ему судьёю, и вовсе не потому, что мой дед генерал Пабло Агиляр был его сподвижником. Исторические события такого масштаба, как Гражданская война редко дают человеку что-либо изменить самому.
Я как-то спросил у своего деда почему, когда фалангисты одержали победу над республиканцами, Франко содействовал репрессиям победителей. На это он мне ответил – это не совсем так, потому что всякая Гражданская война, отличается от войны двух государств не только гибелью людей и разрухой. Даже когда победившая власть не желает возмездия, она ничего не может сразу изменить. Потому страшная рана любой Гражданской войны годами будет мучить народ и разрушать его душу.
Та же Испания  - с момента победы фалангистов до того дня, когда  душа народа приняла создание мемориального комплекса, где был перезахоронен прах победителей и побеждённых, минуло двадцать лет. При этом Франко, неважно, что им двигало, много приложил своих сил к примирению двух Испаний. А то, что он на свои средства построил великолепный госпиталь, где лечились все участники Гражданской войны, было лишь знаком его личного примирения, а может быть, и покаяния.
– Этого я не знал, - ответил Питирим Васильевич. – Но не ошибусь, если скажу, что для Советской власти Гражданская война была и остаётся её топливом! Может поэтому и семьдесят лет спустя, она пляшет на костях побеждённых. А значит, для Советской власти народ… и есть её противник, если не враг.
- Вы имеете в виду советских диссидентов?
- И их тоже! Может быть, когда состоится экскурсия советских граждан по странам Европы, то матушка История в наших мозгах всё расставит по своим местам и мы, наконец, поймём, кто же в итоге оказался побеждённым в Гражданской войне.
 - И кто же? – с улыбкой поинтересовался Антон.
- Ты думаешь только большевики? Нет. Мы - народ, которому выпала историческая Миссия ценою чудовищных страданий и смертей, избавить человечество от великого мифа - строительства на Земле «царства Божья» - Коммунизма. В этом смысле, единственная историческая заслуга Ленина с его приспешниками ; большевиками состоит лишь в одном – они кроваво доказали всему человечеству его неосуществимость! Иначе и быть не могло, потому что сухое абстрактное, мышление Ленина, лишённое гуманистического воображения, было не способно понять предостережение древних, а ведь ещё знаменитый император Марк Аврелий, живший более восемьсот лет назад сказал: «все кровавые трагедии на Земле начинаются с того, когда пытаются превратить сны в реальность».
 Развитие человеческого общества подчиняется своим нерушимым законам, а не тем которые придумывают «диктаторы-революционеры» типа большевиков и их последователей, разум которых неспособен понять, что общего между автомобилем и холодильником, почему нельзя построить «вечный двигатель», как и выдуманный Карлом Марксом мифический коммунизм.
Учитель замолчал и, улыбнувшись, добавил:
– Дата 7 ноября 1917 года это великая Всемирная дата - начало избавления Человечества от этого мифа ; Коммунизма, и не исключено, что тебе будет суждено увидеть ещё другу великое дату ; его завершения! Хотя полное освобождение от этой заразной и мучительной мороки потребует не одно десятилетие, а может и столетие.
К сожалению, русский народ в своей массе имеет короткую жизни, а значит и память, и полагается не на себя, а, по-рабски, на Божью волю, чем бессовестно пользуется власть. С чем это связано, понять не могу. Может быть, это следствие некой социальной эрозией его души, когда кровавые диктаторы типа царя Ивана Грозного, вопреки фактам, способны предстать в сознании грядущих поколений в благостном виде? Тот же тиран лицедей и душегуб Сталин или диктатор Ленин со своим палачом Дзержинским и подобным им.
– Согласен, – ответил Антон, но у нас нет ответа на то, каким образом бессмысленное и беспощадное истребление народов ордами Чингиз-хана со временем в человечестве трансформировалось в бухгалтерскую систему «Освенцима» и «Треблинка» и уничтожения народов на примере того же нацизма или большевизма. И не важно, как они себя могут называть. И вы прав, что венцом их творений могут оказаться очередной Бабий Яр в Киеве или Бутовский полигон в Москве!
 Антон, почувствовал, что разговор стал уходить в ту сторону, куда в своей жизни старался поменьше заглядывать, а потому замолчал. Питирим Васильевич, что-то поняв, встал с лавочки:
- Пожалуй, я займусь ужином, - сказал он, - а ты, если хочешь, прогуляйся по крепостному валу и через часок возвращайся.…
 
По косой тропинке Антон поднялся на поросший травою земляной вал, окружающий Михайло - Архангельский монастырь.
 Когда-то таким же солнечным вечером Антошка Окаёмов по нему прохаживался со своею мамой. Она рассказывала ему историю этого древнего города, основанного Юрием Долгоруким в далёком 1152 году, о князе Святославе, с именем которого связано строительство жемчужины древнерусского каменного зодчества – Георгиевского собора, о сражении на Липецком поле, о том, как в последующие столетия московское правительство передавало Юрьев – Польский  в «кормление» вассалам московского князя. Им владели то князь литовский Свидригайло, то казанский хан Абдул-Латиф или астраханский царевич Кайбула. Этих владык заботили только поборы с горожан…
 Теперь, шествуя по тропинке и разглядывая с высоты вала храмы монастыря, он подумал, что где-то там во дворе он когда-то посадил три яблони - в память о маме, отце и тёте Марии. Им не суждено было цвести, но они остались с ним навсегда в его памяти. От этих мыслей он остановился, наверное, затем, чтобы глубже утонуть в том времени, когда он был Антошкой Окаёмовым. И тогда в этих необратимых глубинах времени ему привиделось то, чего ему не хотелось вспоминать - фотография, вырезанная из какого-то журнала.
 Для нормального человека, возможно, страшная, хотя чего ему было бояться, если он мальчишкой уже был и под бомбами фалагистов в Испании, а под Оршей их расстреливали на бреющем полёте мессершмитты…
Он её обнаружил, листая один из томиков стихов Генриха Гейне, завещанных ему тётей Марией. Тогда, по его детскому уразумению, вроде ничего особенного – обычный снимок людей со спины. Крупным планом, как он понял по чуть согбенной спине, бабушки, которая вела за руки двух внучат пяти - шести лет. Вместе с другими они понуро брели по железнодорожным путям в сторону каких-то приземистых кирпичных строений с низкими трубами…
 Только повзрослев, он мог представить нечеловеческий ужас в душе этой пожилой женщины, идущей с внуками к печам Освенцима или Бухенвальда…
 И кто же эти нежные любители Бетховена, Вагнера, Моцарта, Чайковского, которые протоптали дорогу к этой человеческой Бездне? Или народы способны сходить с ума? А значит дело не в диктаторах, а в нас самих, в каждом из нас? Откуда пришла эта инфекция самоуничтожения Человечества? Из каких астральных глубин её с метеоритом занесло на нашу прекрасную и благословенную Землю воистину Рай для человечества? А может быть неистовый гуманист Андрей Платонов вовсе и не писатель, а русский пророк, только не в тоге, а в пиджаке, который предупреждает нас и людей будущего, сообщив диагноз этой заразной инфекции – «…Миллиарды людей умерли бесполезно, а если мы и умрём, то ради Светлого Будущего. Чего любить одну душу, чего вы одну душу жалеете, мало ли людей ещё осталось на Земле!».
Не случайно Сталин, читая одно из сочинений этого писателя и поняв, кому оно адресовано на полях оставил пометку: «Сволочь!». Знать круто прохватил этого российского людоеда Пророк.
 Может отсюда и начинается прямая дорога восхождения человечества и к Бабьему Яру, к Освенциму и Бухенвальду, и ко рвам Бутовского полигона в Москве, где зарыто более ста тысяч её граждан, расстрелянных ведомством НКВД России как шпионы, диверсанты, предатели? Одним словом враги народа!

7
 
Когда за товарищем корреспондентом закрылась дверь, Зосима Исмагилович ещё какое-то время окаменело стоял с лафитником в руках, не понимая, что произошло. Вроде, был душевный разговор. Велась речь о тётке, ради которой он чуть не погорел на Соньке Лежепёковой, потом эта тётка вдруг стала чьей-то матерью, а его незваный гость превратился в какого-то мальчишку и её сына? Чёрт знает что! Ничего не поймёшь. А потом? Он к нему всею душой, а тот вдруг на него озлобился. Почему? Даже на дорожку за здоровье не плеснул под жабры…
 Может от этой незаслуженной обиды, которая как ушат холодной воды плеснулась на его разогретую воспоминаниями душу, в этот ранний вечер он и решил оттянуться по полной программе, благо вина и закуски оказалось вдоволь. И всё же, глядя на бутылки армянского коньяка, чувствуя в грудном кармане кителя твёрдую пачку денег, он не испытывал удовольствия от продолжения застолья в одиночку…
 Пожалуй, впервые, с тех пор как стал пенсионером, с ним не было рядом человека как этот корреспондент Жачев, с которым он мог окунуться в прошлое, чтобы в нём для своей души, найти какое ни какое осмысление своей жизни и даже сочувствие постороннего человека. Порою ему казалось, что его давно ссадили с поезда, который уехал, а он, со своими грехами и сомнениями, остался сам с собою на безлюдном полустанке. Теперь эти мысли его разволновали и, чтобы их придавить, он наполнил лафитник коньяком и, не смакуя, что считал неправильным, разом выпил. Коньяк и впрямь был хорош, коли сквозь склеротические спайки его сосудов, удалось к мозгу прокачать кровь и тем оживить его усыхающую душу…
 Открытой неприязни к бывшему сексоту ГПУ, а потом и капитану КГБ у горожан, знавших его, уже не было. Да и откуда ей взяться, если после Великой Отечественной Войны улицы городов и сёл напоминали в будний день кладбищенские аллеи? А когда в День Победы, он прогуливался под хмельком по городу в кителе с надраенными мелом пуговицами, украшенным наградами, то встречные ему улыбались, а кто и поздравлял ветерана с Праздником. Но в глубине души он полагал, что всё это было не от чистого сердца. И тогда, вернувшись в своё жилище и убрав награды в коробку, он напивался и от тоски, и от одиночества...
 Когда Власть, которой он служил верой и правдой, доверяя ей свою честь и совесть, в одночасье превратилась в ту, в которой ему уже не было места, да ещё заявила, что он не преступник лишь потому, что так считает она, эта Власть, то его охватило смятение.
 Но разве не ради её торжества он однажды в Шуе нажал на гашетку «максима», чтобы пулемётной очередью хлестануть по толпе своего же народа, который проклянёт не власть, а его Пендырина, потому что Власть всегда безлика. Где она сейчас? Где тот же Лазарь Фальцгобель, который его охаживал папкой по лицу? Или с безумными глазами косоротый начальник городского НКВД Моня Швардак? Это они неукоснительно требовали, чтобы железный кулак Революции, как говаривал их наставник Троцкий, наотмашь бил всякого, кто не желал понимать её законов! И где они эти Троцкие, Бухарины, Зиновьевы, Ягоды, Ежовы, Берии, Абакумовы и прочие со своими Швардаками, вся эта куча защитников и благодетелей народа?
За два десятилетия сменилось пять хозяев Лубянки. Всех расстреляли, а заодно и их заместителей вместе с их помощникам. Поговаривали, что за связь, с американскими шпионами и какой-то «пятой колонной». Даже Сталина уже вытряхнули из мавзолея как труху в выгребную яму. Как это понять? Или там смертельно грызлись  за сохранение хлебосольных должностей и ещё большей власти над людьми?
В минуты таких размышлений, иной раз его посещала и вовсе дурацкая мысль, которая была проста, как деревянная ложка, которой по детской памяти он предпочитал хлебать горячие щи. Не польстился бы он на лёгкую разбойную жизнь сексота ЧК, а грабанул бы какой-нибудь магазин или склад с мануфактурой и, отсидев положенные лет восемь в лагерях на лесоповале, вернулся бы в Юрьев, где всякий протянул бы ему руку с чистым сердцем. Скажут: с человеком всякое бывает. Как говорится на Руси «от сумы да тюрьмы не зарекайся». Да и всё ли он мог валить на Власть? Разве не ради неё он усердствовал, когда этого от него и не требовалось? Усердствовал, да ещё как…
 Конечно, с годами всё меньше становилось тех граждан, которые хорошо помнили оперсота КГБ Пендырина, но это было слабым утешением. Только иногда, когда по хорошей погоде он отправлялся на рыбалку на Сегу, и там, среди тишины, привалившись спиною к тёплому стволу ивы, как к живому существу, наблюдая порхание зелёных стрекоз, которые порою отдыхали на поплавках его удочек, с его души спадали  вериги, которые он носил с утра и до ночи. Тогда капитан Пендырин возвращался к далёким берегам своего детства, которое представлялось ему солнечным, и он согревался этим далёким светом. Оживали образы его приятелей мальчишек, с которыми он рыбачил на Оке, на родине под Касимовым, непременно вспоминая, как однажды они ухитрились наловить много стерлядок…
От этих воспоминаний, которые сейчас ожили в его пьяной голове, ему стало совсем не по себе, а потому он вышел в коридор, и тут пришла благая мысль пригласить за своё застолье Полину Акимовну. Он подошёл к её двери и постучал.
– Чего надо, Зосима Исмагилович? - спросила она, увидев, что он пьян. – Никак проводил своего гостя?
– Ты вот что,…  Полина, этот корреспондент, для которого я просил подаяние, - он пьяно застеснялся и замолк.
– Да брось ты, Зосима Исмагилович, употреблять такие жалостливые слова – подаяние! Чем богаты, тем и рады. Ведь по-соседски, разве не так?
– Да я, Полина, не о том это. Ты заходи ко мне, посидим… Маленько выпьем. Корреспондент коньяк хороший подарил… ну, в общем, за помощь. Помянем! Нешто нам некого помянуть? Ты такого и не пробовала - «Голубые небеса». А как гость хвалил твою капусту, как хвалил! Жалко ты этого не слышала.
Замолчал, дожидаясь ответа. Полина Акимовна тоже молчала, видимо, подыскивая вежливую форму отказа.
– Тоскливо… одному, – прервал молчание Зосима. – Окажи милость!
– Ладно, - согласилась она, - если только недолго.
 Они отправились к нему в комнату. Зосима суетливо освободил на столе место для чистой тарелки, в лафитники налил коньяк и, храня в глазах искорки радости, предложил тост:
- Ну, что, Поля! За ваше и наше здоровьице?
Но, вспомнив жёсткий, упёртый в него взгляд товарища Жачева, ивановского корреспондента, который напрочь подобный отверг, сказал:
- Нет! Давай для начала за память, чтобы… помнилось.
Полина отпила лишь половину лафитника, поставила его на стол и рассмеялась.
– Ты что не до конца?
– Да уж больно заборист. Я больше люблю портвейн или кагор! Чего к тебе корреспондент пожаловал? Для сбора фактов что ли?
– Да вроде этого, - соврал Зосима Исмагилович. – Нас, свидетелей борьбы за Социализм, мало осталось, вот за материалами они и шастают к нам, ветеранам. Просил, чтобы я освежил свои воспоминания, когда ещё работал в Органах!
– Да чего их освежать-то? Говорят, один писатель их так освежил, что дальше некуда! На месте ваших Органов лучше бы помалкивать! – не совсем к месту сообщила она ему.
– Ты, Полина, этому не верь. Это всё враньё и наветы на нашу Организацию. А иначе как бы столько десятилетий Советская власть стояла на страх всем её врагам? Согласен, что и в её рядах были сотрудники, о которых и вспоминать не хочется. К примеру, тот же Фальцгобель, который позже оказался врагом народа. Или этот, псих с диким взглядом, как его… Кухарский, который чуть твоего Леонтия не загрёб по 58 статье за антисоветчину. Уж и не знаю, куда его черти потом зафундыкали. Может даже в Кремлёвскую стену.
Замолчал, наполнил  лафитники коньком, а Полина отрезала кусок хлеба и положила на него ломтик сала.
– Вот теперь выпьем за здоровьице, – сказал он и, медленно смакуя, выпил.
 Полина для прилика пригубила коньяк, гримасой показав, что «Голубые небеса» ей не в масть, а на сказанное Зосимой ответила так:
- Да чего уж чёрное выдавать за белое, Зосима Исмагилович? Нешто мы не знаем, что ваша Организация какой год питается человечиной?
– И совсем нет, Полина! – заволновался Зосима. – Совсем нет! Мы, рядовые чекисты, действовали с выбором – врага под ноготь, остальным – жить.
- Да какой же тут выбор, если при твоей власти репрессировали станционного сцепщика Куделина, а трёх его сирот оставили в нищете на шее его жены? Он что?! Не так вагоны сцеплял что ли?! Или ты и в самом деле веришь, что он был диверсантом? Дело прошлое, Зосима Исмагилович, но не в обиду будет тебе сказано, вы со своими Фальцгобелями и Швардаками оказались не защитниками народа, а просто обычной мразью!
Сказав это в волнении, Полина Акимовна сгоряча хватанула полный лафитник коньяка, отчего передёрнулась лицом,  перекрестилась и добавила к сказанному:
- Господи, прости меня грешную!
Получив от приглашённой для душевной беседы гостьи такую хлёсткую отходную, Зосима Исмагилович ещё больше заволновался, изобразил своей гримасой глубочайшее оскорбление, молча наполнил лафитники вином, и только после этого рассудительно ответил так:
- Я не в обиде на твои суждения, Полина, потому ты не была при Власти и даже не знаешь, что это такое. Вот ты как думаешь, почему за всю Войну и после неё на перегоне Александров – Иваново не было ни одного крушения и мосты не проваливались?
 Он сделал паузу и ждал её ответа, который не последовал.
 – Молчишь? А я скажу, потому был страх! А сделай послабление народу, прояви беззубость и хана всем. Не спорю, может, где и были несправедливости, но профилактика, пусть и с промашками, помогла нам выстоять до Войны. А уж про Войну и слов нет. Вот так-то, ; сказал и в расстройстве опрокинул лафитник в рот и вновь его наполнил.
Полина Акимовна, после выпитого коньяка, тоже малость завелась, коли вспомнила историю ареста мужа.
– А ты забыл, как вы арестовали моего Леонтия? Тоже нашли шпиона.
– Так не за шпионаж, а за антисоветизм!
- Это что же! За говённую частушку, которую по пьянке и ноне распевают в деревнях? Так что ли?! Нешто ты её забыл, а я помню:
«Пароход упёрся в берег. Капитан кричит вперёд! Кто ж такому распердяю доверяет пароход!»
– Ты не заводись, Акимовна, тогда время было другое. И потом Фальцгобель всё же вошёл в твоё положение и освободил твоего Леонтия.
Она пристально посмотрела на него и с недоброй ухмылкой сказала:
- Это ты прав, вошёл.
 Зосима Исмагилович, не обратив внимания на интонацию сказанного, продолжил:
- А сейчас всё можно. В минувшее воскресенье еду в Полазино в грузовике со знакомым шофёром, а он и говорит, хочешь, чекист, частушку про вас ляпну. И ляпнул:

«..Лейтенант в окно глядит,
Пьёт, не успокоится!
Пол страны уже сидит,
 Пол страны готовится!

 «..Маменькины туфельки
 Бабушкины пряники!
Пол страны преступники,
Пол страны охранники!..»
 
А я спрашиваю его – не боишься? А он мне - так в журнале прочёл. Вот так-то! А в то время за подобное – либо в психушку с уколами до гроба или на медные рудники в Казахстане!..
Зосима чувствовал, что дружеского общения не получается. Даже несуразный разговор с товарищем Жачевым был душевнее, не только тем, что он всколыхнул его память о давно минувших годах, но и каким-то сердечным пониманием его судьбы. Конечно, Полина могла ему говорить, что её душе угодно, особенно в адрес его Комитета, но ведь всему есть предел. Нельзя же то всё доброе, что сделала его Организация для страны всё забыть и после этого их называть мразью.
– Вот ты говоришь, что мы мразь, а товарищ корреспондент о нашем Комитете совсем другого мнения, - соврал Зосима. - А когда я ему рассказал о наших минувших делах, то тот от удивления только глаза таращил да еле успевал записывать мои мысли в свой блокнот. Потом просил ему показать мои поощрения и награды. Ты, чай, их ещё в руках не держала, так я тебе их сейчас покажу.
 Зосима Пендырин вышел из-за стола и, пошатываясь, направился к комоду, выдвинув верхний ящик, достал дерматиновую папку и металлическую коробку из-под леденцов, вернулся на своё место. Первым делом раскрыл папку, в которой сверх поощрительных грамот лежала увеличенная фотография нагана, снятого на белом фоне. Полина Акимовна, с интересом взглянув на неё, спросила:
- Это из него пальнули в Ленина?
– Да нет, это моё наградное оружие.
Она перевернула фотокарточку и прочла: «За проявленную находчивость в борьбе за Советскую власть в городе Шуя, настоящим революционным оружием награждён сотрудник ЧК Иваново – Вознесенской губернии З.И.Пендырин. 1922 год». Далее шла размашистая подпись, но заверенная почему-то уже гербовой печатью Юрьева – Польского городского Отдела НКВД
– А револьвер-то где? - не поняла Полина.
– Его пришлось сдать. Пенсионеру он не положен. Если бы наградой была шашка, то это другое дело, может, и оставили бы мне её на память.
- Жаль, что чекистов не награждали саблями, а то бы висела у тебя на обоях и людей радовала.
И Зосима Исмагилович по её тону не понял, то ли это было сказано в осуждение его Комитета, который отобрал у него награду, то ли в насмешку над ним.
– А я как-то видела тебя при кобуре? – подозрительно поинтересовалась она.
Пендырин рассмеялся.
– Акимовна! Так я её надеваю, когда отправляюсь на рыбалку. В ней мне удобно хранить рыболовные снасти – крючки, грузила, леску и прочую всячину. Когда сдавал наган, то попросил оставить на память хотя бы кобуру.
Исчерпав интерес к фотографии, он высыпал на стол из коробки свои награды. Их было немного – орден «Красная звезда», медаль «За боевые заслуги» и две памятных  едали «За оборону Москвы» да «За Победу над Германией». Полина Акимовна, уважительно взяв в руки серебряную медаль, поинтересовалась, за что награда.
– Это, Акимовна, за секретную операцию. Раньше о ней ни гу-гу. Сейчас можно, но осторожно, потому сейчас как бы идёт примирение с Германией. Поезда дружбы туда – сюда катаются, собираются разные прогрессивные Форумы. Оно, конечно, злобу хранить в сердце не стоит, что было, то прошло, но и изуверство забывать тоже не гоже, особенно нам, русским!
Однажды нам пришлось конвоировать в Сибирь поезд, точнее два эшелона теплушек, только без печек, набитых пленными фашистами. А тогда у нас в 1942 году морозы были за двадцать, а за Уралом за все тридцать, да ещё с ветром. А с чего началось? Пока немцы пёрли до Москвы, наших военнопленных в наглую изуверски истреблял на виду всего мира.
 На фоне немецкой экипировки, не говоря об автоматах, мы со своими винтовками, в обмотках да с самодельными «сидорами» за спиной, да на фоне нашей деревенской бедности, какую они не ожидали увидеть, когда входили в наши поселения, мы и впрямь немцам казались неполноценной расой. Считай, скот. Руссише швайне. Русские свиньи. Куражились фашисты своею силой на весь Мир. Что хотим то и делаем с русскими. А как мы долбанули их под Москвою, немец сразу в раскорячку. Пленные сразу – Гитлер капут! Гитлер капут! Слышать это приятно, только за уничтожением наших пленных бойцов этим уже не откупишься.
И тогда, чтобы германскому командованию показать, как русские умеют выбивать клин клином, мы и провели показательную операцию. На одной из сортировочных станций Москвы загрузили под завязку два эшелона немецкими военнопленными. Не таясь, с тем чтобы немецкая агентура была в курсе дела, и тихим ходом, да по морозцу, и покатили вагоны без печек до Омска. Когда эшелоны туда прибыли вагоны были уже пусты. Их почистили, поставили печки и в обратную дорогу уже с нашими сибиряками, под гармошку, на фронт давить эту сволочь.
– И это помогло против их злодеяний? – поинтересовалась Полина.
– Помогло. Если потом и измывались над пленными, то не так нагло. Шкурой своей почувствовали, если что – русские зачтут. Они умеют клин клином вышибать. Тогда в этом рейсе я и простудился, да так, что, думал, свои керзачи отброшу, но обошлось. За эту операцию и наградили медалью «За боевые заслуги».
Зосима замолчал и вновь наполнил лафитники вином. Перед тем как выпить сказал:
– Только ты не подумай, что мы такие изверги. Оно конечно, смерть есть смерть, но и в этом мы были добрее, и как фашисты не рвали живое человеческое мясо в клочья, не отрубали головы и не вспарывали  животы, не сжигали женщин и детей живьём. Это то, что я лично видел и знаю. А ещё не применяли циркулярные пилы, газовые камеры и многое другое… Мы одарили их тихой смертью – без мук. Почти...
По выражению лица Полины Зосима почувствовал, что за давностью событий, услышанное было ей не по душе и, чтобы поставить точку, добавил:
- Чего их жалеть? Нешто мы звали их с «Тиграми» да «Юнкерсами» на нашу землю? А как сказал Александр Невский – «кто к нам с мечом придёт, тот от меча и погибнет. На том стояла, и будет стоять Русская земля». Или ты сомневаешься? 
Полина, выслушав его комментарий, на это ничего не ответила, а, взяв орден «Красная звезда», спросила:
- А это за что? За выслугу лет?
– Нет! Это боевой орден, и награждают им за личное участие в боевых операциях. Как было? Только освободили Прибалтику от фашистов нас и командировали туда на зачистку от  добровольцев Ваффен - эсэсовцев. Ты спросишь, откуда эта мразь? Отвечу – от немецкой деловитости. Командование Вермахта посчитало, что неразумно использовать немецкие дивизии, для уничтожения населения и пленных, и передали это дело в надёжные руки национальных эсэсовцев. Как они в Латвии и Эстонии выслуживались перед фашистами, как лютовали, это мы увидели своими глазами. Скажу так, Акимовна, немец исполнителен – приказ есть приказ. Ты понимаешь, что я имею в виду, а эсэсовец латыш или эстонец сверх этого ещё и лют. А это совсем другое дело. У него под нож и пулю шло всё живое - наши военнопленные и мирное население, а там без разбора и русские, украинцы, евреи, белорусы, татары да те же латыши с эстонцами - все кто на них не был похож.
Ещё Берлин не валялся в раскорячке под нашими керзачами, а мы уже нагрянули в Латвию и не куда-нибудь, а прямо на ознакомительную экскурсию в концлагерь Саласпилс. Собрали мы очевидцев их злодеяний. Слушаешь их – волосы фуражку поднимают. Считай на одном гектаре более ста тысяч человеческих душ в землю зарыли, а когда эти выродки уставали расстреливать, тогда людей живыми закапывали во рвы, как подохший в эпидемию скот. А потом эта мразь, считающая себя высшей расой, из ребятишек для немецких солдат кровь забирала. Дяденька, - говорил один мальчонка, не убивай меня. Как кровь у меня  наберётся, опять отсосёшь...
Зосима замолчал. Видать всплывшие из далёких лет картины, даже в алкогольной анестезии были болезненны, а потому он опять налил в лафитник коньяк, но не выпил, а только сокрушённо покачал головою. Полине показалось, что он потерял нить повествования, а потому она и напомнила насчёт ордена.
 - Так вот эту самую нечисть мы выискивали.
– Это как?
- Да просто! Они думали, что кого надо убили, где надо зарыли или сожгли. И тебе ни пепла, ни головешек? А мы всё равно всё знали и всё зачли. Где они сопротивлялись, - в плен не брали. Иногда сдавались, полагая, что всё шито-крыто. А у нас бац, - свидетели.
- Ну и что с ними делали – в Сибирь отправляли?
Зосима усмехнулся.
- Сибирь нужно было ещё заслужить.
– Скажи, Зосима Исмагилович, а как вы поступали с теми изуверами, кто тысячами  людей убивали, из детей кровь отсасывали?
– Когда про это узнавали, - пощады не было.
– Так всех подчистую?
- Вот этого и хотели их покровители. Нет свидетелей – вроде и Саласпилса не было, а уж потом можно предстать перед народами Мира мучениками. А мы взяли да и собрали их для показательного процесса, чтобы весь Мир увидел этих извергов, а после него, кто чего заслужил, а что они заслужили, то и получили. В то время смертная казнь для мрази была в ходу.
Зосима Исмагилович налил себе в лафитник коньяк, и было нацелился на Полинину стопку, но та её прикрыла ладонью.
– Хорошего понемножку, а то совсем охмелею.
Чтобы отвлечь хозяина от выпивки, спросила:
– Вот давно я хотела у тебя узнать, только всё стеснялась, а сейчас, знать, хмель меня надоумил. Ты на фронте-то, где был? Если Прибалтику не в счёт.
– Ты что имеешь в виду?
– Ну, как что? Ты в окопе, к примеру, при пулемёте, а на тебя прёт немец? Или в той же рукопашной поножовщине? Как мне Леонтий рассказывал о боях.
– Нет, Поля, у нас всю Войну была другая работа – очищать тыл от диверсантов и предателей.
Зосима Исмагилович вдруг спохватился, что за своими воспоминаниями он вроде ослабил своё внимание к застолью, а потому предложил тост:
– За всё хорошее!
- Может, хватит? – сказала Полина Акимовна. – У меня и впрямь голова стала кружиться. Три лафитника охобачила твоих «Голубых небес». Давай лучше чаю попьём. Пока я чайник вскипячу, ты прибери на столе…
Убирая со стола пустые бутылки, он удивился тому, сколько он выпил вина за этот вечер. При этом его не клонило не только ко сну, как это бывало от «Кровавой Мери» на самогоне или от дешёвой «касимовской» водки, от которой уже изначально тянуло сивухой, а он даже испытывал бодрость…
Полина Акимовна принесла чайник с прикладом, и они пили чай с печением и пряниками. Разговаривали, как могут разговаривать два одиноких человека о своей жизни, в чём-то без утайки, а где-то глубоко запрятав свои обиды на жизнь, в которой им пришлось очутиться. И тогда она вдруг спросила его:
- Вот скажи, Зосима Исмагилович, только честно, что нам скрывать друг от друга, коли не один десяток лет по морозцу ходим в один и тот же дворовый сортир, да и время уже другое – всё, что ты делал в своей жизни…  при нашей власти, это… было правильно?
 И тогда коммунист, бывший капитан КГБ посмотрел в глаза этой когда-то очень красивой русской женщине, которой, а он это знал, однажды своим телом довелось спасать отца своих детей от смерти.
– Ну! – подтолкнула она его к ответу.
Никогда вот так, в лоб об этом его не спрашивали. Конечно, у него был на это ответ, только для этого случая он не годился. Ему вдруг показалось, что если он сейчас скажет ей правду, какая бы горькая она ни была, то тем сбросит с себя прошлое как грязную, пропахшую вонью одежду, и тем обретёт для своей души покой. Он покачал головою, его губ коснулась усмешка, и он ответил:
- Если честно, Поля,… по человечески,… то нет. А если по-книжному, то цены нам не было. Особенно, когда по кухням болтунов выслеживали, как их… диссидентов.
Полина Акимовна так и не поняла, то ли он пошутил, то ли ответил серьёзно, а потому и спросила:
– А вот если бы ты по-новому начал жизнь, как бы с нею обошёлся?
– По-новому, говоришь? А кто бы мне рассказал наперёд, что будет? Земля крестьянам, заводы рабочим, мир народам, вода матросам – ну, и где это всё? Так и остальное. Одно бы я посоветовал молодым, с кого брать пример – с того, у кого нет власти, и кто её не желает. Потому что власть и человек, это я понял своим горбом, Акимовна, - что кошка с мышкой, а потому человек, как вьюном не извивайся, всегда будет в накладе. Всегда!
– Может ты и прав, – со вздохом ответила Полина Акимовна.
 Так закончился их вечер.
8

Уже потом, вернувшись, домой Антон будет неизменно вспоминать эти три дня, проведённых в доме Геродота, с той мерой печали, которую чувствует человек, приобщённый Судьбою к красотам Мира и ощущающий краткость пребывания на земле человеческой жизни…
Быстро минули эти три дня, как Антон объявился в Юрьеве ; Польском. В последний вечер они устроили прощальный ужин, на котором и прикончили бутылку армянского коньяка. Точнее он остался за ним, потому что Питирим Васильевич пил мало и был немногословен. Получилось, как на поминках - выпили, чтобы притушить печаль, а потому и тема разговора была не о жизни или даже о Судьбе, а так, о всякой всячине.
- Питирим Васильевич, - поинтересовался Антон, - я слышал, что вы после Войны путешествовали по Средней Азии?
- Было дело. Но не после Войны, а ещё в тридцатые годы. Тогда там ещё басмачи пошаливали, а потому не везде было безопасно. Но случилось так, что судьба одарила меня другом и замечательным человеком по профессии учителем - Саидом Насыровым, по национальности таджиком из Худженда. В ту весну мы прошли с маленьким караваном через снежные перевалы Шахристана и Анзоба до Душанбе, нынешней столице Таджикистана, по дороге посетив изумительной красоты, озеро Искандер-куль, кишлаки Зиды, Майхуру, Гушары. Остановились на несколько дней гостями у его друзей в местечке Варзоб. Только там я и узнал, что Саид был не совсем учитель, а на современный манер, вроде Наркома республики по образованию. Хороший и достойный человек. Понятно, что таким в ту пору в Советском Союзе было не место, а потому в 1937 году он был оболган, так называемыми друзьями по коммунистической Партии и расстрелян. Об этом я узнал после Войны, когда был в Душанбе. Съездил в Варзоб, чтобы в его память положить цветы на порог дома, где мы тогда с ним жили. Потом прошёл по горной тропинке к тому месту, где мы под звёздами у раскидистого дерева провели незабываемую ночь.
В год нашего путешествия в Таджикистане была удивительная весна. В безлюдных цветущих зарослях ущелий пели соловьи, на горах сочно цвели тюльпаны. Мимо посёлка, огибая скалу грохоча и ворочая камни, в пенной круговерти  в Гиссарскую долину мчалась белопенная вода реки Варзоб.
Нас как дорогих гостей приняли в семье его друга учителя Ширинбека Халикова с супругой, красавицей Муминой.
Пожалуй, для меня это было единственным местом на Земле, где я тогда так остро ощутил удивительное единство, с захватывающее воображение красоты горной природы, с душою человека. И свешивающиеся через стены глиняных дувалов ветви цветущего граната, а через белоснежные купы цветущих катальп, сквозь сиреневую дымку проглядывались скалистые вершины гор, чуть припорошенные снегом. К этому великолепию не хватало только музыки. Впрочем, она была в душе, только вот её мелодия за давностью лет мною забылась.
Вот тогда Ширинбек и предложил нам отправиться на прогулку в горы с ночёвкой. Ты, говорил он мне, человек городской, а это значит дома, трубы фабрик и заводов отгораживают дымом и своими кирпичными спинами человека от звёзд, а это плохо. Почему в Средней Азии в девятом десятом веке так высока была наука? Потому что тогда были те, кто не только глядел себе под ноги, но был готов смотреть на звёзды. А когда про них начали забывать, начались войны и гибель людей...
Гостеприимные хозяева дали нам в помощь ослика, которого не тяжело нагрузили кошмою и одеялами для нашего ночлега. И мы отправились по горной тропке вдоль Оджука, притока Варзоба, а потом поднялись на склон горы с деревцами цветущего миндаля, с которого открывалась панорама гор. Это была незабываема по своей красоте дорога почти нетронутая рукою человека, если вдоль тропы из гнёзд вспархивали выводки горных куропаток ; кекликов.
Тёплый ветер в лицо, поляны цветущей ремерии, похожей на маки и анемонов, под ногами сочная зелень тюльпанов, жёлтые головки девясилов, по берегу речки полянки эремурусов, эдакие в рост человека нежно розовые пирамидальные соцветия, и всё это великолепие под бездонным сияющим синим небом. А эти горные тюльпаны! Уж и не знаю как где, а там они удивительно изящны, а их цвет истинно алый. Подобного оттенка голландская коллекция ещё не достигла, может это и невозможно. Когда я их увидел – первая мысль - это и есть наш знаменитый «Аленький цветочек» из сказки русского писателя Аксакова
Было ещё жарко. Мы расположились в тени дерева, за пышной купой его листвы в отдалении живописно вздыбились скалы. К вечеру собрали немного хвороста для костра.
 Воистину это была незабываемая по своей красоте ночь, когда перед твоими глазами Вселенная. С той поры я не видел более яркого свечения созвездий. Может, это так казалось от избытка восхищения. Помню, Саид, разглядывая созвездия, вдруг спросил:
; Какое бы созвездие ты хотел оставить на память о нас с тобою, об этой удивительной звёздной ночи, воспеваемой великими поэтами Востока?
; Созвездие Плеяд, ; ответил я. ; Вон видишь ту кучку из семи звёздочек на юге, которые сейчас поднялись над хребтом. Правда, хорошо их можно рассмотреть лишь в такую звёздную ночь и когда ты ещё молод твои глаза ослабли от старости По греческой мифологии они считаются дочерями Атланта, превращённых Зевсом в звёзды, чтобы спасти их от преследования Ориона…
Потом мы ужинали, пили самодельное виноградное вино. Саид был в ударе и на фарси по памяти читал рубаи Омара Хайяма, а некоторые мне переводил. Вот и к нашему сегодняшнему  застолью, Антон, великий Омар Хайям из ХI века тоже кинул весточку.
 Учитель улыбнулся и, храня в своих глазах хитринку, с выражением по памяти прочёл:

 « Блажен, кто в наши дни вкусил свободу,
 Минуя горе, слёзы и невзгоду;
 Был всем доволен, что послал Яздан,
 Жил с чистым сердцем, пил вино – не воду».

 « Коль есть красавица, вино и чангана звон,
 И берег над ручьём ветвями осенён,
 Не надо лучшего, пусть мир зовётся адом.
 И если есть эдем, поверь не лучше он!»

- Справедливо, что страна таджиков поразительной красоты и очень доброго и трудолюбивого народа, чем-то напоминающих нас. Спросишь чем? Трудно сказать. Может, потому, что мы с ними одной и той же крови – индоевропейцы, а не тюрки? А может русские крестьяне, что и таджикские дехкани одинаково бедны и до сих пор остаются людьми подневольными, хотя и безропотно работают от восхода солнца до заката. Бедность часто формирует очень близкий жизненный уклад у народов даже географически отдалённых друг от друга. Столетиями отгороженные волею своих владык от всего цивилизованного мира, они, как и мы даже не представляют, насколько лучше живут другие народы в худших климатических условиях. А ведь те страны по своим природным богатствам даже смешно сравнивать хотя бы с той же Россией, страной над которой не заходит солнце. Ну, это к слову.
Скажу так, - европейца Центральная Азия поражает не только горами, буйством природы. Одна Хива со своими минаретами да мечетями при лунном свете чего стоит, а уж про Бухару, древнюю столицу таджиков или узбекский Самарканд и не говорю…
Питирим Васильевич вдруг задумался, и Антону показалось, что в голове его учителя бродят какие-то мысли, которые он не решается высказать. В раздумье он даже почесал немного заросший щетиной подбородок, после чего всё же решил сказать, что хотел.
- Я к чему тебе это говорю, - ты видел многожды больше меня. Потом жителя Испании восточной урбанистской экзотикой не удивишь, да и страны Ближнего востока перед Европой как на ладони, а вот Средняя Азия это дело другое. Не знаю кому как, а мне она интереснее. Где есть ещё страна, где за тысячелетия в единое сплелись такие культуры как эллинская, кушанская и арабская? Я уже не говорю о существовавшем древнем государстве - Согдианы. Да нигде - только там, в Таджикистане! Только там ещё существуют тысячелетней древности арчи, мимо которой когда-то шли боевые слоны Александра Македонского. Это я говорю к тому – вдруг, когда подвернётся случай хотя бы глазком взглянуть на эту страну, так не откажи себе в удовольствии. Не пожалеешь. Умный и пронырливый европеец уже давно приметил этот уголок Земли, где в один день можно быть в трёх временах года. А нам до этой страны на ИЛ –18 от Москвы каких-то пять часов лёта и мы уже подножья Памира...

Уже наметились ранние осенние сумерки, когда Геродот посмотрел на часы и, тяжело вздохнув, сказал:
- Тебе, Антон, пора на вокзал. Автобусов у нас нет, а пешком не торопясь будет в самый раз.
Антону было хорошо в этом уютном жилье мудрого человека, и только обжигала печаль, вспыхнувшая в момент появления мысли, что вряд ли ему будет суждено вновь увидеться с Питиримом Васильевичем.
Перед тем, как подняться из-за стола, он спросил своего учителя и, может быть, не к месту:
- А почему вы так и не поинтересовались, - хочу ли я когда-нибудь вернуться в Россию?
Геродот удивлённо на него посмотрел, грустно улыбнулся и ответил:
- А зачем спрашивать у моего уже поседевшего мальчугана? Разве возможно, что изменить? Считай, десятилетия прошли, как ты ушёл отсюда в совершенно иной мир человеческого бытия.... Потом я знаю, что для таких, как ты, это был не мёд, но именно такими красен Мир. Это твой крест, Антоша, который завещал тебе Господь, а вот зачем, убей меня, не знаю…
Потом помолчал и добавил:
- Когда твою Душу будет одолевать подобная хмарь, - смотри на звёздное небо, и свет далёких звёзд Вселенной, до которых миллионы световых лет, очистят и успокоят её. Это уже тебе так - на дорожку...
Когда они вышли на крыльцо, то вечерняя заря с нежно оранжевыми переливами начала притухать. Первым к калитке по стёжке прошёл Геродот, привычным движением её распахнул, и скрип её навсегда остался занозой в памяти Антона.
- Ну, прощай, Антон, храни тебя Бог!
Геродот смотрел на него пристально, как будто хотел в последний раз запомнить, как когда-то глядел на своих сыновей, которых проводил на Войну. О чём он думал, глядя на него, то Антону осталось неведомо.
- Долгие проводы - лишние слёзы, - тихо сказал Геродот и, чтобы как-то уменьшить грусть прощания, с улыбкой пояснил: - В таких случаях, мои друзья таджики говорили так – Рохи Сафед, Питирим! Рохи Сафед! Что в поэтическом переводе с фарси означает - Светлого тебе пути! Лучше не скажешь. Так что здоровья тебе и удачи, а это и есть Счастье. Рад буду твоим вестям! Ну, иди…
Антон ничего не ответил, а только тесно прижал к себе учителя и троекратно, по-русски, поцеловал щетинистые щёки его античного лица далёкого потомка, давно сгинувшего в веках государства Согдианы. Потом поправил на плече ремень сумки и пошел по тропинке вдоль Колокши, а обернулся только на её изгибе, откуда ещё можно было видеть в серых наплывающих сумерках дом Питирима Массагетова, бывшего директора школы № 2, и помахал ему рукою, и тот тоже, в ответ…
- Вот и всё, - тоскливо подумал он. - Как мало было отпущено ему время на осязание той уже далёкой жизни, к которой если и бывает возврат, то только в воспоминаниях или туманных снах...
Возможно, не выпей он больше положенного «Голубых небес», - не было бы такой остроты прощания с Городом, которая навсегда осталась в его душе. А потому, проходя мимо дома, из которого когда-то навсегда увели его маму, он опять остановился и теперь с пьяной сентиментальностью смотрел на окно их былого пристанища, где от мороза осталась умирать мамина красная герань. Через пелену навернувшихся слёз, ему даже показалось, что он увидел на подоконнике цветок белого, её любимого цвета.
Хмель бродил в его голове, и он уже не замечал, что в ней рождаются идеи, одна хлещи другой. Понравилась одна - в память о мамы положить цветы к двери комнатушки, в которой они ютились той холодной зимой 1942 года и где на подоконнике, как ему казалось,  сейчас цвела белая герань.
В поиске цветов он воровато огляделся, но кроме травы, да давно отцветшего у забора кустов куколя ничего не было. Но в глубине двора, у дровяного сарая, он углядел оранжевые гроздья рябины.
- Ну и что? - подумал он. - Мама очень любила её, называя красавицей! Вот сорву гроздь и положу у порога. 
Теперь оставалось только подняться на второй этаж, но так, чтобы не столкнуться с жителями. Но поскольку он вошёл в тот кайф, когда вера в удачу незыблема, то он без смущения и отправился к дверям дома, всё же сообразив не очень скрипеть деревянными ступеньками.
На лестнице было темно, и только верхняя площадка тускло освещалась через выбитое оконце угасающим светом зари. Он помнил, что на ней было две двери, и сейчас за одной слышался нервный разговор мужчины и женщины, которая, видимо, убаюкивала плачущего ребёнка. За другой дверью, где они когда-то жили, было тихо. Антон осторожно к ней подошёл и всунул ветку рябины в её ручку. И вдруг представил, как сейчас откроется дверь и на пороге окажется его молодая мама с платком на плечах, которая спросит:
- Это ты, Антон?
И улыбнётся.
- Наконец, ты вернулся! А я тебя всё жду и жду. Надо же какой ты стал, мой мальчик. Подойди поближе я хочу поглядеть в твои глаза, мой милый. Я всегда любила в них смотреть - большие серые с изумрудными кристалликами. Вот уже и седина в твоих волосах? А я, видишь, всё молодая, как и в то наше  последнее утро, когда ты ушёл в школу, мой воробышек, а я в госпиталь, на работу... ну, это не важно. А теперь представь, как мы идём под руку в Мадриде по Пуэрто Дель – Соль, а на нас все оглядываются. Ещё бы! Такой симпатичный представительный мужчина, а рядом с ним красивая молодая женщина. Ах, какая удивительная пара, говорят нам вослед. Вот только твою жену Мадлен, мой мальчик, я не видела. Жаль, что ты приехал сюда один. Ты храни её, милый, другой такой у тебя больше не будет. Каждому человеку в этом Мире самое драгоценное даруется только один раз в жизни, что Любовь, что Дружба, что Честь, что Совесть! Вот, как твой Геродот - он же такой один, твой ангел хранитель? Верно? Так и Мадлен. А теперь иди, а то опоздаешь на поезд, и не забудь передать привет твоему дедушке Пабло.
- А разве ты не хочешь со мною вернуться домой, мама! - спросил он её.
- Не могу, милый, но здесь я всегда буду тебя ждать. Иди!..
Антон хотел было спросить, что-то об отце, но тотчас очнулся от видения, сказав про себя:
 «Надо же такому накрутиться? Ничего себе!»
На прощание он ещё раз окинул дверь взглядом, отметив, что дверная ручка та же, что и много лет назад, когда её касалась рука школьника Антошки Окаёмова  и только дерматин, которым была обита дверь, был другого цвета.
Он спустился во двор и ещё раз посмотрел на дом, поседевший за столетие от снегов, дождей, а более всего от революционных лихолетий и социалистических преобразований. Ещё раз подивился тому, что есть на планете самая богатая страна, где время как бы замедлилось, а точнее текло вспять. А может и вообще в другую, никому неведомую сторону. Так это - Россия…

Очень возможно, что досужий читатель, в этом месте повествования может всколыхнуться в волнении и даже в гневе:
- Как так? А Космос? Чёрт тебя подери, космополит несчастный. А атомная энергетика с её атомными подводными лодками и ледоколами? Тот же, пусть и навязший в зубах - балет? Или БАМ. Разве не это Прогресс? А освоение целинных земель, и прочее и прочее?
 Как это не покажется диковато, – подумал Антон, – но я вынужден огорчить такого гражданина. В таком случае мы говорим о разных вещах, точнее Прогрессах.
Не всякие Прогрессы, увы, определяют благосостояние народа, а это самое главное ради чего должна работать власть.
В самом деле. Если зажравшаяся государственная чиновничья рать ворюг и взяточников умудряется на «законных основаниях» хранить ворованные у народа денежки в офшорах на Каймановых или прочих островах, а украв из государственной казны миллиарды долларов и прочего добра, которое ими переведено на детей или троюродных племянников от сводных браков, не сидит пожизненно в тюрьме, а продолжает разъезжать в Мерседесах или Бугатти новейших моделей, то это, согласитесь, тоже иллюстрация Прогресса.
Во-первых, это замечательные «успехи» клептократической власти с её синекурой в криминальной, банковской и законодательной системе России, а во-вторых, очевидный Прогресс мирового автомобилестроения в Мире. Разве не так?
Или опять же пример. Появляется перед народом, как чёрт из печки, не то Мессия, не то полоумный. Возможно, даже в звании министра или даже планируемого академика в ермолке и с радостью сообщает нам, что есть Прогресс, точнее Халява - обменять несколько десятков тысяч тонн радиоактивного мусора, наработанного Европой, на пару десятков миллиардов долларов, которые «не отходя от кассы» с его же помощью чуть позже и разворуют. Благо на примете у этого Мессии есть сверхновая технология (?) закапывания радиоактивного мусора в землю России!
Вроде, речь идёт тоже о Прогрессе. Одно только плохо - власть не желает принимать в расчёт, что лет через пятьдесят, а может и раньше, на атомную энергию, после планетарной чернобыльской катастрофы, человечество будет взирать, как на фугас чудовищной разрушительной силы не подвластный человеку, способным ликвидировать хрупкую и прекрасную материю планеты под названием Жизнь. Да и последующие многие тысячелетия не ослабят смертельной мощи нынешнего радиоактивного мусора, оставленного на память о себе этими мёдоречивыми Раздолбаями имени правительства России. Может, правительство Германии не зря полностью отказалось от АЭС во благо здоровью своего народа?
А что касается приобретения двух или даже двадцати миллиардов долларов, ценой отравления радиацией российской земли, то для граждан не очень осведомлённых в денежных делах сообщим, что для страны, над которой не заходит солнце, это сущий пустяк. Конечно, если на «законных» основаниях ежечасно не разворовывать и не разбазаривать эти миллиарды на всякие затратные политические подачки и всякую ерунду!
Согласитесь, что это тоже Прогрессы, но со знаком минус, то есть в никуда. Поэтому направление движения Времени в каждой уважающей себя стране определяется не новой технологией утилизации своего или чужого смертоносного мусора, не наличием сверх мощной ракеты по имени «Сатана»», не какой-то мало вразумительной «нанотехнологией», с помощью которой можно без отчётно и без боязни умыкать миллиарды долларов в карман коррумпированной власти, а душою человека. А основой Души всегда является Совесть. И та страна, где она продаётся и попирается властью и её холуями не имеет будущего, какие бы блага она не сулила народу в грядущем, ибо это всегда беспардонное враньё ; пустышка, у которого нет этого Будущего. И что интересно ; этот непреложный социальный закон Природы власть, увы! отменить не может, как бы этого ей не хотелось, как нельзя отменить Второго закона термодинамики, а значит и соорудить вечный двигатель. 
Власть, которая лишёна высоких принципов Совести, для облегчения своего бесконтрольного владычества во все времена стремится переплавить Нацию в равнодушное население, о чём по своему неразумению, мечтали и малообразованные основатели большевистского нищего «Социализма», а теперь, тоже по своему невежеству, мечтает и нынешняя власть, прошитая дратвой продажного и вороватого чиновничества.
Их можно понять, потому что Нация в отличие от населения никогда не позволит руководить собою людям без высокой пробы Мудрости и Совести…
Приблизительно так думалось бывшему гражданину Советского Союза Карлосу Антонио Агиляру, прежде чем он бросил прощальный взгляд на свою бывшую обитель. Но эту философского толка мысль вытеснила другая самая земная. Он подумал, что его психическая эманация с веткой рябины по утру может завершиться грандиозным скандалом, если в этой комнате, не дай Бог, обитают ревнивые супруги...
 Когда он подошёл к вокзалу, сумерки сгустились, на перроне зажглись фонари, хотя небо ещё светилось от ушедшей за горизонт зари. Из приоткрытого вокзального окна доносилось пение, как ему послышалось, под аккомпанемент гитары и мандолины.
Пела женщина редким по тембру голосом, отчего господин Агиляр, достаточно избалованный этим видом искусства, даже остановился и прислушался:

« С нами женщины все они красивы,
И черёмуха, вся она в цвету
Может, выпадет жребий нам счастливый
Снова встретиться в городском саду»

« А из прошлого, из былой печали,
Как не сетую, как там не молю,
Проливается чёрными ручьями
Эта музыка прямо в кровь мою»

Что-то знакомое слышалось в этих словах, но необычный аккомпанемент и голос не позволяли ему вспомнить. Он присел на край скамейки у окна, надеясь её дослушать, но песня закончилась. Из окна донеслись хлопки аплодисментов.
- Надо же! Проливается чёрными ручьями эта музыка прямо в кровь мою, - повторил про себя господин Агиляр и тут же вспомнил. Как же? Париж, концертный зал «Одеон», на сцене поэт Булат Окуджава и его умудрённая печалью улыбка, и ещё удивительный по пластичности голос, как будто специально подаренный ему Природой для исполнения прекрасных стихов, рождаемых его душою…
Господину Агиляру посидеть бы на перроне, на чистом воздухе, благо вечер был приятен, и дождаться прибытия пассажирского поезда Кинешма - Москва и тем избежать происшествия, которое случится чуть позже. Но ему приспичило попить воды. Конечно, можно было воспользоваться  в зале титаном с кипячёной водою и с помощью железной кружки, скреплённой цепочкой, чтобы её не украли, утолить жажду и обратно вернуться на свежий воздух. Но господин Агиляр, давно отвыкший от такой простоты нравов, отправился к буфетной стойке, где и купил бутылку минеральной воды. Вот с этого не приведи, Господи, всё и началось…
А кто знает, от чего подобное свершается в судьбе человека или на той же планете Земля? Выкачали, к примеру, газ из подземных пустот где-то в пустыне Каракумы, который поддерживал породу, на которой стоял городок по имени Газли. Потом что-то в недрах обрушилось, Земля вздрогнула, и городка не стало. Это трагическое событие, хотя и в миниатюре…
Подобное может стрястись и в судьбе человека, если однажды откачать из его души то, что её поддерживает и охраняет, - тогда тоже может последовать обвал, под которым не всякий останется в живых....

Итак, оставив залоговую стоимость бутылки буфетчице и, прихватив бумажный стакан, господин Агиляр отправился поближе к импровизированной сцене, устроенного около приоткрытого окна, на которой стояла стройная светловолосая девушка. Около неё на стуле с гитарой в руках сидел мужчина в офицерской камуфляжной форме, из-под которой выглядывала полосатая тельняшка. Судя по его чёрным очкам и чуть приподнятому к потолку лицу, он был слепой. Рядом на широком подоконнике расположился парнишка с мандолиной. На полу чуть поодаль от ног слепого лежала коробка, в которой уже имелась мелочь, но были рубли и даже несколько зелёных трёшек.
Пока господин Агиляр приглядывал себе поближе место, чтобы присесть, кто-то из ожидающих поезд пассажиров крикнул:
- Любочка, пожалуйста, твой романс!
Первой заиграла мандолина. Она как бы жаловалась на свою участь, а потом вступила гитара и мягкий басовитый голос её струн, как бы утешал и успокаивал её ; мол, не горюй, придёт время и всё образуется. А потом запела девушка.
Её голос стал вплетаться в косичку звуков струн. Возникла такой выразительности и окраса мелодия, что Антон только её и слушал.
- Ах, как поют Емельяновы! Как поют! - не выдержала сидящая рядом с ним женщина и потому, как дрогнули её губы, он подумал, что не только его задело это пение.
- А кто они? - тихо спросил он женщину, стараясь не дышать на неё винным перегаром.
- Да это Емельянов c детьми. Он в Афганистане глаза потерял, почти ничего не видит, а поёт дочка, Любой зовут. Вот вечерами на вокзале маненько подрабатывают. Ей бы по радио петь, а не здесь среди пьяни да нас, вечных мешочников, - говорила женщина, не отрывая от неё глаз, как бы впитывая в себя грусть не то слов романса, не то её мелодии…
Потом, когда по просьбе одного из зрителей, слепой исполнил не очень приятную для Советского правительства песню – «Мы уходим!» (понятно, что из Афганистана!), господин Агиляр достал из кармана несколько красных купюр с профилем Вождя Всемирного Пролетариата и положил их в коробку.
Столь щедрое пожертвование не осталось незамеченным как артистами, так и публикой. Девушка вопросительно посмотрела, как бы ожидая услышать просьбу исполнить желанную песню. От этого пристального взгляда  господин Агиляр почему-то смутился. И тогда уже она сказала:
- Мой отец знает почти все песни Владимира Высоцкого.
- Я их тоже люблю, - ответил он и стеснительно улыбнулся.
И тогда мужчина, повернув на его голос голову, спросил:
- А какую бы вы хотели услышать?
- Ту, которая вам нравится больше всего, - ответил Антон.
Тот, обратив лицо к потолку, как будто пытаясь стряхнуть с глаз тьму, не поворачивая головы, спросил паренька с мандолиной:
- Дима! «Евпаторийский десант»? Попробуем?!
Потому как он встал со стула и торжественно, как перед Обелиском в память о погибших, замер, обратив своё ослеплённое войною лицо в зал к людям. Антон понял, что она имеет для него особое значение.
Первой заиграла мандолина, её серебристый голос, когда-то приспособленный для любовных бдений под южными небесами Италии, удивительным образом подстроилась под минорную мелодию вальса «На сопках Маньчжурии», но лишь в качестве прелюдии, а потом как обвал, под жёсткий темперамент песни:

 «…За нашей спиною остались паденья, закаты,
Но хоть бы ничтожный, но хоть бы невидимый взлёт
Мне хочется думать, что чёрные наши бушлаты
Дадут нам возможность сегодня увидеть восход!..»

Он пел напористо, стараясь сохранить всю страсть автора песни. Антону даже показалось, что он хотел напомнить им сидящим здесь, что они не население, не быдло великой страны, которое собралось в столицу за макаронами. А Народ, которого если и не любишь, то всё же стоит его уважать за то, что он кормит, одевает и защищает тебя. 

«Особая рота - особый почёт для сапёра.
Не прыгайте с финкой на спину мою из ветвей.
Напрасно стараться. Я и с перерезанным горлом
Сегодня увижу восход до развязки своей!..»

И пока он пел эту песню, Антон пристально разглядывал лицо инвалида, с той мерой печали, которая присуща во хмелю добрым людям.


«Уходит обратно уже поредевшая рота.
Что было - не важно, а важен лишь взорванный дот.
Мне хочется верить, что грубая наша работа
Вам дарит возможность беспошлинно видеть восход!»
 
Когда песня кончилась, к ним подошли три или четыре человека и положили деньги в коробку. Сколько - Антон не рассмотрел.
- Не умеем беречь мы своих детей. Не умеем, - глухо произнесла пожилая соседка, утирая уголком косынки, навернувшиеся на глаза слёзы.
- На чёрта сдался нам этот Афганистан? Нешто своей земли мало? Вон её сколько заброшенной владимирской, да производствами загаженной! Небось, только одной радиации на целую Луну хватит. Свою образить не могут, за чужою прут на танках, кремлёвские распердяи. На хрен она сдалась, чтобы её поливать нашей кровью ни в Честь, ни в Славу.
Антон понял, что её реплика, обращённая как бы в никуда, возможно, была продолжением спора с её спутником, который сидел рядом в несколько расслабленном виде, слегка подвыпившего гражданина.
- Дурёха ты, Марья - с улыбкой знающего человека добродушно откликнулся он на её замечание, - дело не в земле, а в территории. Не войди мы в Афганистан, там бы сейчас по горам шастали американцы со своими «першингами».
- Да зачем она им? Они что - нищеты не видели? Твой же шурин, геолог, за три года его весь исходил. Или ты забыл, что он тебе рассказывал? Ты что ему не веришь?
 - Да верю, верю, - как бы начал сдаваться мужчина. - Но дело в территории.
- Территория?! - передразнила она его. - Нешто тебе тёмному не пояснил лектор, что англичане Индию захватили, а вот на Афганистане зубы обломали? Или ты думаешь у наших толстожопых генералов они крепче? Или они дюже жалеют наших детей? Шурин же рассказывал, как афганцы хорошо относились к нам до этой заварушки. Конечно, немцы или те же французы, которые там работали, были побогаче наших геологов, а вот душевности у наших было по более. Помнишь, как все отказались, а он шкандыбался по горной дороге в Кабул, когда вёз паренька с открытым переломом ноги в наш госпиталь? Я хоть только медсестра и то понимаю, что в той горной антисанитарии и без лекарств погиб бы парень, а наши, советские, или по-ихнему шурави, с этим не согласились. А триста туда, да триста обратно по горному бездорожью это тебе не в Москву за макаронами сгонять. А теперь что? Может от тех кишлаков, где наших геологов хлебом с солью встречали, один пепел остался? Разве умные правители будут друзей превращать в заклятых врагов? Господь зла не прощает. Это ещё ох как аукнется. Жалко, что не кремлёвским распердям, организовавшим эту войну, это боком выйдет, а нашим детям да внукам.
- Да замолчи ты, - раздражённо прошипел её спутник. - Тоже нашла место о политике толковать. Чай, не в гостях за самоваром. Дай лучше послушать.
Она ещё ему что-то говорила, но Антон уже ничего не слышал. В голове вертелась только одна мысль:
- Господи! Да ведь это Санька Емельянов, его ученик, тот самый смышлёный мальчуган!
Теперь он внимательно вглядывался в лицо, выискивая остатки его детского облика...
Кончив петь, слепой достал платок, вытер лицо и, когда он беспомощно обратил свой слепой лик в зал, Антон, преодолевая сведённое спазмой горло, тихо спросил его:
- Саня...! Это... ты?!
Он вдруг увидел, как слепой вдруг напрягся, как вздрогнули его губы. Он как бы заметался в своей памяти звуков, что-то ища знакомое, но не находил. И тогда Антон глухо произнёс по-немецки:
- Seit berait, Емельянов! (Будь готов!)
- Immer berait! - автоматически ответил слепой (Всегда готов!)
И вдруг, как показалось Антону, Саня рванулся из свой тьмы к свету, отчего его лицо не очень здорового человека оживилось и осветилось счастливой улыбкой. Он протянул руку в сторону голоса Антона.
- Нешто это вы… Антон Артемьевич?!
- Я, Саня,… я , - с трудом выдавил из себя Антон.
Больше он не мог ничего сказать, а только, сцепив челюсти, мог подойти и взять его руку с синей татуировкой, и смотреть в его ослеплённое, улыбающееся лицо.
- А мы потом вас, Антон Артемьевич, ждали целый год, - сказал Саня. -Только я знал, что вы не вернётесь.
- Почему же? - шёпотом спросил Антон.
- А потому, когда мы пришли с большой перемены в класс, вас уже не было, и мы прочли вашу надпись на доске. Я её и сейчас помню – «Дорогие ребята, будьте счастливы и хорошо учитесь. Помните - Счастье в ваших ладошках. Ваш учитель Антон Артемьевич»
Пока Саня это рассказывал Антон немного пришёл в себя и, когда тот спросил, что же тогда произошло, ответил:
- Длинная это история, Саня, и не очень весёлая. Да и что вспоминать? Плохим я оказался пророком. Видишь, как у тебя получилось.
- Зато ладошки остались, и на том спасибо, - с грустной улыбкой ответил он и провёл по небритой щеке ладонью, утирая не то капельки пота, не то слезу.
- А вы приехали или уезжаете?
- Уезжаю, Саня! Сейчас в Москву, потом в Испанию. Я там работаю и живу.
- Ух, ты! - восхитился он. – Так, значит, вас туда всё же переправили?
Он помолчал, а потом сказал:
- Очень жаль, что вы уже уезжаете.
- Мне то же, но задержаться, Саня, не имею права. Я приехал сюда только на два дня и тайком. Хотел повидать Геродота и Андрея Павловича, а тот, видишь, умер. А вас как мне разыскать? Вы уже выросли. Рад, что хоть с тобою свиделись. А потом, Саня, кто знает? Как поёт твоя дочка «Может, выпадет жребий нам счастливый, снова встретиться в городском саду!» Как считаешь?
- Может и так.
Саня помолчал, не зная, что можно спросить в оставшиеся минуты до прихода поезда, а потому поинтересовался, как у заграничного жителя: 
- Как вам кажется, Антон Артемьевич, у Любы действительно хороший голос и есть способности?
- Голос чудесный и сильный, - ответил Антон. – Думаю, что только для таких и существуют консерватории. В этом ты мне, Саня, можешь поверить.
Теперь уже Антон спросил его:
- А как остальные ребята из того… вашего класса?
Он объединил всех скопом, не желая больше в душу принимать новую боль от возможных потерь.
По лицу Сани проскользнула усмешка:
- Да из тех никого в городе, считай, и не осталось, даже из девочек. Негде работать! Разве что на вокзале, как нам с дочкой - побирушкам. Мне хоть простительно, я инвалид, а им куда деваться? Кто в Среднюю Азию подался, кто за Уральские горы. А вот пятнадцать из нас афганцев лежат в могиле под чугунным «Чёрным тюльпаном». Это у нас в городе такой памятник.
Потом помолчал и неожиданно добавил:
- Хорошо, что руки - ноги не оторвало.
Он опять замолчал, как бы что-то вспоминая, а потом неожиданно добавил:
- А может и зря, когда нас свои же вертолёты накрыли - под Талуканом. Уж и не знаю, по ошибке это случилось или... для подстраховки. Только от взвода, в живых, двое нас и осталось…
И это «зря» было второй занозой, которая навсегда вонзилась в душу господина Агиляра. И, чтобы уменьшить от неё саднящую боль, продолжил:
- Очень хороший голос у твоей дочки. Очень! Ей обязательно надо учиться. Послушаешь по вашему Всероссийскому радио патентованных певичек - ни красоты в голосе, ни силы. Одно лишь подвывание или картавое бормотание.
- Или я неправильно говорю? - спросил Антон, обращаясь к девушке.
Та засмущалась и неопределённо пожала плечами.
«Не хватает ему ещё сказать, что её счастье в её голосе», - подумал Антон. - «А то ему неизвестно, что весь этот денежный бизнес, до отказа забит двумя десятками певичек и певцов, врождённое безголосное стенание которых, с голопузым дрыганьем на подиуме, вся эта грохочущая попса на трёх аккордах, выдаётся на потребу всеядной публике в качестве искусства для народа, а точнее для его оболванивания. Так что не пробиться тебе, милая. Как не пробился взвод твоего отца из окружения под Талуканом. А может он ошибается? Ведь Судьба всегда, хоть раз, но даёт человеку шанс на Удачу. Главное только его не проморгать, так, кажется, им говорил когда-то мудрый Геродот?»
 - В нашей жизни, Люба, главное Вера в своё предназначение и тогда всё будет в твоих руках! - сказал Антон. - Всё остальное приложится.
Потом помолчали, не зная о чём говорить в оставшиеся до прихода поезда минуты.
- И щедро оценивают выступления? - спросил он Саню, чтобы переменить тему.
- Да обычно. Кто сколько может. На это не проживёшь. Можно считать, что вокзал для нас скорее театр, в котором мы иногда по вечерам проводим репетиции, - ответил Саня и стеснительно улыбнулся.
 И Антон поймал себя на том, что улыбка того вихрастого, расторопного в делах мальчишки дожила до этого дня.
- Вот только иной раз, часть денег у них забирает вокзальная милиция, - сказал кто-то из пассажиров, сидящих поблизости.
- То есть, как забирает? - удивился Антон и от нелепой мысли, что полицейский может обобрать инвалида, он даже рассмеялся.
- Да просто. Милиция же здесь власть. Если с ними не поделишься, на вокзал не пустят, - ответила Люба. - Нас, правда, приглашают выступать в городском ресторане. Только там, как напьются, требуют петь блатные песни, а если бывают афганцы, просят про «Чёрный тюльпан» и подобное. А потом под наш концерт от тоски так напиваются, что их еле живыми выволакивают. Жаль ребят. Мы потому туда ходим только по особому случаю ; на поминки.
- Замолчи, Люба, - прервал её отец, - нешто Антону Артемьевичу интересно про это слушать.
- А вон уже сержант идёт, значит, сейчас к платформе поезд подходит, - сказала Люба.
Антон по её лицу понял, что она не ошиблась…
Представитель власти направил свои стопы за Халявой. От двери по проходу между скамеек, на котором сидели пассажиры, ожидающие прибытия поезда, грузной походкой шёл широкоплечий невысокого роста милиционер. Лёгкая ухмылочка плавала на его губах. По всему было видно, что шёл Хозяин местной жизни. Если поперёк его дефилирования выступала нога пассажира или его вещь он останавливался и коротко с некоторой брезгливостью сообщал:
- А ну, убрать! А ну, поджать!
Антон видел, как граждане покорно втягивали свои ноги под скамейки. Когда он подошёл поближе, то Антон по его помятому лицу и блеску глаз понял, что сержант, видимо, уже опохмелился и, подойдя к ним вплотную, сладко зевнул, повёл плечами, что означало он в хорошей молодецкой форме и жизнь прекрасна.
Потеснив плечом Антона, он подошёл к Любе и, раскрыв редкозубый рот, спросил её:
- Ну, как улов?
Не дожидаясь ответа, заглянул в коробку и, с удивлением увидев красные купюры десяток, сказал ей:
- Вот эти...  красненькие,… старушка, мне отложишь. Не забудь! Поезд провожу и вернусь. Так что ждите!..
Он обернулся, и тут его глаза встретились с лицом господина Карлоса Антонио Агиляра, сыном бойца Республиканской армии Испании и русской дворянки Дарьи Александровны Окаёмовой, Душа которой, как уже знает читатель, по-прежнему пребывала в этом городе...

Уже потом, когда Антон будет миг за мигом перебирать в своей памяти эти мгновения, и затем как в пасьянсе разложит то, что было, что стало и что могло быть. А ещё в этой перипетии хлёстко сплетёт оскорблённую гордость его испанских предков с бесшабашной доблестью русского человека и, когда он это повяжет золотою цепью из Справедливости, Чести и Совести, да ещё ему припомнятся Санькины «детские ладошки» - так вот это лицо и увидел сотрудник железнодорожной милиции города Юрьева – Польского сержант Поповский.
И когда господин Агиляр спокойной железной хваткой у горла, притянул его к себе и тот, увидев его побелевшее от гнева лицо, только и выдавил из себя с испугом:
- Ты чаво?! Ты чаво?!.. Ты чаво?!!!
 Антон никогда ни до этого, ни после не мог подумать, что в руках человека может объявиться такая неистовая, удушающая сила. Ему даже показалось, что будь перед ним дверь, он от вспыхнувшего в нём гнева, мог бы вырвать дверную ручку, как морковь из грядки.
Сержант замер, как потная мышь в когтях кошки, ибо даже во сне ему не могло привидеться подобное обращение с ним, с представителем Советской власти. А господин Агиляр побелевшими губами громко произнёс, наверное, на весь зал:
- Если ещё раз, мразь такая,… я увижу… или услышу, что ты залезаешь в карман инвалидов… удавлю тебя,… падаль!!!..  Падаль!!!  Я здесь... не в последний раз!!! Разыщу... и удавлю всякого, кто потерял совесть!!!
- Ну!!!... Ну!!! - хрипло с испугом за вякал сержант, вяло пытаясь оторвать руку Антона от своей рубахи.
Пассажиры, пораженные схваткой с представителем власти, пусть и не пьяного, но явно неразумного гражданина замерли, как испуганное стадо баранов от запаха крови.
Антон уже ничего не слышал и по сторонам мало чего видел. Ярость обузила окружавшее его пространство, направив его взор только в одно место, в котором, как в фокусе, оказалась рожа перепуганного сержанта.
Тот не успел от него отпрянуть, как Антон рванул его рубашку вниз. Пуговицы с треском отлетели, обнажив его белое пузо. В следующее мгновение он разжал руку, милиционер попятился назад, за что-то зацепился и, в раскорячку засеменив ногами, завалился на пол.
Гнев по-прежнему полыхал в голове Антона. Потеряв ощущение реальности, он неизвестно зачем направился к лежащему телу, даже не зная, есть ли у того оружие или нет.
Сержант не стал дожидаться разгневанного гражданина, а более чем шустро для его комплекции, вскинулся на ноги и ринулся прочь из зала, как показали дальнейшие события, за подмогой…
Только теперь, придя в себя, тяжело дыша, он услышал, как по радио объявили о прибытии поезда и что стоянка сокращена до пяти минут.
 Пассажиры, подхватив свои сумки и рюкзаки, двинулись к выходу. Были слышны голоса, шарканье ног, хлопанье двери. Граждане Великой державы, над которой не заходит Солнце, после шестидесяти лет как окончилась война, отправились в Москву за макаронами и если очень подвезёт, то за дешёвой колбасой типа «собачья радость» и тушёнкой. Антон видел, как пустел зал ожидания, оставляя на полу обрывки бумаги и шелуху от семечек.
Наверное, в его голове ещё бродил хмель, потому что ему захотелось, чтобы хотя бы один человек просто обернулся к нему лицом, но лиц не было - только профили и спины, торопящихся на поезд людей. Казалось, они просмотрели спектакль не из своей, а чужой жизни и теперь покидают театр.
- Так что же это за народ, который не только разрешает власти убивать и уродовать своих детей, но ещё и обирать бедняков?! - подумал Антон. - А может быть, его уже и нет? А Геродоты, Колокольцевы, Косоусовы, Емельяновы и все те совсем немногие, кто был хранителями человеческой Совести, Достоинства, Доблести и Чести уже давно стали для российской власти ненужным бременем, а потому также истают, как и ушедшие в землю по воле Советской власти десятки миллионов подобные им?
Вот если бы каждый вор-чиновник, живущий за трёх метровым забором, в трёхэтажной вилле под медной крышей, с «презумпцией невиновности», боялся, что за мздоимство и равнодушие будет бит Народом не на том Свете, а на этом - в его же кабинете под портретом Президента, то может, и была бы ещё надежда на лучшие времена.
А потому главный вопрос российского народа, как не странно, в простом: душа народа должна воспрянуть из тьмы страха перед своим бесправием и насилием власти. И первый признак его выздоровления начнётся с того, что он без подсказки осознанно будет рушить памятники своим палачам и душегубам!..
- Скорее, уезжайте, Антон Артемьевич!!! - услышал он взволнованный голос Сани, который хоть и не видел, но догадывался, что произошло. - Вы ради нас для себя такую кашу заварили! На вокзале этих охламонов трое. Если что, они на вас живого места не оставят!
- Я виде00ла, как они били подвыпившего человека, - заволновалась Люба. – Идите! Уже и тепловоз даёт гудок на отправление. Скорее, Антон Артемьевич! Вон они уже бегут! Прыгайте из окна!!!
Её брат, сидящий на широком подоконнике, как по команде, резко распахнул оконную раму, отчего из нижнего переплёта рамы со звоном вывалилось наружу стекло и разбилось.
Только теперь Антон понял, что он, как иностранный гражданин, влип в очень нехорошую историю и надо стремительно отсюда уходить.
- Прощай, Саня! Извини, что так получилось! Удачи тебе и твоей семье!
Потом дружески крепко притянул его к своей груди.
- За меня не беспокойся, Бог не выдаст, свинья не съест. И вам ребята всего хорошего!
- Когда будете ещё в Москве?! - крикнул вдогонку Саня, обратив в сторону раскрытого окна своё слепое лицо, - обязательно заезжайте в гости. Мы вас будем ждать! Нас легко найти!!!
- Непременно, Саня!!! - крикнул Антон, уже выпрыгивая из окна на прислоненную под окном скамью…
- Вон он, падло!!! Вон!!! – надсадно заорал, выбежавший на перрон сержант, и в дверях вокзала чуть не сбив на землю дежурную по вокзалу, отчего её алый головной убор отлетел в сторону и кто-то в сумятице посадки на поезд успел его подцепить ногою.
- Ты что?!! Совсем охренел, распердяй этакий!!! Совсем оборзел что ли?! Малохольный, чёрт!!! - заголосила дежурная, поднимая и отряхивая смятую фуражку. ; Чуть не убил, чёрт мордатый!
- Медоносов, …твою мать!!! – зычно орал сержант, брызгая матерщиной во все стороны и жестикулируя руками.
; Блокируй выход с перрона! Блок ставь, падле!!!
Рядовой милиции Медоносов суетился в начале платформы, не совсем понимая, как это можно сделать одному человеку.
- Как блокировать-то?! Подкрепление надо!!! ; отвечал Медоносов. ; Где Сорока с Ганиевым?! А то не совладаем!!!
- Где?! Где!!! В  жопе!!! Сам блокируй! Брать будем без них!!!
- Да где он-то?! Не вижу его!!! Может, уже утёк!!!
- Да вон он, сука, стоит!!!..  Ослеп что ли?!
Сержант Поповский затравленно метался по перрону среди отбывающих и провожающих, матеря их последними словами, когда те ему попадались под ноги.
Не все ведали исходную причину столь нервного поведения представителя власти в момент посадки пассажиров в вагоны. А господин Агиляр пока спокойно стоял около движущихся вагонов, ожидая подходящего момента, чтобы прыгнуть на подножку.
У очевидцев этого происшествия создалось впечатление, что в столь расхристанном человеческом образе, в разорванной форменной рубашке, с болтающимся на плече оторванным погоном, милиционер может метаться по перрону разве что с перепоя, а точнее в белой горячке.
- Совсем оборзела наша милиция! Совсем охамела и спилась, - сокрушённо прокомментировал за спиною Антона какая-то женщина. - Где уж тут охранять порядок! Самим бы удержаться на ногах… побирушки херовы.
Это было последнее, что ещё осталось на слуху у Антона.
Наконец, поняв, что Медоносов ни хрена не блокирует объект, а рядовой Ганиев с Сорокой так и не появились на перроне, сержант Поповский сам неуклюже побежал навстречу Антону, стараясь на бегу расстёгнуть прыгающую на ляжке кобуру пистолета.
Дело начало приобретать худой оборот. Поезд уже набирал заметную скорость. Расстояние между приближающимся сержантом и Антоном сокращалось и, чтобы ему успеть прыгнуть на подножку вагона, требовалось на очень короткой дистанции сильно разогнаться до того, как они столкнутся.
- Была, ни была, - решил Антон, поняв всю опасность своего положения, а потому вложил в ноги такую упругую силу, что будь это стометровка на стадионе, он наверняка бы уложился  секунд в четырнадцать.
Даже при этой скорости он видел, как мимо него медленно проплывали двери вагонов и, когда с ним поравнялась очередная дверь, он крепко схватился за поручни и прыгнул на ступеньку. Рывок получился сильный, но он с запасом удержался и в следующее мгновение поравнялся с бегущим к нему сержантом. Но тот был слишком тяжел и неловок для милицейской службы, а потому, когда сержант решил вцепиться в висящего на подножке Антона, он со всей силой лягнул ногою его в грудь. В какое-то мгновение Антон почувствовал, как руки сержанта вцепились в его брючину, на мгновение задержались, скользнули по ноге, сорвали ботинок, и милиционер с ним исчез где-то в круговерти колёс вагона.
Второй милиционер, который должен был блокировать перрон, не стал испытывать свою судьбу и, не приближаясь к Антону, прыгнул на ступеньку вагона и теперь, пока поезд проходил под последними станционными фонарями, откинувшись, пытался разглядеть, где уцепился их преследуемый.
По тому, как встречный ветер холодил вспотевшее лицо, Антон понял, что поезд набрал уже приличную скорость.
« Но ушёл ли он от погони?» - это была его первая мысль. И ответил: - «Нет! Сейчас проводница впустит в вагон милиционера, и тот пойдёт по составу, ища его. Но даже если и не так, то по селектору уже сообщили на следующую станцию Бавлены, что в поезде едет преступник. Значит, ему следует, как можно быстрее, покинуть вагон. Но как при такой скорости?»
Ощущал ли он в эти мгновения страх? Наверное. Но потом, вспомнив наглую рожу сержанта, который польстился на гроши семьи инвалида войны, он не только утратил страх, но и приобрёл уверенность в правоте своего поступка.

9

Конечно, господин Агиляр был вполне разумным человеком и понимал, что своим странным поведением, которое правоохранительные органы цивилизованных стран посчитали бы диким, он ни на йоту не изменил в этом городе ничего к лучшему. Но только ли в этом было дело?
А разве американские граждане, которых он видел у стен Белого дома, стоящих под холодным осеннем дождём со своими плакатами «Долой Войну во Вьетнаме! Хватит убивать наших детей!», те три десятка мужчин и женщин, мимо которых, стараясь не глядеть им в глаза, шли и шли по своим делам клерки и прочий люд, верили, что они могут её остановить? Он помнит, как не удержался и подошел к ним, чтобы спросить:
– Разве вас кто услышит?
И тогда одна из женщин, откинув со лба мокрую прядь золотых волос, ему ответила:
- Наверное, нет! Но для нас важно, что мы услышим себя…
Вот также однажды солнечным днём хотели услышать себя те семь человек, которые вышли 25 августа 1968 года на Красную площадь Москвы с плакатом «За вашу и нашу Свободу!», чтобы советские танки не смяли Пражскую Весну, а было их ничтожно мало в сравнении со всем советским народом – семь человек и две минуты человеческого подвига…
Уже потом, когда ему пришлось быть в Праге, узнав, что он русский сказали: семь ваших граждан, которым пришлось за эти слова принять немыслимые муки от власти Советского Правительства, это те семь причин, по которым мы уже никогда не будем ненавидеть русских…
Эти мысли к нему придут позже, а сейчас ему следовало думать, как прыгать в ночи с поезда, который вошёл в выемку, и теперь стало совсем темно.
Он услышал гудок тепловоза и лязг буферов. Ему показалось, что локомотив стал притормаживать несильно, но всё же. И тут из воспоминаний прошлой его жизни в этом городе всплыло - впереди поворот, потом перед высоким мостом через речушку Сегу будет короткая очень высокая насыпь. Если он решил прыгать, то это можно только до моста, после него скорость возрастёт.
Вдоль пути он разглядел во тьме бледные кружки пикетных столбиков и по их мельканию грубо вычислил скорость поезда. Получилось около чуть более сорока  километра в час. Если в прыжке очень сильно оттолкнуться назад, то её можно будет немного погасить и тогда даже при падении всё обойдётся благополучно. Главное правильно приземлится и потом как можно быстрее бежать.
Ему показалось, что теперь его тело стало частью вагона, так остро он чувствовал по звуку колёс на стыках рельс замедление его скорости. Он, как зверь, приготовился к прыжку в ожидании того момента, когда она будет минимальной и, ощутив это, резко оттолкнулся от ступеньки.
Когда его ноги коснулись земли, он попробовал быстро бежать. Но то ли ноги затекли от неудобного висения на поручнях двери, а может, он в расчёте скорости ошибся, но и трёх шагов не сделал, как его вихрем понесло вдоль железнодорожного полотна по щебёнке, больно ударило обо что-то коленкой, затем его завертело и покатило по росистой пожухлой траве вниз под откос…
Падение было оглушающим. Когда оно кончилось, он какое-то время ещё неподвижно лежал на спине, глядя в звёздное небо, пугливо прислушиваясь к своему телу, ощущая нарастающую горячую боль в ноге и груди.
- Вот и всё! - подумал он, - если сломал ногу или ещё что, как из этого безлюдья выбираться?
Он со страхом пошевелил ногой. Больнее не стало, - похоже, что кость была цела. Потом почувствовал ушиб в плече, но терпимый. Он попробовал сесть, но тут же охнул. В боку резанула острая боль. Преодолевая её, он осторожно поднялся, ощущая наплывающую от боли тошноту, взглянул на силуэт высокой насыпи, откуда его снесло, и подумал, может быть, не всё так плохо? Что-то сильно кололо в боку, возможно, трещина в ребрах, а ссадины на теле и лице уже не в счёт. Ковылять можно, а это главное…
Первым делом следовало найти сумку с документами и деньгами. Ему повезло. Взошла луна и её свет, был достаточен, чтобы ему понять траекторию падения с железнодорожной насыпи. Хромая и постанывая, он обшарил ближние к насыпи кусты, где её и нашёл. Вот только без ботинка путь на Москву ему был заказан. По тому, как саднило его лицо, он и без зеркала догадывался, на кого он сейчас похож. В таком виде для него была одна дорога – возвращаться обратно в город, к Геродоту…
Сняв с ноги уже ненужный ему ботинок и охнув от боли, закинул его подальше в кусты, мокрые от росы носки убрал в сумку.
В наступившей ночи было тихо, если не считать журчания воды реки об устои моста да изредка собачьего перелаивания на территории маленького кирпичного завода со странным названием «Берлин», который был в километре от железной дороги. Это место ему было знакомо с тех далёких времён, когда он приходил сюда с Арсением Колокольцевым ловить и выпускать юрких бесхитростных пескарей, которые щекотали своими мордочками пальцы их голых ног на песчаных перекатах кристально чистой Сеги, вытекающей из недр Палазинской горы…
Он спустился к мосту и первым делом досыта напился воды. Потом умылся, промыл свои ссадины на лице и хотел передохнуть. Но побоялся долго задерживаться, а потому, морщась от боли в боку, поднялся на склон холма, от которого начиналось поле, и по его колючей стерне босиком направился в обход кирпичного завода на дорогу, ведущую в город.
Пока он шёл по росистой траве, уже холодной в ночное время, то даже замёрз. Когда его пятки коснулись асфальта дороги, ещё хранящей тепло минувшего солнечного дня, он даже пришёл в хорошее настроение и с улыбкой подумал о том, как будет удивлён Питирим Васильевич, когда он предстанет пред его очами да ещё в таком раскардаже…
До города Антон дошёл за полночь. Чтобы не попадаться на глаза поздним прохожим, к дому Геродота он приблизился со стороны проулка. Осторожно перелез через ветхое ограждение и, подойдя к дому, постучал не в дверь, а для большей надёжности в окно. Только после третьей попытки откинулась занавеска, и над плетями цветущего бальзамина он увидел лицо Питирима Васильевича. Тот подслеповато вглядывался в темноту ночи, видимо, не понимая, причём здесь лик Антона.
- Питирим Васильевич! Это я - Антон!
Лицо исчезло, потом звякнул запор двери и на крыльце появился Геродот.
- Господи! Что случилось? Или билетов не хватило?
Когда вошли в комнату, Антон попросил не зажигать света.
- Что так? - удивился он. - Тогда идём на кухню, там окно выходит во двор.
 Геродот зажёг лампу и по выражению лица своего учителя Антон понял, что его оптимизм в отношении своего внешнего вида преждевременен.
- Ничего себе…! - только и вымолвил учитель.
- Это ещё терпимо, Питирим Васильевич, и даже очень, могло быть куда хуже, - заметил Антон и рассказал о своём приключении.
И пока длилось его повествование, Геродот поставил на электрическую плитку чайник, чтобы вскипятить воды и, достав из буфета аптечку, стал извлекать необходимые медикаменты.
- Может, поесть хочешь? ; спросил Геродот.
-Да нет.
- Тогда промывай свои фронтовые ссадины. Для коленки сделаем компресс, - сказал с улыбкой Геродот и добавил, – хорошо то, что хорошо кончается
Потом пили чай с мёдом. Антона волновало мнение своего учителя о его поступке, от которого при всей его правоте в душе остался скверный осадок. Но тот помалкивал. Не в силах больше терпеть, Антон всё же поинтересовался:
- Наверно, глупо, что я ввязался в драку? Как считаете, Питирим Васильевич?
- Трудно сказать. Ясно одно - затея для тебя была опасной. Кто ты для них, для той же коррумпированной милиции, с её представлениями о Совести, Благородстве или Достоинстве? Да никто! Просто плевок! А что касается твоего испанского паспорта, то они могли бы на него и помочиться. Я тоже для них никто, хотя и числюсь гражданином Советского Союза. Лучше будем считать, что тебя хранили Высшие силы, можешь считать их Богом. Ему и Слава. Вернешься в Мадрид, поставь в Храме толстую свечу перед ликом Спасителя.
- А что если этого сержанта изуродовало, а то и зарезало поездом? - спросил Антон.
- А ты этим не баламуть свою душу.
- То есть как? - удивился Антон.
- А вот так! Ты, я вижу, до сих пор полагаешь, что Зло можно осилить словом, увещеваниями, в крайнем случае, воспитанием или пожизненным сидением за решёткой? Это, дорогой мой, наивно. Те, кто это утверждают, Зла не видели не только что с лица - со спины.
Всем известно, что жизнь тигра неприкосновенна до тех пор, пока он не отведал человечины. То же должно относиться и к человеку, если он по своей воле перешёл запредельную черту, имя которой Совесть, а тем более Смерть. На перроне вы были в равных опасных условиях. Только один из вас был защитником достоинства человека, а другой его паразитом. Это большая разница.
Для примера расскажу тебе случай, который произошёл в нашем городе. Может, ты о нём тоже когда-то слышал. Вообще-то, о нём на всякий случай старожилы старались помалкивать. А почему, сейчас поймёшь.
В 1922 году, как ты знаешь, по распоряжению вождей Ленина и Троцкого по всей России стали изымать церковные ценности и реликвии якобы во спасение голодающих Поволжья, хотя в это же время тысячи и тысячи пудов зерна, присланных из других стран во спасение голодающих, большевики бессовестно отправляли на продажу за границу.
Так вот, на предмет конфискации церковной утвари уже в третий раз заявились представители губернского ЧК в наш Михайло-Архангельский монастырь. Понятно, что такое мероприятие переполошило не только местную епархию, но и верующих. Толпы их отправились к монастырю. Народ шумит, требует разъяснений. А какие могут быть разъяснения, коли власть, какой год живёт по законам Красного террора?
Вышел к народу один из прибывших чекистов, пригладил усы и с улыбкой сообщает, что они забирают лишь малую часть церковной утвари во имя жизни умирающих в Поволжье, а потому расходитесь, граждане, по своим домам и не баламутьте горожан. Тут появляется священник и во всеуслышание  говорит этим чекистам:
- Так какая же это у вас малая часть, если вы из столетних намоленных икон уже медные оклады нещадно срываете? Нешто такое может терпеть душа человека?
Толпа от этих слов зашумела, а чекист сообщает: - Если кому не терпится, прошу сделать шаг вперёд.
Народ, было, дружно подался, да он так с улыбочкой попридержал рукою желающих и говорит:
- Не все сразу, начнём по порядку.
И обращается к священнику:
- Значит, тебе, поп, не терпится?
- Да! - отвечает тот, - не терпит этого моя душа. Наша епархия во спасение умирающих волжан отдала все драгоценности - потиры, украшенные камнями, кресты и чаши серебряные даже серебряный оклад со святого Евангелия, оставив лишь образа в медных окладах, но и их вы нещадно уродуете. Бог не простит вам эти деяния.
Чекист засмеялся и говорит:
- У нас, Владыка, после вашего поповского мятежа в городе Шуе, имеется Директива за подписью самого Ленина и его личного друга Троцкого, - кому подобное не терпится, тот становится наипервейшим врагом Советской власти и достоин немедленного расстрела.
Чекист достал наган и выстрелил в старика священника. Тот замертво упал, толпа ахнула, а он с ухмылочкой спокойно говорит:
- Как видите, место освободилось, подходите ко мне по прядку, кому тоже не терпится.
Манерно с улыбочкой дунул в ствол нагана и стал ждать. А ведь эта чекисткая мразь убила хорошего человека лишь за то, что у него было своё мнение. Вот это и есть «скрепа» фундамента Советской власти – «наган».
Теперь хочу тебя спросить, - если бы этот исполнительный государственный служащий ЧК оказался бы на железнодорожных путях, по которым проехали колёса паровоза, ты бы тоже огорчился?
- Но он же не всегда был таким? И потом он был только служакой власти? - осторожно и как-то по-детски возразил Антон.
; Не власти, а преступного Красного террора, и ты знаешь, как поступают с тигром, который отведал человечины? Его убивают. А человек, который обворовывает нищих, не далеко ушёл от него. Так что не переживай. Давай подумаем, как тебе теперь выбраться в Москву. Боюсь, что вокзал и близлежащие станции тебе недоступны. Лучше использовать автомобиль. Утром зайду к бывшему моему ученику Владимиру Тарасову, который живёт на Вокзальной улице. Он шофёром работает на городской базе «Строймеханизация» и на своем грузовике разъезжает по району. Уверен, он не откажется тебя подвезти до железнодорожной станции Бельково. А оттуда на рабочем поезде тебе до Орехово-Зуева рукою подать. Если всё сложится хорошо, то часам к пяти вечера будешь уже в Москве. А теперь давай сделай компресс на коленку. Сильно не перетягивай и ложись спать, когда надо, я тебя разбужу. Да вот ещё что - примерь мои босоножки. Они хотя не новые и не по моде, но до московского магазина в них дойдёшь...
Волнений за прошедший день у Антона было с избытком, а потому стоило ему прилечь на застланный постелью диван, как он провалился в сон, как в яму...

Только, когда за окном просветлело и «Павел Буре» отбил восемь ударов, Антон проснулся. Возможно, и по другой причине - он первый раз за ночь перевернулся на другой бок, и боль его разбудила. Поморщившись, встал и нежно массировал ушибленную коленку. Геродот оказался прав, после компресса она болела заметно меньше. Он оделся, тщательно умылся, полотенцем промокнул лицо и порошком белого стрептоцида, который учитель оставил у зеркала припудрил ссадины, а найдя щётку, не особенно дёргая телом, постарался, немного, привести свою одежду в порядок, потом поставил чайник на электрическую плитку и стал ждать прихода учителя.
Тот пришёл довольно скоро.
- Всё в порядке, - сказал Геродот, - Владимир Михайлович на месте и через час к нам подъедет.
Когда пили чай, Питирим Васильевич сказал:
- Вот видишь – думал, попрощались, ан нет, вновь тебя зрю. Так что пути Господа неисповедимы и это мудро, а всё мудрое интересно и любая религия тут не причём. Разве не так?
Антон неожиданно рассмеялся.
- Мне сейчас вспомнилась давнишняя шуточная мысль, а там кто знает, - может быть, вы, Питирим Васильевич, и в самом деле в чём-то и Геродот?
- Это как понять?
- Да просто. Если допустить существование Высших сил, а, глядя, на Вселенскую мудрость Жизни, непознаваемость человеком её красоты и гармонии, то почему бы и не уверовать, в то, что для охраны или там просветления Души и Разума Человечества по Их воле из века в век и появляются Геродоты, Авиценны, Пастеры, Фарадеи, Менделеевы, Вавиловы, Александры Флеминги, Николы Теслы и другие умные и очень нужные землянам люди.
- Не знаю, каким бы я был Геродотом, - с улыбкой ответил Питирим Васильевич, - но если серьёзно то, на мой взгляд, человеческий интеллект не исчезал, но и не особенно преуспел, а по неизвестным нам законам, которые, Высшие силы на всякий случай спрятали от человеческого раздолбайства, был способен совершенствоваться. Я обращаю твоё внимание на слово «был», а если быть точным, то совершенствовался до тех пор, пока не откопали радиацию, которая теперь непоправимо уродует гены не только человека, но и всего живого и тем необратимо нарушает исходную божественную гармонию преемственности и естественного хода совершенствования Жизни. Совсем не случайно, в Природе радиоактивных металлов столь мало и они столь рассеяны, что не представляют для неё опасность, а от космической защищена атмосферой
 Я вот читал, что есть учёные, которые доказывают полезность использования химических и радиоактивных методов для получения новых сортов и видов растений, а то и животных. Только подумай - в удивительно тонкий, непознаваемый механизм Природы, рассчитанный на ежесекундное совершенствование, подсыпали, грубо говоря, песка, чтобы посмотреть, - а что будет? Понятно, что будет - ничего хорошего. Будут изуродованы радиационной или химической заразой гены, которые, как смертоносные вирусы, отныне будут неистребимо существовать в теле Природы. И эти научно-хозяйственные «достижения» ни экономическими, ни социальными проблемами человеческого бытия оправдать нельзя. Например, будет выведена не гниющая картошка. Вроде, лучше некуда! Только в отличие от обычных сортов вроде «Лорха» она не может дать потомства, а это уже человеческое преступление в отношении Природы
Антон с интересом посмотрел на Геродота.
- Но ведь, Питирим Васильевич, даже если что-то и случается, так это плата за Прогресс? Его нельзя отменить, разве не так?
- Понятно, что читать берестяные послания при свете лучины это неприемлемо для Разума, но и впадать в другую крайность нельзя. Я же помню, как в нашем городе в Колокше ловили рыбу на ужин, а между тем у промышленника Буйлова в городе работала красильня. Когда власть в России захватили большевики, не стало не только купца Буйлова, но и чистой воды, понятно, и рыбы.
- Значит, вы допускаете, что Высшие силы одарил человека страстью к познанию ему же и во вред?
- Нет, - ответил Геродот, - Они одарил его грозной защитой от Зла - Верой в Свет и Совестью. А потому Человечество не может упрекнуть Создателя, что Он его оставил во Тьме. Нет! Он наделил его Разумом и вручил ему в руки, говоря современным языком, даже руководство - Писание.
- А тогда какого же ещё рожна человеку нужно?
- А я тебе скажу - власти. Но и про неё в Книге всё прописано и даже чем она пахнет. Власть над народом без Веры и без Совести, Антон, это есть грядущая погибель, вроде картофеля, которого снабдили токсином против гнили. Разве не пример этому наша с тобой родина? Ведь великий смысл Веры состоит в том, что она не может существовать без Любви. Нет её, - нет и Веры. Вот и спрашиваю тебя, - как же надо было инородцам – большевикам ненавидеть Россию, чтобы бросить её народ в неисчислимых муках на Плаху под названием борьба за Всемирный Коммунизм. Разве не тягчайшее преступление по утлости своих мозгов большевики совершили против народов России?
Питирим Сергеевич замолчал, и Антон по его лицу заметил, что его учитель огорчился, сообщая ему, бывшему ученику, гражданину иностранного государства, эту скорбную, как могильная эпитафия, мысль.
От этого молчания в голове Антона возникли хребты Пиренеев, за которыми была Испания, которой очень повезло, что История лишь слегка плеснула на неё из ушата этим коммунистическим варевом, но не обожгла душу страны Химерами Вселенского Благополучия. И в самом деле, что могли сделать дельного для России недоучки юристы, в лучшем случае полуграмотные вожди, потомки кухарок и холуёв и её прислуги? Да ничего хорошего. Поэтому и проходят десятилетия, а Россия, богатейшая страна Мира, всё не может выйти из этого нелепого и губительного круговращения бедности…
Перед окном затарахтел грузовик. Геродот откинул занавеску и через листву бальзамина посмотрел на улицу.
- Всё в порядке, - сказал он. - Владимир подъехал.
Распахнулась дверь, и на пороге появился полноватый мужчина с белой, как лунь головою и со свёртком в руках. Он улыбался.
- Давай, Володя, проходи, - сказал ему Геродот, - хлебни на дорожку чайку с московским прикладом.
Тарасов присел к ним за стол, налил чашку чаю, бросил пару кусков сахара и стеснительно взял с блюдца шоколадную конфетку. Пили степенно, молча. Закончив чаепитие, Питирим Васильевич сказал:
- Ну, а теперь с Богом, Антон. На этот раз, надеюсь, всё будет в порядке. Я уж не пойду вас провожать. Не будем лишний раз маячить на глазах у соседей.
Когда они обнялись и поцеловались, Антон вдруг ощутил губами на его щетинистой щеке солёный след слезы.
- Да вот ещё что, - сказал Тарасов с заметным суздальским «оканьем», разворачивая принесённый свёрток. - Наденьте рабочий комбинезон, он грязноват, но это даже хорошо. Это на всякий случай, а то уже в гараж из милиции звонили. Говорят, бежал заключённый и на вокзале сильно помял милиционера. Теперь, возможно, скрывается где-то в городе.
Антон никогда не напяливал на себя подобную одежду и теперь прикидывал, как это можно сделать, чтобы не бередить свои рёбра.
- Одевайте прямо на брюки, - видя это, посоветовал Владимир Михайлович. - Свою куртку, на всякий случай, уберите в сумку.
- Вас как величать? - спросил он Антона.
- Антон Артемьевич.
- А вы не возражаете, если я, в случае чего, буду называть Михалычем?
- Почему так? - с улыбкой поинтересовался Антон.
- У нас на базе работает Фома Михайлович Шпиталёв. Он даже на вас чуточку похож, только полнее. Это его комбинезон. Сейчас он на больничном. Пока обойдётся и без него.
- Володя, - обратился Геродот к Тарасову, - а что если вас ненароком остановит ГАИ? Или у Антона Артемьевича попросят, к примеру, паспорт? Понятно, что ты скажешь, про себя, а вот что ему делать?
Тарасов окинул взглядом экипировку своего спутника, ссадины на его лице, величину фиолетового фингала под глазом, припудренного стрептоцидом, улыбнулся и сказал:
- Может, обойдёмся и моей байкой, мол, вчера гуляли да неудачно, а теперь надо быстро скатать в Кольчугино за электродвигателями, пока их там со склада не похерили. Так что не переживайте, Питирим Васильевич. А потом в ГАИ тоже люди вкалывают, дай Боже. Там ведь разный народ, а за счёт текучки кадров там бывают и приличные сотрудники.
Геродот улыбнулся.
- Вот такой хороший службист и доставит вас обратно под милицейским конвоем. Или я неправ? 
Тарасов на это только ответил:
- Пробьёмся!
И для подбодрения подмигнул Антону.
Первым из калитки вышел Тарасов за ним в рабочей форме Антон.
- А можно напоследок проехать через монастырь, а потом мимо школы номер два? - попросил он Тарасова, когда они подъехали к мосту через Колокшу
- Почему нет? Можно! Это нам почти по дороге…
Антон рассматривал знакомые ему улицы с той мерой печали, которая возникает у человека, который понимает, что он прощается с чем-то для него дорогим уже навсегда. И сколько бы теперь его здесь не ждала Душа его мамы, он уже более не коснётся своею рукою тёплой, посеревшей от своего столетия дощатой стены их бывшей обители...
Ехали молча, может ещё и потому, что Питирим Васильевич в подробности рассказал своему бывшему ученику о его пассажире и тот, из вежливости помалкивал. Антон был благодарен Владимиру Михайловичу за его молчание в это удивительное ласковое безоблачное осеннее утро над русским Опольем.
Как не ехали они проулками, предчувствие его учителя не обмануло. Уже на выезде из города, когда казалось, что путь свободен, появился инспектор ГАИ и попросил остановиться.
Хмурого вида лейтенант, который отдежурил всю ночь, подошёл, к кабине, небрежно козырнул и попросил предъявить водительские документы. Тарасов в стандартной манере дружеского подобострастия свойственного всем водителям, которые пашут по дорогам России, передал их ему. Полистав их, лейтенант вернул и попросил дорожный лист, заодно поинтересовался, за каким грузом отправлена машина и почему он не указан, а потом, обратившись к Антону, спросил:
- А... ваши документы?
 На эту реплику Тарасов заразительно рассмеялся.
- Да какие у него документы, командир? Паспорт что ли? Так он у него в подсобке остался! Он хотел его взять, да я отговорил, чай, не в командировку едем. А с похмелья его потерять, что высморкаться. Нам слетать час туда ; час обратно. И все дела! Это я его сорвал с дела, говорю, подсобишь с погрузкой, а то врачи мне не велят пока поднимать 7тяжести после операции. Ну, он и согласился, хотя вчера по полной программе отметили его день рождения и вступление в новое десятилетие!
- Оно и видно, как вам хорошо гулялось, - без улыбки, не отрывая внимательных глаз от Антона, ответил лейтенант.
- А, правда, что вчера из тюрьмы через подкоп кто-то дёру дал? - по-приятельски поинтересовался он у милиционера.
Тот не ответил и, возвращая путевой лист, напомнил:
- Будете ехать, обратите внимание, если кто попросит подвезти.
- Нам извозом некогда заниматься, - ответил Тарасов. - Дай Бог к обеду обернуться, а потом до вечера ещё баранку крутить до Гаврилова ; Посада и обратно.
- А вы что недавно работаете в «Строймеханизации»? - несколько подозрительно спросил лейтенант у Антона, рассматривая его ладони.
- Да нет, - как за старшего, ответил Тарасов, - Михалыч в основном при конторе, при бумажках. А вот сегодня я позвал его на такелажную работу... для его проветривания! Как говорится «С похмелья жизнь нам кажется, сурова и хочется испить капустного рассола!»
- Как, как? - заинтересовался лейтенант.
Тарасов повторил.
- Ну, вы и даёте ёлки – моталки! - сказал он и хмуро улыбнулся. - Между прочим, холодные кислые щи для опохмела тоже не плохо, - поделился он личным опытом. Счастливого вам пути, балалаечники!
Когда отъехали, Антон спросил Владимира Михайловича:
- А вдруг бы он не угомонился и потребовал бы у меня паспорт?
- Нешто у него других дел нет, как со всякой пьянью возиться да ещё после ночного дежурства, – ответил Владимир Михайлович. - Он как считает, слава Богу, что шофёр трезв, в своём уме и из кабины не вываливается, и на том спасибо...
Только подъезжая к станции, Владимир Михайлович прервал своё молчание.
- А вы, Антон Артемьевич, не расстраивайтесь, что мент покалечился. Рано или поздно с ним должно было что-то произойти. Я знаю эту вокзальную шалупонь. Они не только афганских инвалидов обирают. Вот зайдёт иной мужик по позднему времени в вокзальный буфет отметить свою получку или шабашку. Поддал и ты, вроде, хозяин своей жизни. Покуражился в зале ожидания и заснул на скамье, как цуцик. Вот тут и выходят истинные хозяева. Оттащат к себе, да и отберут, что осталось...
 
Они подъехали к станции и увидели поезд, на которой уже шла посадка.
- Вы, Антон Артемьевич, пока переодевайтесь, а я быстро схожу за билетом, - сказал Тарасов. - Вам без нужды не надо маячить у кассы.
Он ушёл, а Антон стал в кабине стаскивать с себя комбинезон, морщась от боли в боку. Наконец, с трудом справился с одеждой и стал ждать водителя. Тарасов вернулся довольно быстро.
- Хорошо, что успели, - сказал он с улыбкой, - побалакай подолее с гаишником, и поезд бы ушёл, а следующий только уже к ночи. Так что всё хорошо сложилось. 
Антон молча рассматривал своего доблестного ровесника - широкое лицо, украшенное голубыми глазами, немного полноватые губы хранили затаённую улыбку, которой владеет человек сильный телом и приспособленной к простой и нужной всем работе.
- Вы что так на меня глядите? – поинтересовался  он у Антона.
- Вы, в каком году родились?
- В 1929, а что?
- Вот и я тоже, - ответил Антон, - а значит, в детстве мы непременно с вами встречались, хотя бы на городском базаре.
- Конечно! - с застенчивой улыбкой ответил Тарасов. - Я об этом догадался, когда вы попросили, чтобы мы проехали мимо нашей школы. Хорошая была школа. Помните, тогда ещё в учительской стояли два бюста - Ленин против Геродота. Мы тогда ещё, по детской глупости спорили, кто из них победит. Все говорили, что Ленин,  да вот не угадали, - Геродот осилил!
- Что осилил? - поинтересовался Антон, не особенно рассчитывая на философский анализ истории со стороны шофёра. Но тот, к его приятному удивлению, ответил:
- Время.
- А его можно осилить? - с улыбкой спросил Антон.
- Думаю, что можно.
-И я так думаю. А иначе жить не интересно! Верно?
- Пожалуй!
Антон вылез из кабины и стал надевать свою изрядно помятую куртку, но Тарасов его остановил.
- Антон Артемьевич, вы уберите её в сумку, а оденьте на всякий случай мою с эмблемой «Строймеханизация», в ней вы свой, работяга, настоящий Михалыч. Кто знает, может, и здесь объявлен розыск. А спецовку оставьте на память о нашей встрече. Так что доброго вами пути и привет Москве и… Испании! - сказал ему Тарасов, садясь в кабину и прежде, чем захлопнуть дверь и включить мотор, на прощанье помахал ему рукою.
И только тут Антон сообразил, что за разговорами, забыл вернуть ему деньги за билет.
« Хорош же я гусь!» - мелькнуло в его голове и со словами:  «Стойте!» - вскочил на подножку уже отъезжающего грузовика.
- Владимир Михайлович, а деньги за билет! - крикнул Антон.
Машина остановилась.
- Не надо.
- Нет, нет, что вы! - энергично запротестовал Антон. - Мне будет очень неудобно перед вами!
- Ну, хорошо, три рубля.
Но в его портмоне были одни десятки. Одну из них он протянул Владимиру Михайловичу. То улыбнулся:
- А у меня нет сдачи.
; У меня только такие. Возьмите без сдачи.
- Мне тоже неудобно, - с улыбкой ответил он.
- Тогда вот что, - сказал Антон, - раз вы мне подарили уже две вещи, билет и спецовку, то и я тоже вам хочу подарить на память о нашей встрече  - часы!
Антон снял их с руки и, без лишних слов, опустил их в его карман.
Владимир Михайлович удивлённо смотрел вслед уходящему Антону, как тот вдруг повернулся и быстро зашагал обратно к урчащему грузовику. Подойдя, сказал:
- Владимир Михайлович! Просьба – если случаем увидите на вокзале или в городе Емельяновых, передайте им от меня привет и скажите, что всё обошлось. Хорошо? И ещё скажите, что я постараюсь вернуться…
Сказал и, преодолевая боль в колене и боку, почти бегом направился к платформе…
В Орехово-Зуеве он удачно успел пересесть на московскую электричку и без приключений прибыл в столицу и даже успел на вечернее заседание секции «Социалистический реализм в литературе - лицо подлинной демократии мира».
И пока в полутёмном и почти пустом зале докладчик от Союза писателей страны распинался о ведущей роли Партии в формировании в сознании советских граждан основ демократического мышления, Антон увидел Мадлен, которая сидела с краю в третьем ряду, и кособоко к ней проковылял.
- Привет, милая, - сказал он шёпотом и положил свою ладонь на её руку, лежащую на подлокотнике.
Она обернулась и, увидев его лицо, ответила тоже шёпотом:
- Это как понимать? Нарвался на юрьевских хулиганов?
- Хуже, на юрьевскую милицию!
Когда заседание закончилось, и немногочисленные участники начали покидать зал заседания, они вышли на улицу.
– Надеюсь, меня не разыскивали компетентные органы? – первым делом поинтересовался Антон.
– Интересовались, но не настойчиво, - ответила с улыбкой Мадлен и тотчас обратила внимание на его ноги.
- Господи! А где твои мокасины? Ты что их продал?
- Придём в номер, всё тебе расскажу в подробностях.
- Господин Агиляр, - сказала Мадлен, укоризненно покачав головою, - когда вы, наконец, запомните, что даже наша постель стоит на прослушке, я уже не говорю о другом месте. Так что рассказывай про свой «тревел» пока мы будем идти до гостиницы. Да ты никак ещё и ногу подвернул? Что, действительно, была потасовка?
- Да нет, просто неудачно спрыгнул с поезда, а если точнее, как раз очень удачно. Геродот даже порекомендовал при случае поставить толстую свечу Спасителю...
По дороге до гостиницы он подробно рассказал о своёй поездке в Юрьев ; Польский.
Придя в номер, Мадлен ему сообщила, что для руководителей Национальных комитетов оргкомитет Конгресса организует на выбор поездки в столицы Советских республик. Желающие окунуться в мир музеев, могут посетить Ленинград или как всегда его именовали её родители, - Санкт ; Петербург.
- Я выбрала эту экскурсию, - сказала Мадлен. - Надеюсь, ты не возражаешь побывать в этой северной Венеции?
Антон посмотрел на неё, вздохнул и, чувствуя, что он её сейчас огорчит, нежно притянул жену к себе и, глядя в её светло-карие глаза, устремлённые на него, сказал:
- Мадлен! Ты не очень обидишься, если я тебе скажу, что я бы поехал с тобою по другому маршруту?
- А ты что имеешь в виду? - настороженно спросила она его, отчего ямочки на её щеках от улыбки исчезли.
- Я бы слетал к подножию Памира - в Таджикистан.
- А чего ты там потерял?
И по интонации, с которой его спросила, он понял, что она очень обиделась. Он опять её нежно привлёк к себе и, как обиженного ребёнка погладил по пышной причёске.
- Да ничего не потерял. Просто слышал об этой красивой республике очень много. А потом, когда представится такой случай? Считай, это единственный шанс. А Санкт ; Петербург, - куда он денется? Обещаю тебе, что при первой возможности мы туда заявимся через Хельсинки.
- Жаль, - сказала Мадлен, - а мне так хотелось с тобою походить по его проспектам.
- Вот ты уже и обиделась! - сказал Антон, увидев, как с её лица исчезла улыбка вместе с ямочками на круглых щеках.
- Да нет. Лети в свою Азию. Только вот в толк не возьму, почему в Таджикистан, а не в Узбекистан? Глядишь в Бухаре или Самарканде бы побывал. Я даже не знаю, какая теперь в Таджикистане столица. Если по Истории, то раньше, кажется, считалась Бухара, а сейчас какой город?
- Раньше Бухара потом Сталинабад, а когда все скульптуры душегуба Сталина с его присными сбросили в овраг за территорией ботанического сада, стал Душанбе, по имени прежнего кишлака, – ответил Антон. ; На фарси это Понедельник.
- Надо же, как интересно, - сказала Мадлен и сдержанно улыбнулась.
По правде говоря, он и сам не мог объяснить какие такие душевные заморочки вдруг его потянули в эту далёкую страну у подножья Памира. Может его память, когда-то зацепила красочные описания природы и народов Восточной Бухары? Кто знает. Не следовало сбрасывать и ту затравку интереса, которую, однажды, подбросил ему парторг Института иностранных языков некто Зяпин, который взахлёб распинался о красотах этой страны, когда сбагривал его туда учительствовать. А может быть, причиной были краткие воспоминания и совет Питирима Васильевича Массагетова, потомка древней Согдианы, рассказанные ему в последний вечер.
- Ладно, - сказала Мадлен, - беру с тебя слово, что ты, при случае, на неделю бросишь свои дела, и мы всё же прогуляемся по Невскому проспекту.
Она ещё раз его внимательно осмотрела, после чего сообщила свой окончательно вердикт:
- В таком виде тебе не следует появляться в Орготделе Конгресса, можешь сойти за алкаша. Я сама зайду туда и узнаю условия твоего посещения Таджикистана.
Она ушла, а Антон с наслаждением приняв душ и обнаружив на своём теле ещё не один синяк, сладостно растянувшись на постели, крепко без сновидений заснул.
Так в уютном номере гостиницы «Россия» закончился этот день для господина Карлоса Артемьевича Агиляра по отцу или Антона Артемьевича Окаёмова по матери….
 
Как помнит читатель, вторым участником скромного юрьевского застолья был пенсионер Пендырин, из рук которого господин Карлос Артемио Агиляр, как пригоршню праха, получил донос на свою мать.
В тот час, когда мнимый корреспондент областной газеты в грузовике пылил по проселку, направляясь на железнодорожную станцию Кольчугино, а потом до станции Бельково, два гражданина, прибывших рано утром на поезде Москва – Кинешма пешком с вокзала направились в город. По случаю раннего часа они не торопились, а потому, не заходя в городской Отдел КГБ, зашли в ресторан не ахти какого класса, но всё же, и плотно позавтракали.
Посетителей в зале не было, если не считать с виду какого-то пьянчужку, который, возможно, спозаранок дожидался по уценке вчерашнего супа. Они не таясь, в полголоса мозговали как бы им по быстрее выполнить поручение, касающееся персоны некого иностранца и активного члена антисоветской международной организации, который нежданно-негаданно исчез из Москвы. По мнению их начальства, тот мог оказаться здесь – московские аэропорты и вокзалы были под контролем Органов.
Одинокий посетитель сидел несколько в стороне от них и действительно дожидался вчерашних щей, которые ресторан продавал утром по ценам столовых. Это и был пенсионер Пендырин, которого впервые после застолья с товарищем Жачевым, не мучило ни похмелье, ни изжога с икотой. Этот феномен возник по двум причинам. Во-первых, за счёт сдержанного гостевания Полины Акимовны и его исторических воспоминаний, из-за чего он не перешёл запредельную черту, после которой, как он говорил, «кишка кишке бьёт по башке», а во-вторых, помогло высокое качество армянского коньяка. Это позволило ему уже к утру встряхнуться, а наличие честно заработанных денег, указало дорогу в ресторан на предмет восстановления своей души с помощью любимых кислых щей со снетками, которыми славился ресторан и которых он и дожидался.
 И тут за своею спиною он профессионально вслушался в разговор двух мужчин неприметной наружности. Натренированный пендыринский глаз заметил, что один был круглолиц, курнос, другой напротив узколиц, а длинный с горбинкой нос указывал на присутствие в нём восточных кровей. Не произнеси один из них слово «испанец - полукровка», он и вовсе не обратил бы на них внимание. Но вот Испания? Это его насторожило. Из последующих обрывков их беседы, которые влились в его уши, ему стало ясно, что товарищи были из его родных Органов и прибыли для поиска какого-то испанца. Соединив в одно целое этих оперсотов, поминание ими Испании и вчерашнего знакомого с его тёткой, тоже имевшей отношение к этой стране и, приплюсовав слишком щедрую пачку денег, как плату за оказанную не очень законную услугу, он даже испуганно напрягся, отчего сразу пропотел лицом и телом.
Конечно, то, что он услышал, могло не иметь к нему отношения, но для того, чтобы в этом убедиться, он стал внимательнее прислушиваться к их беседе.
 Они ещё не ушли, когда Пендырин, наконец, дождался своих любимых щей со снетками, а от расстройства он даже не оценил их великолепного вкуса. И было от чего. Как понял Зосима Исмагилович, прибывшие из Москвы труженики сыска должны выяснить под каким видом явился в город некий гражданин Испании, где остановился, с кем встречался, а что касается техники дознания, то она, как он отлично знал, с некоторых пор в Советском Союзе поставлена лучше некуда – что пожелаем, то и узнаем. А кто может устоять против смертного боя ещё живого тела, после которого ты становишься инвалидом, когда сутками не дают тебе спать, а уши заполняет истошный детский крик или когда по тебе бегают голодные крысы, приспосабливаясь к жратве твоего лица. Вот когда он по настоящему испугался.
Известно, что испуг хорошо прочищает человеку мозги, что согласуется с законами его физиологии. Так случилось и в этот раз. Его впервые посетила простая, как пареная репа мысль, что всю свою жизнь, оказывается, он в главном защищал не граждан, даже не страну, а нечто неосязаемое, равнодушно беспощадное, которое внушалось ему властью как ценность, не измеримо дороже человеческой жизни. Он знал её имя, то была Сила, которой он служил, ради которой разыскивал, преследовал и даже убивал людей. И вот теперь по своей неосмотрительности он оказался с ней один на один. Случись что, и эта Сила не только его не защитит, но даже и не вспомнит о нём. Она будет к нему также слепа и беспощадна. Может, уже не далёк тот час, когда она постучит в его дверь, а что потом… ему даже страшно было подумать…
 Зосима Исмагилович, исподволь рассматривая московскую парочку, ел медленно, дожидаясь, когда оперсоты покинут зал ресторана. Наконец, они дожевали свой завтрак, расплатились с официантом и ушли.
– Может, мне это показалось с похмелья? – обнадёживал себя Пендырин. - А что, собственно, произошло? Да, он достал для некого гражданина «Дело», которое, по словам Авдея Дрипова, можно было давно оставить в сортире для подтирки. Что здесь преступного? Деньги, которые тот ему за это заплатил? Так хозяин – барин. А то, что его гость был не корреспондент, а иностранец, ну так сейчас не то время, чтобы от них шарахаться как от чумы.
Вроде всё так, но он хорошо знал, что для советских Органов, живущих не по законам, а по понятиям, это может не иметь никакого значения. Всё равно, что плюнуть! А может взять да и уехать на рыбалку в Палазино дня на четыре? А там, глядишь, и пронесёт?
Профессиональный опыт его прошлой жизни подсказывал, что сыскная мощь его Организации, отработанная не на одном миллионе сограждан, вина которых состояла в худшем случае лишь в том, что они вслух имели неосторожность выражать своё мнение, это миф. И что против тигров шпионажа типа Пеньковского, выдавшего стратегической важности секреты ценою в миллиарды не рублей, а долларов и ему подобных, она не потянет. Конечно, КГБ эту шваль, рано или поздно, изыскивает но, как правило, поздно. Даже слишком поздно, а это всё равно, что вместо молодого вина постоянно хлебать прокисшее или подсчитывать не доходы, а миллиардные убытки. А раз так, то для неё Пендырин, прекрасный объект, на котором можно показать, что они не зря едят хлеб с маслом. А если к нему ещё пристегнуть изловленного испанца, с которым он добровольно гужевался с армянским коньяком под квашеную капусту, то можно говорить о судебном процессе предателя и шпиона. Потом за эту «операцию» непременно кому-то дадут награды, чины и даже пришьют к брюкам генеральские лампасы…
С такими размышлениями он пришёл домой и даже в расстройстве прилег на кровать. Теперь его одолевали мысли человека, которого ищут. Но может быть есть выход? Есть, если в беседе с оперсотами Дрипов не вспомнит о его интересе к «Делу» гражданки Окаёмовой. А если вспомнит?..

Мардарий Петрович Кипарисов, начальник городского Отдела КГБ и заслуженный подполковник, китель которого украшала серая эмблема меча и щита, сидел за письменным столом под фот- образом первого Чекиста государства, левее которого висел плакат «Наше оружие – бдительность», а правее «Не болтай!» в виде пальца прижатого к губам бойца, не знающего пощады к предателям и разбирал прибывшую оперативную почту.
Когда на столе заверещал телефон, он взял трубку и услышал предложение перезвонить в девятый отдел Центрального аппарата КГБ, что он тот час и сделал. Из Москвы ему сообщили, что для выполнения особого оперативного задания к нему направляются два офицера - капитан Пидякин и лейтенант Мирсадёров. Его же задача всячески содействовать их работе.
Положив трубку, заслуженный подполковник КГБ, почесав затылок лысой головы, гримасой выразил своё неудовольствие, что можно было интерпретировать так – «не было печали – черти накачали!».
– На хрен они сюда припрутся? - подумал он. – Если для инспекторской проверки, то фиг он будет им помогать, а если выискивать диссидентов, то в Юрьеве в каждом доме свой диссидент, а то и все три особенно, когда они на вокзале собираются в Москву за колбасою с крупою и, если подвезёт, за мясной тушёнкой, селёдкой и индийским чаем с баранками.
К тому же с некоторых пор Мардарий Петрович был в обиде на Центральный аппарат, который к празднику «Дня чекиста», то есть к 20 декабря не утвердил его предоставление к ордену «Дружба Народов». Когда он об этом узнал, то в присутствии своей секретарши грубо выразился, понятно, что не в адрес своего Комитета, а только его прихлебателей и жополизов.
– Вот заявятся две столичных персоны, - лениво размышлял Кипарисов. – В Москве они «подай – принеси», а сюда войдут с важностью полковников. Как же иначе? Здесь периферия, а они, гуси лапчатые, с самой Лубянки. А потому их надо любить и жаловать. Хрен вам будет! Молоды ещё, чтобы перед Мардарием Кипарисовым выпендриваться. Молоды!
Однако злобствовать в адрес Центрального аппарата ему долго не пришлось. В кабинет заглянула секретарша и сообщила, что из Москвы прибыли «товарищи».
Мардарий принял подобающую начальнику позу. При этом гримаса на его лице выражала следующее  - «ну, что там у вас ещё?!». Если же он при этом, чуть поджимал губы, то всякий без ошибки мог её интерпретировать так - «как же вы все мне надоели!».
Он не ошибся, - гости вошли в его кабинет, будто к своей тёще на блины – как говорится, ни здравствуй, ни прощай.
– Позвольте представиться, - с места в карьер произнёс один из них, - капитан Пидякин и…  лейтенант Мирсадёров...
Следует заметить, что по молодости Мардарий увлекался театром, от которого он взял много полезного для своей будущей работы в Органах, и главное метод Станиславского и его основной тезис - «не верю!». Поэтому незваные гости с Лубянки были встречены в соответствии с учением гения театрального лицедейства.
– Прошу ваши документы! – не вставая, и без улыбки сообщил им подполковник Кипарисов.
– А… разве… вас… не предупредили… о нас?
- Во-первых, вы не в форме, – сухо парировал Кипарисов. - Во-вторых, есть правила. А бдительность – прежде всего. Мало ли кто где шатается…
И он, поджав губы, добавил:
– Если вы полагаете, что периферия имеет другие установки, то ошибаетесь. Итак, прошу вас садиться и проинформировать меня о цели вашего приезда, насколько вы посчитаете это возможно.
При этом на лице подполковника появилось выражение «как же вы мне надоели!» Гости, видимо, рассчитывали совсем на другой приём, а потому даже несколько стушевались, что было заметно по тому, как они суетливо доставали из пиджаков свои документы.
Кипарисов, надев очки, внимательно их просмотрел и молча, вернул. Потом поинтересовался, где они остановились. Узнав, что пока нигде, снял трубку и, набрав номер, кому-то приказал:
; Прошу от моего имени зарезервировать двухместный номер.
После чего, откинувшись на спинку кресла, сообщил гостям:
- Поскольку у нас с гостиницей хуже некуда, то рекомендую вам сначала устроиться с жильём, а потом, - он посмотрел на часы, - в час дня жду вас к себе. К сожалению, раньше быть не могу. Неотложные дела. Занят!
И он поднялся с кресла, давая знать, что аудиенция закончена. Уже в дверях разъяснил им как детям:
- Поторапливайтесь, время вас не ждёт.
Потом секретарше:
- Если что, я в Горкоме партии.
- Ишь, ты, какой занятой! – в сердцах заметил капитан Пидякин, когда они вышли на улицу. – Боюсь, он будет нам не в помощь.
;Это точно, – поддакнул лейтенант Мирсадёров.
У прохожего спросили, где в городе гостиница. Тот ответил, что как таковой гостиницы нет, но имеется «Дом колхозника».
Им оказался двухэтажный деревянный дом, однажды покрашенный в зелёный цвет. На первом этаже был небольшой холл, где на промятом диване сидел мужчина, пиджак которого украшала заметная коллекция орденов и медалей. Сидел, опершись подбородком на палку, как человек обречённый на долгое ожидание.
Московские оперсоты подошли к закрытому окошечку, через которое происходит оформление на жительство приезжих и, находясь под гипнозом своей власти, не приняли во внимание висящую над ней табличку «Местов нету!». Вкрадчиво постучали пальцем в фанерную дверцу, надеясь, что она гостеприимно распахнётся, и их встретят с доброжелательной улыбкой. Однако из-за фанерной перегородки раздалось довольно громогласное разъяснение:
- Вы что?! Читать не умеете?! Местов нету!!!
;Позвольте, у нас есть бронь на двухместный номер? – сохраняя выдержку, спокойно ответил Пидякин.
Из-за перегородки незамедлительно последовало:
- А сюда без брони и ходить не надо! Брони раздают, а местов всё равно нету! Идите, не мешайте нам работать!
Подобную безапелляционную хамоватость капитан Пидякин уже не выдержал и рявкнул:
- Вы хотя бы свою физиономию обозначьте или так и будете нам вещать всякую чепуху из-за забора! Где директор гостиницы?!
В ответ на жёсткие интонации капитана, за фанерной перегородкой послышалось какое-то шушуканье, потом хихиканье, а затем последовал сладкоголосый ответ:
- Оттого, что вы, гражданин, увидите мою физиономию, местов не прибудет. Или это вам не понятно? В городе областной Съезд передовиков мукомолов области. Всё заполнено под завязочку. Понятно?! И потом, у нас вообще нет номеров, а только койки. Есть ещё вопросы?
Это была последняя капля, после которой капитан так профессионально хряснул своим кулаком по фанерной дверке окошечка, что запор отскочил вместе с петлями, и оно раскрылось.
Они увидел двух женщин, которые за столом мирно попивали чай с сушками.
– Вы что хулиганите!!! – в испуге вскрикнула одна из них. - Я сейчас вызову милицию!!! Охамели совсем!!! Клара?!!! - обратилась она к подруге, – набери номер Пал Палыча! – Ишь ты, совсем распоясались, хулиганьё!!!
– Я тебе так позвоню в милицию, что всю жизнь будешь её помнить!!! – несдержанно заорал Пидякин.
– Напугал!!! Пуганные мы!!! Звони, Клара, живее пока он перегородку не раскорячил. Хамло несчастное! Никакого уважения к женщинам!!!
Пидякин понимал, что происходит нечто непотребное, недостойное его, офицера КГБ, в котором он увязает как в глине, не находя путей выхода. Не ломать же, в самом деле, перегородку, чтобы встряхнуть казённое безразличие.
– Это мне знакомо, Леонид Ильич, - со вздохом прокомментировал Мирсадёров. – Чего только в нашей стране не настроили, каких только небоскрёбов, каналов да плотин не наворочали, а вот как не было для людей жилья, так его семьдесят лет и нет. Коммуналки да бараки. В Москве хотя бы пятиэтажки начали строить, а в провинции и с этим делом глухо. По себе хорошо знаю. Без блата и койки не раздобудешь. Вот взять для примера мою семью, вот …
– Пал Палыч?! Пал Палыч?! Это я! Клава!!! – услышали они за перегородкой нервные визгливые выкрики. - У нас хулиган буянит!.. Нет, хуже… не пьяный!!! Помогите унять!!!
Что тот ответили ей, то не известно, но это не произвело на хулиганов никого впечатления. Только инвалид сердобольно заметил:
- Уж больно, товарищи, вы круто требуете себе койки. У них, и в правду, все заняты. Мне вот обещали только к вечеру её выделить и то в коридоре, когда гостиницу будут на ночь закрывать. И на том им спасибо.
С улицы донеслось тарахтение подъехавшего мотоцикла, и в холл вошли два милиционера.
– Где здесь хулиганы?! - грозно вопросил один из них в погонах старшего лейтенанта, для убедительности положив руку на кобуру с пистолетом.
- Да вон они сидят на диване. Только сейчас эти залёточки притихли, – плаксиво сообщила одна из женщин, вышедшая в холл из-за перегородки.
- Ваши паспорта?! – подойдя к Пидякину, с брезгливой миной обратился старлей, в то время как другой, старшина, отправился к окошечку с намерением побалакать со знакомой, которая тоже вышла в холл, чтобы лично наблюдать торжество справедливости. Но тут, на подмогу москвичам, подоспел инвалид.
– Товарищ старший лейтенант, – обратился он к милиционеру. - Я как свидетель могу заявить, что никакого хулиганства не было, а то, что дверцу по портили, так её не следует запирать, даже если и время обеда.
– Ты, папаша, не набивайся в адвокаты – как-нибудь без твоей балды разберёмся, – грубовато ответил милиционер.
Пидякин как старший, не вставая с дивана, достал своё удостоверение и пока милиционер с ним знакомился, с усмешкой его разглядывал.
– Ну, так что? – прервал его молчание Пидякин. – Есть вопросы?
– Нет, товарищ капитан!
- Ну, и отлично. А теперь, если вам не трудно, попрошу познакомить меня с директором этого заведения.
Пока старший лейтенант мозговал, как это сделать, дверь в холл распахнулась, вошла женщина и с видом хозяйки осмотрела помещение. Увидев милиционеров, разломанную дверцу окошка, висящую на одной петле, взволнованных сотрудниц, которые так и не поняли, почему Пал Палыч вдруг стушевался перед хулиганами, спросила:
- Девочки, в чём дело?! Что произошло?!
- Товарищ капитан… это она, – указал на неё старлей.
– Благодарю! Вы свободны, – ответил Пидякин.
Когда милиционеры отбыли, директриса почувствовала, что если сам Пал Палыч, уходя, козырнул гражданину в штатском, значит, это неспроста и ухо следует держать востро.
– В чём дело, товарищи?! – несколько торжественно обратилась она к ним.
– Дело в том, что вам утром звонил лично товарищ Кипарисов. Или я ошибаюсь? ; сообщил ей капитан Пидякин.
– О, Боже, мой! – театрально вскинув руки к голове, воскликнула она. – Ай, как нескладно получилось! Как нескладно. Вы уж извините наших девочек. На всё не хватает ни рук, ни головы!
; Калиса Михайловна?! Я же вам оставила указание устроить прибывших из Москвы товарищей в райкомовский номер?! – со слезою в голосе обратилась она к одной из «девочек». - Нельзя же быть такой рассеянной. Ещё раз случится подобное,… ей Богу пеняйте на себя!
- Надеюсь, теперь недоразумение исчерпано? – с располагающей улыбкой поинтересовалась директриса.
- При одном условии, - хмуро ответил Пидякин, ещё раз оглядев согбенную фигуру защитника Родины, - что вы сейчас изыщите для участника Великой Отечественной Войны место не в коридоре, то есть по-собачьи, а по-людски!
Улыбка сползла с её лица и заодно смыла всё нарочитое добросердечие.
- У меня нет для него места, по крайней мере, сейчас, – отчеканила она.
Пидякин, пробежав глазами по ленточкам наград Героя войны и увидев медаль «За оборону Москвы», ответил ей так
- Мадам! Когда немец за три месяца допёр до нашей Москвы, у этого бойца место было только в снегу, в промороженном окопе, где-нибудь под Наро – Фоминском. Там, к примеру, на последних рубежа перед нашей столицей среди других костьми полегла героическая 201 латышская стрелковая дивизия, затем три года с лишним он с боями шёл до Берлина, а потому в своей стране у него есть пожизненное право на тепло и уют!
– Кстати как ваша фамилия, товарищ? – обратился Пидякин к ветерану Войны.
– Пальшис!
– Вот видите, мадам, как в наших душах уютно обитает мерзость. Мы даже её уже не замечаем!
– Извините, пожалуйста, а на что вы намекаете?
И её лице передёрнулось сдержанной враждебностью.
– Я не намекаю, а говорю открытым текстом для тех, кто её обрёл, что любовь к Родине это не общественная обязанность, а личный долг каждого гражданина. Если же, мадам, вас не интересует ваша работа, тогда… не взыщите...
– Но у меня и, правда, нет мест! – уже плаксиво заявила директриса.
– Это ваши проблемы, мадам, и не мне вас учить, однако хочу вам напомнить, что при оформлении гостиничного номера рядовой гражданин нашего государства всегда даёт подписку, что готов освободить его по первому требованию администрации гостиницы. Вот им и воспользуйтесь. Уверен, что среди ваших мукомолов или кого там, вряд ли есть ещё кавалер орденов «Красного Знамени», «Красной звезды», «Славы» двух степеней и медали «За Отвагу». Хочу также обратить ваше внимание и на хамоватое поведение ваших милых «девочек»...
Когда «девочка» Клава вносила данные в карточку гостя, то, поджав губки «куриной попкой», поинтересовалась у Пидякина, какую национальность ей следует внести в графу, поскольку в документах она не была указана.
– Пишите, - печенег
– А у вас какая, - хмуро обратилась она к Мирсадёрову и тот, подморгнув своему начальнику, ответил:
- Половец! Половец я.
– Какие странные национальности? - подозрительно удивилась «девочка» Клава, - о таких первый раз в жизни слышу!
– Не беспокойтесь, всё ещё впереди. Вот у вас, к примеру, сколько детей? - со сдержанной ухмылкой поинтересовался Пидякин.
– Одна дочка!
– Вот видите, милая, а у товарища половца их уже трое, так что привыкайте!
Она, не поняв к чему ей эти сведения, только неопределённо пожала плечами и ничего не ответила…

Без пяти минут час московские оперсоты прибыли в кабинет Кипарисова.
- Присаживайтесь, - предложил он, - я вас слушаю.
Капитан Пидякин понял, что рассчитывать на поддержку Кипарисова можно только при условии, если они всем своим видом покажут ему своё уважение. Поэтому обстоятельно рассказал, что по оперативным данным в Юрьев – Польский мог заявиться один из участников проходящего в Москве Конгресса гражданин Испании по фамилии Агиляр. Много лет назад он здесь работал учителем, затем по неясным для них причинам был депортирован в Испанию.
– И что он тут забыл? – холодно поинтересовался Мардарий. - Это, во-первых. Даже если он и прибыл сюда, то, как вы собираетесь его разыскать? Это, во-вторых.
- У нас есть его фотокарточка, - встрял в разговор лейтенант Мирсадёров. – И ещё нам известно, что здесь он жил в 1942 году со своею мамашей, которая была изобличена в шпионаже. Поэтому нам бы хотелось ознакомиться с материалами того следствия, если за давностью времени их ещё не уничтожили. В Москве их нет, точнее почти нет.
– Мы ничего не уничтожаем и храним в соответствии с правилами, в которых, как вы знаете, есть свои исключения, - назидательно сообщил подполковник Кипарисов
– Как я понял из ваших слов, - продолжил он, - московские оперы просрали фигуранта Агиляра?! Не ошибаюсь?
– Да, упустили щуку в реку, - со вздохом поддакнул ему Пидякин. – Фигурант оказался профессионалом. Кажется, что в Москве среди членов Конгресса, обозначился его подельник некто Васко Москозо, но им занимаются московские товарищи!
– Да это и дураку понятно - других на московские Конгрессы не шлют.
- Так что вы нам посоветуете, товарищ подполковник? – уже нижайше обратился Пидякин к Кипарисову, чем и признал его верховенство.
Кипарисов задумался, достал сигареты угостил ими своих гостей и сам закурил. Всё это время он размышлял над тем, как ему быть. Если в его епархию залетела серьёзная птица, то при благополучном исходе он мог бы получить ещё одну звёздочку на погоны и стать полковником. Но вопрос – захочет ли Москва учесть его вклад в эту операцию? Или ему уготована роль подсобника? А то и более того – в случае её провала и вовсе списать на его счёт. Конечно, прибывшие коллеги по сыску тоже мелкие сошки, и, как только запахнет шашлыком, их турнут от стола с благами. В лучшем случае к празднику отметят грамотами, а о его помощи и не вспомнят. Так есть ли смысл так уж выламываться, тем более, не известно прибыл ли на самом деле в Юрьев – Польский господин Агиляр или нет?
- Для начала следует выяснить, есть ли у него в нашем городе люди, которые его могут знать, - прервав молчание, порекомендовал Кипарисов. - Это раз! Потом уточнить по документам, которые наверняка сохранились в городском архиве, с кем имела дело его мать в период её работы хирургом в госпитале. Это два. В помощь могу рекомендовать моего заместителя, весьма осведомлённого в сыскной работе сотрудника майора Авдея Дрипова.
– Большое спасибо, товарищ подполковник. Нам ещё в Комитете намекнули, что без вашего опыта нам не обойтись, – соврал Пидякин.
«Так я вам и поверил!» – подумал про себя Кипарисов, вспомнив, как завернули его представление к ордену «Дружба народов», – а сам сказал с располагающей улыбкой:
- Теперь давайте познакомимся – я Мардарий Петрович!
– А я Леонид Ильич – ответил Пидякин.
– Я Баялды Серверович, - сообщил Мирсадёров.
- Вот и хорошо!..
В это время зазвонил телефон. Взяв трубку, Кипарисов внимательно слушал, а когда её положил, в задумчивости произнёс:
– Только этого нам с вами не хватало. В общем, не знаю, что и сказать…
После напряжённой паузы, когда на его лице проиграла, согласно методике Станиславского, вся палитра огорчительных чувств, нужных для этого момента, он ответил:
- Боюсь, что наша птичка уже улетела. А вот куда, не знаю. Сейчас мне сообщили, что вчера вечером на вокзале, в момент прибытия пассажирского поезд Кинешма – Москва, неизвестный гражданин устроил подозрительную драку с сержантом железнодорожной милиции. При попытке его арестовать оказал яростное сопротивление, в результате которого сержант серьёзно пострадал лицом и ногами. Возможно, была стрельба, и даже поножовщина. Это странно. Я очень сомневаюсь, чтобы наш местный хулиган или какая пьянь связались бы с вооружённым милиционером. Тем более на вокзале! Значит, не всё так просто. Расследование ведёт линейный Отдел МВД, начальник майор Кряквин. Не знаю, что они там накопали. Но на мой характер, я бы не очень доверял этим мудакам. Свидетели наверняка есть. Попробуйте их сами по шерстить. Будет нужна помощь – мы к вашим услугам.…

В линейном отделе МВД им показали материалы следствия, проведённого на скорую руку. Обращало на себя внимание не только скудное число свидетелей буйной драки с возможным фатальным исходом, но и их показания. Они не только не сходились, но были какие-то странные. Одним словом, какая-то формальная отсебятина: вроде той, когда на вопрос, что произошло с кораблём, отвечают – утонул, а люди захлебнулись.
Полезным был один факт, но тоже странный – преступника в поезде, на перегоне Юрьев – Бавлены, не обнаружили. На вопрос капитана Пидякина, куда он мог исчезнуть следователь линейного Отдела Савелий Кряквин, пожав плечами, ответил:
- Думаю, что он ловко сбёг и теперь мышью затаился в городе. Это точно!
- Будет ли Отдел при таком скудном материале открывать уголовное дело или спишет это на обычную вокзальную драку? - спросил он следователя
Кряквин, почесав лысину со вздохом ответил:
- Да хрен его знает. Материала, считай, с гулькин нос...

- С такими каши не сваришь, - сказал Мирсадёров своему начальнику, когда они отправились на вокзал узнать, что же на самом деле произошло…
Первой, с кем они побеседовали, была дежурная по вокзалу Фаина Подсебякина, которая дежурила в тот день, когда сорвавшегося со ступенек милиционера покалечило о перрон, и она по телефону организовала приезд кареты скорой помощи.
– Слава Богу, что руки - ноги колёсами не отхватило, – резюмировала она. - Кровью бы изошел, прежде чем до больницы довезли.
Но никакой драки она не видела. А то, что сержант Поповский с Ганиевым были под этим делом, и она щёлкнула себе под щёку, так это и так понятно, если они как полоумные бегали по перрону и осыпая всех матерщиной. Сержант Поповский меня чуть на землю не опрокинул. Хорошо, за дверь успела вцепиться, как в мать родную. А вот служебную фуражку дежурного по вокзалу своими копытами изгадил, говнюк, – пожаловалась она. - А её, между прочим, выдают на вокзал один раз на пять лет. Вот посмотрите, что он с ней сделал?
Она подошла к вешалке и сняла фуражку с алым продавленным верхом.
– Видите, даже козырёк помял, распердяй. Как не чистила, а масляное пятно от ботинка на сукне так и осталось!
– Бензином не пробовали? – сердобольно посоветовал Баялды Мирсадёров.
– Пробовала! От него ещё больше пятно расползлось. Знать пыль всосалась. А если железнодорожная инспекция нагрянет? То как?! Выйти в ней – так это срамота. Скажут, на вокзале нет чувства ответственности. А нам это надо?
- Это верно, - заметил Мирсадёров. – Я помню, тоже был случай, когда в нашу часть прибыли инспекторы, и получилось так, что генерал после дружеского обеда, у казармы на скамейке забыл свою фуражку, так в неё кто-то незаметно подложили тухлое яйцо, и когда её …
Он не успел докончить свою историю, как капитан его прервал и продолжил допрос дежурной.
- На ваш взгляд, не было ли на этой неделе ещё чего-то необычного?
Она задумалась.
- Пожалуй, было, хотя…
И она рассказала о мужчине, которому захотелось позвякать в станционный колокол.
- Мне показалось это странным. Сколько лет весит и никто его не касается, а тут на тебе. Вроде мужик в возрасте, а никой внутренней дисциплины. И по весне тоже на перроне побывал любитель колокольного звона. Я ему об инструкции, что нельзя звонить, а он мне начал в глаза тыкать, что я станционный колокол не натираю зубным порошком для блеска. А почему я должна его натирать, если мне за него не плотют? А он мне в ответ – разве за всё надо платить?! А потом разошёлся. Разошёлся. По его представлению получалось, что раз мы в подъездах гадим, сиденья в автобусах режем ножиками, телефонные будки громим или в них мочимся, то за это я тоже должна платить? Дурак какой-то! Я что ли это всё делаю? – в возмущении закончила она и, чтобы показать всю глупость претензий добавила:
- А потом у нас в городе и автобусов-то нет. А телефон только на почте. А в бараках какие подъезды? И причём тут натирка колокола? Дурак какой-то.
Пидякин, терпеливо выслушав её обиды, напоследок спросил:
– А вам не показалось, что по весне и сейчас, это мог быть один и тот же гражданин?
Дежурная, уловив к своей персоне государственный интерес, ответственно задумалась. На её лице отразилась борьба сомнений. После её окончания она осторожно заявила:
- Думается, что физиономия и, вправду, одна и та же, а вот одежда разная. У того были чёрные полуботинки, а этот в заграничных, в дырчатых.
- А вы не скажите, кто бы мог быть ещё свидетелем драки с сержантом?
– Вы знаете, всё же драки не было, в этом я уверена. Кого-то искали, ловили. Это правда. Был галдёж на перроне, мат пере мат тоже был. Тот, кого искали, думается, уехал на поезде, а сержант Поповский неизвестно почему сорвался со ступенек вагона, но, слава Богу, душу ему пока не отдал, а только знатно хряснулся головою об перрон. Может, ногу-руку сломал, зубы выбил или ещё что. Того не знаю. А то бы кровищи! У нас как-то зарезало сцепщика вагонов, такая жуть. Лежит на рельсах, тело белое, белое как мел, потому что вся кровь с цедилась в песок между шпал…
Пидякин понял, что трагическое происшествие, по причине отсутствия техники безопасности на работе, травмировало её женскую душу и, чтобы прекратить живописание результатов работы смерти, которые его тоже немного покоробили, спросил:
- Скажите, а кто ещё мог это видеть?
– Зарезанного сцепщика что ли?
– Да нет! То, что произошло на перроне?
– Может быть буфетчица Манька Кидалова, если это происходило в зале вокзала. Потом станционная рабочая Курзенкова. Она в это время прибирает перрон…
Рабочую перрона Курзенкову нашли быстро. К ней были те же два вопроса. Первый, - что ей показалось странным на этой неделе? И она сообщила, что на днях с поездом Москва – Кинешма приехал учитель. Какое-то время по прибытии сиживал на вокзальной скамейке. Из разговора с ним узнала, что ему захотелось встретить своих друзей, которых не видел боле тридцати лет. С виду очень вежливый человек.
- Вы с ним разговаривали? - уточнил Пидякин.
- Ну да.
- И о чём?
- Говорили с ним о кладбище, о воровстве, пьянстве и ещё о том, что русскому мужику почему то не живётся на своей земле.
На второй вопрос о происшествии, она ответила так: дежурные милиционеры Поповский и Медоносов ловили какого-то человека.
- Судя по всему, ; уточнила она, ; они были в поддатом состоянии, потому что сержант Поповских с криком «я тебя педик сейчас урою», потом вдруг вцепился в поручни вагона, закричал, что он поехал в Бавлены и тут же с жутким воплем сорвался со ступеньки.
; А кто такой педик? ; осторожно поинтересовался Пидякин.
; Я думаю, это студент ивановского Пединститута. Моя свекровь, учительница, если видит прибывшую со станции молодёжь, всегда говорит: а вот и педики на практику пожаловали! Вот только зачем этот педик поехал в Москву, а не в Иваново? Каникулы-то уже окончились. Вот что странно. Но, слава Богу, мент удачно сверзился с подножки - по нему вагоны не проехали. Считай, везло мужику, а вот кого он хотел урыть, и зачем его понесло в Бавлены, я так и не поняла. Вот такая у нас милиция! – подытожила Мария Курзенкова…
Буфетчица Кидалова из необычного вспомнила, что в тот вечер, до прихода поезда Кинешма-Москва, один гражданин расплатился за бутылку нарзана новой десяткой и, что удивительно, забыл взять большую сдачу, потом подсел поближе к музыкантам, чтобы их послушать. Что было дальше, она не запомнила, но всё же ей кажется, что драки как таковой в зале ожидания не было, но матерные выкрики милиционеров на платформе она слышала. Это правда. Вот и всё. Она всё ждала, когда этот гражданин придёт за сдачей, но то ли он забыл о ней, то ли уехал с поездом. Деньги она может хоть сейчас вернуть, но только под расписку. Кто знает, а вдруг вернётся.
- Не густо, - заметил капитан Пидякин.
– Чем богаты, тем и рады, – обидчиво поджав губки, ответила Кидалова.
– Спасибо и за это, – ответил Боялды Серверович и на прощание зачем-то ей доверительно подмигнул…
- Остаётся допросить милиционеров, которые дежурили в тот день, - тяжело вздохнув, сказал Пидякин, когда они покинули буфет. – Только боюсь, если всё произошло по пьянке, они будут темнить, а то и хуже - начнут врать. Нужно применить эффект неожиданности. Да, да – именно неожиданности…
Милицейская комната была при вокзале, из её окна были видны часть платформы, станционный туалет, помеченный по белой мелованной стене огромными синего цвета буквами «М» и «Ж» и камера хранения вещей, около которой стояли люди, ожидая, её открытия.
За столом, чуть развалившись, сидел милиционер - молодой кудлатый парень в чине младшего сержанта и, позёвывая, листал иллюстрированный журнал. Увидев вошедших граждан, зыркнул по ним глазами, отложил журнал в сторону и теперь ждал вопроса. И он последовал в виде удостоверения капитана КГБ Пидякина, который молча всучил его милиционеру. Тот хотел встать, но капитан успокоил:
- Сидите! У нас к вам будет несколько вопросов и в зависимости от того, как вы на них ответите, мы и решим вашу судьбу. А результат нам нужен позарез, любой ценой. Вы понимаете, что я имею в виду? – с места в карьер начал Пидякин.
- Баялды Серверович, прошу вас, присаживайтесь за стол.
Милиционер встревожился от такого натиска да ещё с намёком на угрозу в присутствии какого-то Баялды Серверовича.
Лейтенант Мирасадёров присел к столу, достал из своей папки лист бумаги, шариковую ручку и, уставившись в милиционера пристальным взглядом кобры готовой к броску, приготовился записывать его показания.
Распахнулась дверь и на пороге с бутылками пива в обеих руках, появился милиционер, который, не обращая внимания на двух посетителей в мятых пиджаках, весело по-домашнему сообщил своему сослуживцу:
- Радуйся, сорока-белобока!!! Московское-жигулёвское из вагона-ресторана! Манька Кидалова из своей спец заначки выдала!
Но, увидев тревогу на лице сослуживца, малость осёкся, а когда гражданин в штатском, повернувшись к нему лицом, сообщил, что они сотрудники КГБ, а потом предложил ему пока выйти в коридор и там подождать вызова, то и вовсе притих. Но, вспомнив, что на своих погонах он носит лычки сержанта, всё же обеспокоено поинтересовался:
- А в чём дело?
– Когда надо объясним, а пока ждите. Офицер Баялды Мирасадёров вас непременно вызовет на допрос. Не вздумайте покидать коридор!
Когда за ним закрылась дверь, капитан Пидякин приступил к допросу милиционера Сороки…
Надо заметить, что на этот счёт элитные сотрудники КГБ имели специальную выучку, которую они должны были применять при допросах. Понятно, что в основе её лежала всё та же теория театрального лицедейства, так восхитительно разработанная всемирно известным театральным режиссёром Константином Станиславским. Поэтому его методы, в своё время, были творчески приспособлены для следственной работы в системе государственной безопасности. По слухам, даже существовал учебник для  курсантов Академии КГБ: «Роль психодинамических эффектов в процессе дознания истины». Вроде под редакцией самого Генерального прокурора СССР А.Я. Вышинского большого любителя расстрелов политических оппонентов и шпионов.
Автор сего повествования в руках его не держал, но ему посчастливилось о нём услышать из уст комиссованного по состоянию здоровья одного сотрудника КГБ, который всю дорогу от Москвы до Владивостока, а это десять суток пути, с помощью своего лица и рук демонстрировал отдельные главы этого опуса. Он так подробно описывал театральные приёмы, используемые в процессе дознания, что не было сомнения - он автор или соавтор этого великолепного, возможно, красочно изданного рабочего пособия. По его мнению, этот труд, изложенный на четырёхстах страницах с прекрасными цветными иллюстрациями, мог заткнуть за пояс все американские «детекторы лжи». Оно и понятно, утверждал комиссованный кэгэбист, как не обвешивай обвиняемого проводами и всякого рода датчиками, а всё будет не в жилу в сравнение с гримасой следователя, вселяющего в человека ощущения, что одно лживое слово, и он уже не жилец на этом свете.
Поэтому в книге детально рассмотрено влияние на психику подследственного таких человеческих действий как-то: длина пауз при допросе, удивлённое вскидывание бровей следователем, специфическое покачивание головою. Создание на лице усталости или нервного оживления, переходящего в радость за судьбу подследственного. Потом задумчивое почёсывание переносицы или мочки уха, нежное или задумчивое поглаживание кулака, будто им только что хряснули по чему-то костистому. Игра желваками скул, усиленное болезненной гримасой, включая косоротую улыбку и прочее, прочее. И если эти элементы дознания, используемые по отдельности, могли пройти мимо внимания переполошённого подследственного, то при их энергичной комбинации они уже обладали оглушающим эффектом.
Также имело значение и звуковое оформление процесса дознания, например, тяжёлый вздох разочарования, легкое посвистывание, напоминающее полёт пули мимо уха обвиняемого, недоуменное цыканье зубом и другие творческие приёмы вроде очень правдоподобного воспроизведения пальцами щелчка осечки револьвера, любимого оружия чекистов системы «наган» в работе советского следователя.
Рассматривался целый сонм улыбок, усмешек, поджимания губ, как необходимый инструмент при дознании, что и оттачивалось с помощью каждодневной тренировки мышц лица перед зеркалом.
Отставник сообщил, что именно «улыбки» в комбинации с нервным подёргиванием мышц лица труднее всего усваивались курсантами, хотя для натуральной демонстрации гримас в качестве преподавателей приглашались в академию даже ведущие мимы страны.
Было интересно вживую увидеть хотя бы некоторые элементы этой монографии. И это произошло. Попутчик, как-то вернувшись из вагона-ресторана в лёгком подпитии, и вспоминая боевые деньки 1937, а потом 1945 - 1953 годов, продемонстрировал всё, что в присутствие детей допускала этика плацкартного вагона. Дети ничего, не понимая, заморожено глядели на дядю, у которого, то дергалось лицо, то вскидывались руки и выпучивались глаза.
Автор этого повествования считает своим долгом сообщить, что отставник, войдя в творческий раж, доставил истинное развлечение для пассажиров уже притомлённых недельным пребыванием в плацкартном вагоне Москва – Владивосток…
У читателя может сложиться впечатление, что автор впаривает ему какую-то туфту. Но это не так. Роль дознавателя, вооружённого знаниями этой научной разработки, взял на себя комиссованный специалист КГБ, а роль подследственного диссидента – предателя родины, который как бы за магнитофон «Юность» бессовестно продал некий государственный технический секрет на тот момент дружественному Китаю, исполнял автор настоящего повествования…
Известие о подобном театральном зрелище вскорости распространилось по другим вагонам. Оттуда даже начали приходить ходоки с просьбой показать наши театральные штучки – дрючки, намекая, что они даже готовы щедро оплатить такое представление в вагон-ресторане…
Ознакомление автора с приёмами психодинамизма окончилось очень прозаически. Подъезжая к городу Биробиджану, комиссованный кэгэбешник с улыбкой представился якобы артистом местного театра, похвалил автора, то есть меня, за ловкие и лаконичные ответы на провокационные вопросы и, протягивая на прощание руку, лукаво улыбнувшись, сказал:
; Но учите, дорогой, всё, что я показывал, к сожалению, это только мой горький опыт…
Было этому и продолжение. Не доезжая до Хабаровска, в поезд подсели два обходительных гражданина, которые пытались с помощью зрителей составить словесный портрет этого «артиста», а за одно и меня. Также пытались выяснить, была ли у него эта книжка для спец пользования с грифом «Секретно», содержание которой он лично иллюстрировал своими ужимками. Одни из очевидцев сообщили, что какая-то толстая книга при нём была, другие ничего не видели, но высказали предположения, что, покидая вагон в Биробиджане, он мог её спрятать на своём животе.
Подсевшие в вагон пассажиры, оказались сотрудниками КГБ. Переписав паспортные данные пассажиров вагона, удалились, предупредив их, что поезд идёт вдоль китайской границы, а потому всем наглухо закрыть окна, а по прибытию во Владивосток их встретят на вокзале сотрудники Управления КГБ для последующих с ними бесед. Чтобы не испортить себе и своим детям биографию, ни в коем случае до Владивостока вагон не покидать. Услышав это, автор понял, что своим участием в демонстрации секретного манускрипта, он втянул не только себя, но и неповинных пассажиров поезда, в хрен знает в какую тюрю. Пока сотрудники шастали по вагонам, создавая портрет «ассистента», то есть меня, я, на всякий случай (бережённого Бог бережёт!) днём укрывался в туалетах, а ночью, когда все спали, открыл дверь вагона своим вагонным ключом и сошёл на станции Котиково. Она в двух шагах от китайской границы, и пешкодралом вернулся во Владивосток.
К сожалению, я не мог наблюдать, как за час до прибытия  поезда на вокзальную площадь Владивостока заявилась милиция, которая взяла под охрану вокзальную территорию. Кто-то даже высказал сумасшедшую идею, что прибывает не много ни мала Первый секретарь КПСС который со своими помощниками решил лично ознакомиться с жизненными проблемами населения от Мурманска до Владивостока.
Но всё оказалось проще: сначала в трёх, а затем ещё в двух автобусах под милицейской охраной увозили в Органы на беседу пассажиров вагона № 13 и частично №7 поезда Москва ; Владивосток. Автор в очередной раз убедился в народной мудрости, что «бережёного ; Бог бережёт», и, покупая железнодорожный билет, следует помнить, что цифра вагона 13, а также 7 не всегда содействуют удаче…
;У нас к вам один вопрос, на который мы ждём исчерпывающего ответа, – обратился Пидякин к младшему сержанту, пристально глядя в его нервно бегающие глаза. - Что произошло на перроне вокзала в минувшую пятницу вечером?
Младший сержант Сорока, прижатый холодным взглядом лейтенанта Баялды Мирсадёрова, который уже держал шариковую ручку готовую к записи, промямлил, что он ничего не видел.
– Как так?! – лениво удивился капитан Пидякин, и на его лицо наползла тень глубокой подозрительности, которая мгновенно усилилась прищуром глаз и цыканьем зубом. – Вы же были на своём боевом посту! Вашего командира, что называется, размазывают по перрону, а вы, едрёноть, ничего не видели?! Хорош оперативник, вашу мать!
– Меня не было на месте происшествия.
 – И где же это вы, мой дорогой, были в момент вашего дежурства?! – ласково спросил Пидякин, сдобрив вопрос косорылой улыбкой острого недоверия.
Тонкий психоаналитик без труда прочел бы на лице капитана следующее – где же вы шатались едрит твою мать!
Но младший сержант был простым парнем и не изучал малопонятные науки, а потому ответил так:
- В сортире, товарищ капитан!
- И долго же вы там сидели, если не видели и не слышали, как вашего командира мордовали на перроне?! Надеюсь, он издавал звуки борьбы?
Капитан вонзил свой взгляд в Сороку, судорога недовольства коснулась нижней части лица Пидякина, которая чуть выдвинулась вперёд, хищно обнажив зубы, при этом он вызывающе громко цыкнул зубом, как бы этим сняв предохранитель пистолета.
- Долго! – простодушно подтвердил Сорока. – В обед меня угостили грибками свежего посола. Знать, с них меня и пронесло, хорошо, что не было рвоты. Только поносом гвоздило.
- Ну, а потом, когда отсиделись в сортире, что видели?
- Чего видел? То же, что и все.
– Хорошо! А что видели все?
– Что хотели, то и видели!
– А вы сержант, что хотели видеть?! – уже раздражённо спросил капитан, формируя на лице опасную недоброжелательность, переходящую в озлобленность, усиленную специфическим оскалом, сдобренным отработанным нервным тиком щеки.
– Чего? Чего? У меня опять схватило живот, и я на всякий случай далеко от туалета не отходил …
- А кто может подтвердить, что вы там были?!
– Да забегал в туалет один гражданин, по этой же причине, но я запомнил только его ботинки и мощную струю. Видать мужик натерпелся.
- Какую такую струю?!
– Да мочи.
–Чёрт знает что, – возмутился Пидякин, понимая, что от сержанта пользы как от козла молока.
– А кто ещё был на платформе кроме покалеченного сержанта? Как его…Поповский?
– Ну да! Был ещё рядовой Медоносов. Его пост около локомотива, в начале платформы, рядом с камерой хранения. Он вас дожидается в коридоре. Позвать?
– Позови.
По тому, как споро Сорока метнулся исполнять его просьбу, капитану показалось, что никаких грибков не было, а всё сказанное враньё.
В комнату опасливо вошёл сержант милиции Медоносов.
– Присаживайтесь! – лениво сообщил капитан, и его лицо осветилось тёплой отеческой улыбкой. От его глаз разбежались лучистые морщинки радости встречи. - Попрошу вас ответить на ряд наших вопросов. Если будете темнить или изворачиваться, а ещё хуже того – врать, тогда пеняйте на себя. Вы меня хорошо поняли?! Повторить или не надо?
 После этих слов жизнерадостная улыбка сползла с лица капитана, как радость с лица покойника, и теперь рядовой Медоносов увидел тяжёлый как свинец, немигающий взгляд кэгэбешника. При этом чуть выдвинутая вперёд челюсть придала лицу несколько свирепый вид бульдога, готового вцепиться в горло. Столь резкий переход (фактор контраста!) озадачил милиционера настолько, что когда сотрудник КГБ выхватил из своего загашника как пистолет свою коронную репризу, а именно, два кулака упёртые в стол, тяжёлый взгляд, легкое подёргивание щекою и голос с таинственной хрипотцою, не обещающий ничего хорошего играющие на лице желваки, тот испустил тяжёлый дух.
Для кого как, а для капитана Пидякина это было высшей наградой его профессионализму. После этого подследственный со всеми потрохами уже был его…
- Мы хотим, наконец, понять, что за ЧП произошло, когда был покалечен ваш начальник? А, как утверждает сержант Сорока, вы всё видели?! Или не так?! Или я ошибаюсь?! А если ошибаюсь, то поправьте меня, наконец, - нервно заявил Пидякин, уже сжав свои узкие губы, и как бы в нетерпении слегка ударил кулаком по столу. 
– Я не всё видел, потому что мой пост был около локомотива, - несколько испуганно начал Медоносов. – Когда началась посадка на поезд Кинешма – Москва из зала вокзала выбежал сержант Поповский и с криком «блокируй перрон сейчас будем брать эту суку», стал метаться по платформе. Это я слышал!
– Он что, был пьян?
– Да нет, если малость. Мне показалось, что он хотел кого-то обезоружить.
– А ещё что вам показалось?! - с недовольной интонацией поинтересовался Пидякин, и на его лице уже энергично заиграли желваки. – Вы рассмотрели преступника, которого преследовал старший сержант Поповский?
- Не очень.
– Что значит не очень?
- Так на платформе было много пассажиров, поди, разберись, кого надо блокировать. Бегал-то один сержант Вася, а потом он кинулся на подножку вагона, в которую вцепился какой-то безбилетник и закричал, что он поехал в Бавлены. А вот зачем, не сказал. Мне подумалось, что он хотел ссадить этого «зайца», ну и...
- Это какой такой Вася? – оживился капитан.
– Да сержант Поповский!
- И что же?!
- Знать, в спешке сорвался с подножки вагона и, слава Богу, что его не затянуло под колёса, а то бы ему была хана!
– А какие были ваши действия, когда Вася Поповский сорвался с подножки вагона, ловя «зайца»? И потом разве это в вашей обязанности снимать с поездов безбилетников?
– Вот и мне показалось это странным! Василий человек вдумчивый и никогда не рискует. А тогда его, видать, чёрт надоумил, – ответил милиционер и жалобно посмотрел на Пидякина.
- А Василий-то, что говорит? – набравшись храбрости, поинтересовался Медоносов
- Пока ничего, не может. Весь в бинтах. Его лицо о перрон капитально покалечило, зубы выбило. Ещё повезло, что челюсть не раздробило, а только сломало в трёх местах, пока ни пить, не есть только через трубку. И что дальше?
- По инструкции мне следовало преследовать этого человека. Я прыгнул на ступеньку вагона и стал смотреть, где тот мог прицепиться. Но было темно, а потом уже было не до него. Висеть на подножке до станции «Бавлены», товарищ капитан, тут нужна сноровка, а у меня, её нет. Хорошо проводница меня увидела, а когда я похлопал по кобуре, правда, пустой она меня впустила в вагон. Потом до самого Кольчугино я опрашивал проводников поезда, не впускали они кого в вагон. Этого не было. Думаю, что этот тип или на перегоне сорвался и погиб, или успел соскочить с подножки и теперь кантуется где-то в городе.
«Странно, - подумал про себя Пидякин, - ринуться за бандитом или точнее разыскиваемым фигурантом в одиночку и без оружия, это нужно быть без царя в голове».
Теперь он с интересом разглядывал милиционера Медоносова, которому нельзя было отказать в храбрости. И капитан ему улыбнулся, как улыбается всякий нормальный человек при виде чего-то достойного. К примеру, у автобусной остановки стоит урна для мусора, прошёл молодец и отточенным приёмом ай-ки-до её опрокинул, а другой человек не побрезговал, поставил её на место, люди, видящие это, улыбнулись. Значит, ещё осталась, пусть маленькая, но надежда на лучшие времена, …
И тогда он спросил Медоносова:
- Как ваше имя и отчество?
– Николай Александрович. А что? - с испугом вопросил Медоносов.
– Да так. И как же вы Николай Александрович без оружия решили преследовать этого преступника, который наверняка был вооружён и очень опасен?
- Это же моя работа, а если боишься, - за неё не берись. ; А потом по ходу дела что-нибудь придумал бы.
– Вот когда из таких волкодавов будет состоять наша милиция, в стране будет порядок. Только… когда это будет? - задумчиво сказал капитан Пидякин, пожимая на прощание руку милиционеру Николаю Медоносову. И они отправились обратно к Кипарисову…
 
– Итак, вы правы, Мардарий Петрович, скорее всего птичка улетела, вырвалась из наших сетей, - констатировал Пидякин. - Сомнений нет. Остаётся узнать, к кому она прилетала. Не представляю, как это можно сделать даже с вашей помощью.
«Молодо-зелено», - подумал про себя Кипарисов.
– Это верно. Но, к сожалению, в нашем архиве нет даже копии допроса врача Агиляр – Окаёмовой как назло нет даже ни одной фамилии, хотя шпионаж в пользу Германии и испанского фашизма очевиден. Даже фамилия следователя НКВД отсутствует. Очень скудный материал. Но, возможно, кое-что осело в архиве в ивановском КГБ.
Пидякин сокрушённо покачал головою.
- Тогда наши возможности здесь исчерпаны.
- Не совсем, – дружески обнадёжил Кипарисов. – Слабая, но надежда есть - на моего зама Авдея Дрипова. У него прекрасная, буквально волчья память на имена, даты, адреса и многое другое, может, он, что и вспомнит…

 Когда майору Дрипову Мардарий Петрович объяснил задачу, тут Авдей и вспомнил. Но если честно, то не благодаря феноменальной волчьей памяти, достойной лучшего применения, а потому, что только два дня назад на базаре он встретился с ним, с бывшим капитаном НКВД, а потом и КГБ, пенсионером чекистом Зосимой Пендыриным, ныне живущим во здравии.
– Тебе, Авдей, цены нет! - восхитился Кипарисов. - Вот видите, Леонид Ильич, какие на периферии существуют уникумы? Сегодня уже поздно, а завтра, Авдей, с утра отправляйтесь на дом к Зосиме Исмагиловичу. Это наш последний могиканин, из того времени. Он может многое помнить…

Зосима Исмагилович за свою жизнь, работая в Органах сыска, начиная с двадцатых годов в ОГПУ, хорошо усвоил их основной уголовный девиз – лучше ты сегодня, а я завтра. В те годы кровавых бедствий и народной нищеты они чекисты, одетые в «чёрную кожу» рыцарей революции, по приказу вождей, упоённых своей силой и вседозволенностью, в страхе за свою власть курочили российский народ как хотели. Ощущение вседозволенности особенно щекотало нервы чекистам, когда те спускались, как в пещеру сказочного Али – Бабы, в личные подвалы когда-то шикарного московского магазина «Мюр и Мерилиз», а ныне в ГУМ – Государственный Универсальный Магазин города Москвы, который напротив Мавзолея. Куда и в царские-то времена народу в лаптях и в латаных поддёвках вход был заказан.
Когда он, Зосима, сын бедняка, одетый в эту «чёрную кожу», слывшую в народе чёртовой, оказался там, то понял, что Великая октябрьская революция это то, о чём даже не могли мечтать и его предки. Ибо таких промтоваров и снеди и всё почти бесплатно он не видел. А то, что рядом по улице шёл голодный народ, обобранный и разорённый Гражданскою войною и военным Коммунизмом, только усиливало в его глазах значимость Организации, членом которой он стал.
Однажды на заре молодости, присутствуя делегатом на Съезде сотрудников ОГПУ, он услышал вещие слова её создателя: Дзержинский возгласил: – «чекисты это меч нашей Революции, который не может затупиться в борьбе с её врагами». Зосима тогда правильно понял - Революция принадлежит не мешочникам, облепивших поезда как муравьи, не побирушкам или беспризорникам, которых она народила в немыслимом множестве, не и голодающим и умирающим крестьянам, которых она разорила до нитки, не инвалидам, вернувшимся с Империалистической и Гражданской войн, не нищим грамотеям-очкарикам и вовсе уже не попам, а им – «рыцарям Революции». Они её опора, и товарищ Дзержинский их защитник.
Ощущение своей Силы было столь прекрасным, что напрочь отвергло все сомнения. Отныне только чекисты были и прокурорами, и судьями, и всё в одном лице, точнее в их «нагане», прыгающем на их ляжках.
На всю жизнь он запомнил, как прибывшие в губернское ЧК Иваново – Вознесенска подручные Дзержинского, латыши Мартин Лацис и Якоб Петерсон заявили, что кто не с ними - тот враг, а для его уничтожения все средства хороши. И тем выдали чекистам индульгенцию на всю оставшуюся жизнь в их убойном ведомстве палачей. Иными словами, как шушукался народ – «не ищи палача, а ищи латыша!».
Больше ему не пришлось ни созерцать, ни слушать вождей «чёрного рыцарства», да в этом он и не видел надобности – установки были получены.
И вот теперь, когда над ним нависла тень топора, ему вдруг вспомнились вещие слова кузмадинского крестьянина, по воле Пендырина сгинувшего в колымских далях. Стоя у подножья колокольни, обречённой на уничтожение, тот сказал ему, - запомни, Пендырин, за всё злое, что ты сделал, придет время, когда тебе и смерть покажется радостью…
С этими мыслями Зосима Исмагилович и подошёл к окну, чтобы остатками чая полить столетник, и тут увидел, как по двору к крыльцу дома шёл Авдей Дрипов в сопровождении двух граждан в штатском, которых он видел в ресторане.
– Вот оно и пришло, - мелькнуло в его голове и ему стало плохо.
У него ещё хватило сил подойти к двери и защёлкнуть замок. Потом, преодолевая стремительно наступающую слабость, с трудом доковылял до кровати, и уже падающим на неё, в ярко вспыхнувшем солнечном свете его сознания, ему на прощание привиделся мальчик, который, распахнув руки и звонко смеясь, бежал с холма по цветущим одуванчикам к реке, где ждала его мама…
 
Дрипов постучал в дверь. Но ответа не было. На стук в коридор вышла Полина Акимовна и сообщила, что Зосимы Исмагиловича, видимо, нет, иначе дверь не была бы на замке.
Когда они вышли во двор, Авдей Дрипов посмотрел на часы и сказал своим спутникам:
- Зайдём после обеда.
Но и после обеда Пендырина не оказалось дома. Авдей, зная слабость бывшего наставника к выпивке, сделал предположение, что тот пьян. Действительно, подставив под окно полено, встал на него и заглянул через окно в комнату.
- Ну что там? – поинтересовался капитан Пидякин.
– В лёжку пьян. Пока не проспится, нам от него толка не будет.
Но и на следующее утро им не удалось достучаться. Из-за занавески было видно, что Зосима Исмагилович по-прежнему одетым лежал на кровати в той же позе.
- Надо звать участкового и вскрывать комнату, - хмуро сказал Авдей. – Никак опоздали?..
Так оно и оказалось. Когда в присутствии участкового и понятых, которыми были Полина Акимовна и приехавшая к ней племянница, они вошли в комнату, то поняли, что Зосима Исмагилович мёртв.
Авдей Дрипов подошёл к кровати, перевернул окоченевшего покойника на спину и какое-то время молча смотрел на лицо своего бывшего наставника. Его поразило то преображение, которым напоследок одарила смерть Зосиму Исмагиловича. Морщины его лица разгладились, отчего оно как бы помолодело. Даже нос, при жизни покрытый фиолетовыми прожилками от избытка употребления алкоголя, как-то посветлел. Казалось, что покойник видит хороший сон, отчего Авдею даже примерещился на его лице отблеск застывшей улыбки.
Для капитана Пидякина покойник был чужим человеком, точнее никаким, а потому он не предавался сантиментам, лишь профессионально окинув взглядом усопшего, обратил внимание на нагрудный карман его кителя. Ему показалось, что из него торчал уголок колоды карт. Подойдя ближе, он понял, что это была пачка денег и немалая, если учесть пенсию их владельца и убогость его жилья. Пидякин осторожно, будто стараясь его не разбудить, вытянул её из кармана.
– Откуда столько? Считай, зарплата больше, чем за год. Или я ошибаюсь? – философски вопросил Пидякин, обращаясь не столько к Дрипову, а к понятым. – У покойного есть родня?
– Нам не известно, - ответила Полина Акимовна. – Может и есть. Краем уха слышала про какую-то касимовскую племянницу Фёклу. Только она сюда никогда не заявлялась.
– Понятно, – ответил Пидякин.
Даже коробке из-под обуви, набитой замызганными деньгами, прошедшими базарную антисанитарию, московские гости не придали бы такого значения, как этим купюрам, которых ещё не касалась рука человека. И в самом деле, мало ли как за свою жизнь мог их накопить гражданин России? А от этих за версту тянуло тайной.
Пидякин, увидев часть сохранившейся банковскую упаковку, попросил лейтенанта Мирсадёрова тотчас переписать серию и номера некоторых купюр и о них незамедлительно сообщить в Москву.
Оставив покойника на попечение участкового, они отправились в Управление. По дороге Дрипов поинтересовался, что намерены дальше предпринять московские гости. Леонид Ильич не стал ничего скрывать и поделился своими соображениями:
- Уверен, майор, если и была здесь наша птичка, то уже улетела. А вот кого она навещала нам, пожалуй, не узнать. Единственная ниточка, которая может оказаться ложной, это серия и номера купюр, которыми, я не исключаю, наш фигурант мог одарить вашего усопшего пенсионера. Вопрос - за что?
- А может это деньги Фёклы, которая, к примеру, продала своё хозяйство в Касимове и с помощью дяди решила обосноваться здесь? – задал встречный вопрос Авдей.
– А на хрена ей менять шило на мыло? – резонно заметил Пидякин.
- А это не нам судить, – не менее резонно возразил Авдей. - Хотя бы за тем, что отсюда проще ездить в Москву за продуктами. А уж про ширпотреб не говорю, тут и дураку ясно.
– Может, оно и так, но в одном уверен, что эти деньги всё же странные и, возможно, ваш капитан не своею смертью почил. А потому к его вскрытию прошу отнестись серьёзно и результаты тотчас нам сообщить.
- А чем могут помочь номера купюр? – поинтересовался Авдей Дрипов, ещё не знакомый со всеми тонкостями контроля над иностранцами, разработанными в его Ведомстве.
- Да это просто. В центральном банке, на всякий случай, фиксируют на какие купюры та или иная зарубежная делегация меняет свои доллары. А у него, как его?
– Капитана Пендырина? - подсказал Дрипов.
– Без малого тысяча рублей да ещё в банковской упаковке. А это значит, кто-то обменял полторы тысячи долларов. Богатеи нашлись, едри иху мать!..
 
- Как успехи? – вопросил Кипарисов, когда они вошли в его кабинет.
- Не густо, – ответил Пидякин. – Если по существу, то ни каких. Фигурант то ли очень хитёр, то ли сюда не заявлялся и вовсе.
– А как же драка на вокзале?
– Так вроде её и не было.
– Ничего себе! Сержанта милиции покалечили, сейчас в больнице еле выхаживают, а вы говорите, что ничего не было?
– Это не я говорю, а все свидетели, даже дежурная по вокзалу.
- Чёрт знает что! – искренне возмутился Кипарисов.
- Есть, правда, одна необычность, – продолжил Пидякин и сделал паузу, как бы заранее подчёркивая значимость последующего. – Я думаю это сподручнее сообщить товарищу майору.
Авдей Дрипов, приняв пасс, уточнил:
;Сегодня утром мы обнаружили нашего заслуженного пенсионера Зосиму Исмагиловича мёртвым
- Что такое?!
-Пока не известно, но, скорее всего, сердце. У инсульта другие признаки. Обычно от удара синеют мочки ушей, а здесь этого нет. Возможно инфаркт.
Воцарилось молчание, подобающее такому моменту.
– Да…, - начал Кипарисов, - с каждым годом мы теряем своих бойцов, преданных защитников нашей Партии. Он был тем чекистом, на которых в тяжёлые минуты всегда опиралась Советская власть. Без таких людей вряд ли бы нам удалось осчастливить граждан нашей страны Социализмом с человеческим лицом. В этом я не сомневаюсь.
Помолчал, даже вышел из-за стола, подошёл к окну и проводил взглядом телегу, на которой погромыхивали металлические молочные фляги, потом сказал:
- Прошу, Авдей Петрович, принять участие в организации похорон нашего ветерана.
Он опять замолчал, подошёл к сейфу, откуда извлёк коробочку и папку. Снова сел за стол, надел очки и, пошелестев страницами, торжественно сообщил:
- Жаль, что наш товарищ не успел узнать, что неделю назад по распоряжению Комитета он, как один из первых чекистов нашей владимирской земли, награждён знаком «Почётный чекист»!
И, вспомнив личный упрёк Комитету, не удержался и добавил:
- Лучше поздно, чем никогда! Вот так-то! – и тяжело вздохнул.
Он раскрыл коробочку и достал пузатый значок серого металла, изображающий на фоне щита меч.
– Насколько мне известно, у него нет родни? Это так? – поинтересовался Кипарисов.
 – По документам вроде нет, хотя соседка нам сказала, что есть какая-то Фёкла, племянница, - ответил Авдей.
– Ну, это их дела. А вот его награды и заслуженный знак почётного чекиста, прошу передать вместе с его документами и наградами в городской исторический музей. Жители нашего города и области должны знать и гордиться биографиями своих героев.
Кипарисов замолчал, достал пачку сигарет и всех ими угостил. Лишь после этого проникновенно добавил:
 - Да, да! Гордиться!..
 - Мне бы хотелось позвонить в Москву, - неожиданно влез с вопросом лейтенант Боялды Мирсадёров, и тем некстати прервал дальнейшие печальные размышления Кипарисова.
– Конечно, конечно! – ответил тот, пододвигая ему телефонный аппарат.
И пока лейтенант по бумажке кому-то сообщал номера денежных купюр, все задумчиво курили, заполняя кабинет сизым дымом.
Наверное, Кипарисову следовало поинтересоваться этой странной цифирью, но он хорошо знал, коли, гости не хотят это сообщать, значит так надо. Да и Авдей Дрипов никогда поперёк батьки в пекло не лез, и к тому же ему захотелось поверить, что у покойного всё-таки была родная душа, племянница Фёкла, которая и переслала деньги своему одинокому дяде Зосиме…
Наконец, капитан Пидякин, докурив сигарету и раздавив окурок в пасти латунной пепельнице-лягушки индийского ширпотреба, сказал:
- Так что, Мардарий Петрович, сегодня вечерним поездом мы намерены отбыть в Москву. Спасибо вам за приём и помощь…
Подполковник Кипарисов, приняв в кресле вальяжную позу и добродушно улыбаясь, пожелал им счастливого пути, а как радушный хозяин посоветовал им до отхода поезда походить по городу.
– Наш город древний музей, - сказал он. - Вот только жалко, что какие-то недоумки из Правительства фактически вычеркнули его из туристического «Золотого кольца». Но те, кто понимает толк в истории, непременно сюда заявляются, хотя добраться до нас, на скорую руку сущая проблема.
– А что так? – полюбопытствовал Пидякин. 
– Да вот четвёртое десятилетие все денег не хватает на пять – шесть километров шоссейной дороги между Шепиловым и Загорьем. Сделай её – и путь на Суздаль открыт. До него отсюда рукою подать. Видать, наша русская старина нужна только народу, а не государству. Зато знаю, что на иную хренотень могут грохнуть аж миллиард рублей. Не говоря уже о том, какие денежки безвозвратно утекают за рубеж. Всё заграницу ублажаем своею сердобольностью. А они – если что, каждый раз нам свою жопу показывают. Дери иху мать! Конечно, Юрьев – Польский по своей древности не чета, к примеру, тому же Самарканду, где я работал, но по возрасту равен Москве, коли стоит на русской земле более восьмисот лет.
 Кипарисов обиженно замолчал, потом его губ коснулась улыбка.
- А хотите, я сейчас позвоню в краеведческий музей, и вам устроят небольшую экскурсию?
– А что, можно? - оживился Пидякин. – Времени у нас до вечера много. Если это вас не затруднит, то мы рады.
Кипарисов поднял трубку телефона и набрал номер.
– Можно пригласить к телефону товарища Пердикову?
Пока её подзывали, он успел своим гостям сообщить:
- Потрясающих исторических знаний старушенция. Несмотря на возраст шустра. Не раз в калошу сажала зарубежных всезнаек.
- Гесперида Бертрановна? Это я, Кипарисов! Не сделаете нам одолжение, не покажите моим московским гостям кое-что из истории нашего города, так чтобы вам было не в тягость?… Подойдёте?…. Ну и прекрасно! Очень вам признателен, Гесперида Бертрановна! Будьте здоровы, душечка!
Он положил трубку.
– Это наш бывший осведомитель. Немка по происхождению. Как её не смыло во время Войны в казахские пустыни, ума не приложу. Теперь заведующая нашим историческим раритетом.
Подполковник задумался, что согласно учению Константина Станиславского нашло отражение на его лице, и сообщил:
- А в восемнадцать ноль-ноль у гостиницы вас будет ждать моя машина, которая отвезёт вас на вокзал. Так что ещё раз всего вам доброго и счастливого пути.
И он, выйдя из-за стола, крепко пожал руки капитану Пидякину и лейтенанту Боялды Миросодёрову…
Этим же вечером московские оперсоты на поезде Кинешма – Москва отбыли в столицу

10

Утром следующего дня господин Карлос Артемио Агиляр, рассматривая в зеркало своё лицо, украшенное царапинами и фиолетовым фингалом под глазом, и приняв во внимание то усилие, с которым он поднялся с постели, преодолевая режущую боль в спине понял, что и речи не может быть об экскурсии ни в Таджикистан, ни в Питер, и вообще никуда. Он вслух высказал свое сожаление.
- Не огорчайся, как говорила моя мама, -заметила Мадлен, - судьба не любит тех, кто удачи и благодать хватает и тем и другим местом. ; К тому же, как посоветовал тебе твой учитель, за своё спасение ты ещё не поставил свечу перед ликом Христа. А то, что твоё каскадёрство обошлось благополучно, не твоя заслуга. Посчитай это подарком Судьбы и радуйся, что под твою голову не подвернулся булыжник. Тем более есть неотложное дело – найти Арсения Колокольцева. Судя по его визитке, профессора одного из Институтов Академии наук. На всякий случай, домой ему позвоним из уличного автомата, чтобы не наводить тень на плетень. Если что, - в понедельник заешь к нему в Институт. Адрес есть на его визитке.
Антон замолчал, подошёл к окну отодвинул штору и теперь смотрел на реку. По её серой воде плыла самоходная баржа, посреди которой стоял домик. Из него вышла женщина с тазом в руках и стала на верёвке развешивать стираное бельё. За её спиною проплывали кирпичные стены московского Кремля с рубиновыми звёздами на башнях, разномастные маковки храма Василия Блаженного, вся та суета и спешка просыпающегося большого города, к которому она не имела никакого отношения. И пока баржа медленно плыла мимо Замоскворечья, она успела развесить бельё и, ни разу не обернувшись на Кремль, вернулась в домик, захлопнув дверь. Эта молчаливая картина в это солнечное утро, почему-то задела его душу, а вот чем - он не мог понять. Продолжая рассматривать панораму, заметил:
- Знаешь, Мадлен, мне сейчас в голову пришла мысль по поводу слежки за нами. Может, её вообще и нет? Ты же видишь, какой раздрай маячит Советскому Союзу и чувствуется, он не за горами. И если что случится, первым падёт КГБ, и всё произойдёт наверняка по идиотски, то есть революционно, как в 1917 году и власть, как мне кажется, традиционно окажется в руках такой же жадной до личной благодати братии не чистой на руку.
– Почему ты так думаешь?
– Иначе и быть не может. За семьдесят лет своей власти с помощью ВЧК, ГПУ, НКВД, КГБ они полностью очистили страну от идейных конкурентов, да и вообще от порядочных граждан, окружив себя холуйством. Ты, надеюсь, не забыла, как в последние годы эта Организация под руководством разномастных Крючковых – Бочковых плотно «обслуживала» остатки инакомыслящих граждан России? Я уж не говорю, про её прошлые преступные дела, например, уничтожение  интеллигенции, и её учёных? Одного ГУЛАГА хватит, чтобы навечно предать создателей этой преступной Организации всенародной анафеме. Ведь её главной задачей всегда была всего лишь безопасность власти Партии с его Политбюро от народа, а вовсе не безопасность страны от внешних врагов, что для неё было делом вторичным. Достаточно вспомнить, как она бряцала военным Парадом 1941 года, а через три месяца отстреливалась под Москвой от фашистских танков музейными пушками образца 1871 года. Понятны и чудовищные людские потери в начале Великой Отечественной Войны, да и потом.
Конечно, в случае потрясения в стране вся эта шолупонь несомненно найдёт себе прибыльное дело даже на уровне криминала. Те же немногие из них понимают, что беда Советского Союза не в диссидентах - учёных, поэтах, писателях, журналистах или бардах вроде Владимира Высоцкого, Булата Окуджавы, Александра Галича и многих других с их обидными для Советской власти балладами, а в самой экономической системе, построенной на базе коммунистической диктатуры. Российская проблема в том, что её власть не желает понимать, что в современном демократическом Мире она с её принципами узаконенного беззакония и коррупции России нет места. Хотя, став демократической, она может быстро стать сильным и независимым государством не на словах, а на деле и, более того, привлекательным для экономики всего Мира.
– Это ты хорошо заметил. Только кто будет в этой заварушке отделять зерно от плевел? Не те ли распердяи, которых ты помянул? Кто?
Антон ничего не ответил. Из тех уже далёких лет его жизни вдруг всплыл майор Сухожилов, который конвоировал его в спец особняк КГБ, где ему судьба подарила встречу с Мадлен. Много раз в своих мыслях он возвращался к тому таинственному путешествию через Москву в Испанию, в котором майор на свой страх и риск снабдил его, молодого учителя, малопонятными указаниями, которые, возможно, спасли ему жизнь. Как бы ему хотелось встретиться с ним, чтобы понять, куда вела его дорога, не случись на его пути Авенира Павловича Сухожилова – майора КГБ. Если подумать, то много нехорошего придёт в голову. И самый простой и надёжный вариант – заслать в семью Гонсалесов – Агиляров вместо него своего агента, копию пятилетнего Антона, а соответственно его оригинал изучить и на всякий случай уничтожить…
Господин Агиляр с супругой, выйдя из гостиницы «Россия» и минуя Красную площадь, спустились к Охотному ряду, где около гостиницы «Москва» было несколько телефонных будок. Войдя в одну из них, он почувствовал, как неожиданно часто забилось его сердце.
– С чего это? – подумал он и, для успокоения, дважды глубоко вздохнув, стал набирать номер. Раздались гудки, после чего приятный женский голос ответил:
- Я вас слушаю!
По вине Антона возникла пауза, почему на другом конце провода молодой голос повторил:
- Алё! Алё! Я вас слушаю?
Только после этого Антон, ощутив во рту сухость, сказал:
- Здравствуйте! Мне нужен профессор Арсений Колокольцев!
- Минуточку!
И он услышал, как она крикнула:
- Лена! Позови папу к телефону!
И пока тот подходил к трубке, многое промелькнуло в голове Антошки Окаёмова.
– Да! Я вас слушаю! – ответил незнакомый мужской голос.
– Здравствуй, Арсений! Это я Антошка Окаёмов привёз тебе привет от Геродота.
Возникла глухая тишина. Антону даже показалось, что телефон отключился.
– Алё! Алё! Арсений! Это ты?! – крикнул он в трубку.
- Да я, чёрт возьми! Ну, здравствуй, старина! – прозвучало в ответ. – Это я просто обалдел от неожиданности. Откуда звонишь?! Из Барселоны?! Мадрида?! Или Парижа?
– Бери выше! – засмеявшись, ответил Антон. - От вестибюля метро «Охотный ряд».
– Это шутка?!
- У господина Случая, Арсений, нет шуток, а только удивительные подарки. Как мы им сегодня распорядимся?
– Да очень просто – ты приезжаешь к нам домой. Надеюсь, Москву ты не забыл. Ты один?
- Нет, с женою!
- Прекрасно!
– А ты не будешь против моего предложения, – если сегодня, в субботу, посидеть в тихом месте ну, например,… в кафе «Арагви»? Потом по хорошей погоде прогуляемся по Москве, а завтра, в воскресенье, будем у вас дома.
- Не возражаю! Может так и лучше. Жизнь в Москве с некоторых пор для простых граждан, к большому сожалению, не приспособлена для неожиданных торжеств, – ответил Арсений.
– Когда встречаемся?
– Мы люди свободные, выбор за тобою! – ответил Антон.
– Тогда в три часа, у кафе «Арагви» на Тверской.
Арсений услышал, как Антон на другом конце провода рассмеялся:
;Ты что смеёшься? 
– Ты подумал, как мы узнаем друг друга?
- А и верно?
; Да нет, всё просто, - успокоил его Антон, - меня узнаешь по фиолетовому фингалу под левым глазом, а рядом будет женщина, на которую ты непременно обратишь внимание, а тебя, для большей таинственности, я вычислю по паролю, которым будет имя нашего учителя, а отзыв, я тебе говорить не буду, сам догадаешься.
– Тогда договорились, и до встречи!
К кафе «Арагви» они пришли загодя, поскольку уже поняли, если с раннего часа не заказать столик, то к полудню всё будет занято. Их встретил метрдотель с виду полноватый симпатичный грузин, который с располагающей улыбкой и мягким кавказским акцентом поинтересовался, чего желают гости. Услышав их просьбу, зарезервировать столика на три персоны на три часа дня, он задумался, но опытным глазом определив, что перед ним иностранцы, ответил:
- У нас это не принято, но из личного уважения к столичным гостям… - он сделал выразительную паузу, - можем устроить… это исключение, при условии, если вы не опоздаете к этому часу.
От избытка благожелательности он даже сделал лёгкий реверанс.
– Ол райт, генацвале! – с улыбкой ответил ему Антон, как бы подтверждая, что они не только иностранцы, но и знают толк в грузинской кухне и, возможно, и в её вине.
Когда они вышли на улицу, госпожа Мадлен Агиляр, обращаясь к мужу, только добавила, но уже по-испански:
- Пожалуй, Россия единственная страна в Мире, где к иностранцам, неважно каким, непременно особое внимание. Это что, от ощущения себя человеком второго сорта? Или от внутренней неуверенности в своём равенстве с гражданами других государств:
- Это не удивительно: ; ответил он. ; Почти семьдесят лет изоляции российского народа Советской диктатурой от цивилизованного мира, должна была оставить след в его характере. Вот она и оставила.
Если бы они чуть задержались, то могли бы услышать как метрдотель, подозвав официанта, сказал:
- Гиви! Придержи у окна столик с трёх часов до половины четвёртого, для гостей из ООН...
Потом они, не спеша, осмотрели памятник московскому князю Юрию Долгорукому, восседающим на могучем как битюг коне, который был поблизости от кафе, зашли в книжный магазин «Дружба народов», прогулялись до Александра Сергеевича, и невдалеке от него посидели в сквере под сенью златолистых лип, на память, вспоминая его вещие слова:
«Я памятник себе воздвиг себе нерукотворный,
 к нему не зарастёт народная тропа…».

 В этом я не сомневаюсь – это на века, а вот как быть с этим:

«Товарищ верь, взойдет она
Звезда пленительного счастья,
Россия воспрянет ото сна
 И на обломках самовластья
Напишут наши имена!».

– А с этим, – с улыбкой ответил Антон, – уж как получится. ; Смотря, какие будут обломки, а то останется только каменная крошка да пепел.

Когда  они вернулись к «Арагви» в запасе оставалось ещё полчаса, и Антон предложил дождаться Арсения, сидя поблизости на скамейке, с которой была видна толкотня у дверей кафе. За их спиною возвышалась тяжёлая кубатура серого здания, на которое обратила внимание Мадлен.
Глядя на неё Антона, сказал:
– Это, Мадлен, фабрика по производству вранья КПСС и не свершившихся мечтаний о Вселенской благодати и Советского гуманизма с помощью беспощадной классовой борьбы и диктатуры Пролетариата, точнее, перед тобою Институт Марксизма – Ленинизма, а ранее ещё и Сталинизма. Но после удаления останков Сталина из Мавзолея на вывеске этого заведения исчезло и поминание его учения.
Кстати, Питирим Васильевич мне рассказал смешную байку про эту контору. История такова. Какие-то барыги, на какой-то макулатурной свалке раздобыли прижизненные издания наших вождей и приспособились в эти труды вписывать разные нелепые мысли и этими якобы факсимильными раритетами торговать около букинистических магазинов Понятно, какой записной партиец – библиофил откажется украсить свою библиотеку, к примеру, такой ленинской брошюрой как «О кооперации», где имеется такая приписочка «Дорогой Феликс Эдмундович! Для меня архи важны будут ваши замечания, и как быть с кулаками? Ваше мнение. Ульянов». Или, к примеру, вопрос: «Дорогой Ильич! Не понял, о каких кулаках идёт речь? О крестьянах-кулаках или кулаками по крестьянам? Тогда предлагаю тов. Блюмкина, он  исполнителен и беспощаден». Ваш Троцкий 
Но это полбеды. Мало ли у кого висят картины Крамского, Айвазовского или того же Мане, выдаваемые за оригинал, хотя они могут быть искусной подделкой, а их в мире пруд пруди. Другое дело, когда подобная фальшивка вдруг попадает в эту цитадель мыслей Марксизма – Ленинизма, на которая имеется обращение Вождя к другу: «Дорогой, Лев Давидович! Буду обязан Вашей точке зрения на текущей момент. Куда мы катимся? С коммунистическим приветом  /Ленин/».
Понятно, что появление такого исторического документа в стенах Института рождает такую вспышку творчества его сотрудников, что её энергии хватает на создание не одной диссертации. В них будет приведён не только подробный анализ обстоятельств, побудивших Ленина обратиться за советом к своим друзьям по Партии, к тому же Льву Троцкому, но и объяснить, как этот друг потом стал смертельным врагом всего Ленинизма и особенно Сталинизма и лично товарища Сталина этого всероссийского душегуба.
– Смешная история, достойная комедийного киносценария, - смеясь, сказала Мадлен, - но в нём нет соответствующего окончания. – Я права?
- Ошибаешься, есть и тоже комичный. В Институте всё же нашёлся сотрудник, который набрался смелости и на Учёном Совете, когда защищалась очередная докторская диссертация на основе научного анализа одного из таких раритетов, громогласно заявил, что эти малопонятные, лишённые смысла приписки, либо чья-то хитроумно изготовленные злобные шутки, либо разорительная халтура, которую за большие деньги дирекция скупает в подворотне у букинистических магазинов.
 А финал был таков, - борцу за истину утёрли нос, сообщив, что не только графологическая экспертиза почерка, но и анализ химических чернил, которыми пользовался вождь идентичная с ленинскими. А раз так, то таким критиканам от ликующей гопоты, попирающими светлые образы наших любимых вождей не место в Институте при ЦК КПСС.
Когда же охранник, забирая пропуск в это бессмысленное, но до чёртиков хлебное заведение поинтересовался, о чём он больше всего жалеет, покидая эту благословенную цитадель марксисткой Мысли, тот не нашёл ничего более оскорбительного как нагло заявить:
«Набор дефицитных продуктов из гастронома №1 для спец персон и спец Организаций к праздникам 1 Мая, Дня Победы, Октябрьской революции, которая к счастью для всего Мира так и не состоялась, а иначе род людской уже передох бы от хронических голодовок!». Сказал, как плюнул в лицо верному чекисту.
 Вот так злобно ответил специалист по истории КПСС вахтёру, который не порадовался его демократическому мышлению, а только прискорбно вздохнул, открывая ему дверь на выход…
– Ну, тебя! – рассмеялась Мадлен, - это ты сам, что ли сочинил? Такое не могло быть!
– Не знаю, не знаю. За что купил, за то и продаю, - ответил Антон с улыбкой, а, посмотрев на часы, добавил, - нам пора...
Перед стеклянной дверью кафе толпились желающие проникнуть внутрь, а стоящий за нею швейцар пропускал желающих по мере освобождения мест или по каким-то указаниям. Антон, стал с интересом пристально оглядываться по сторонам, надеясь, что его внутренний голос, а точнее детские воспоминания укажут ему на профессора Арсения Колокольцева. И верно, что-то ему примерещилось в гражданине, разговаривающего с миловидной женщиной и по его представлению похожего на советского научного сотрудника. Он подошёл к нему и, не скрывая радостной белозубой улыбки от встречи, обратился к нему со словами:
- Здравствуйте, дорогой сударь, я вам привёз привет с наилучшими пожеланиями от Геродота!
Минуту спустя, он со смехом рассказывал Мадлен, как это сударь, воззрившись на его нагло улыбающуюся физиономию, украшенную под глазом внушительным фиолетовым фингалом ответил, пожалуй, слишком грубовато для воспитанного человека:
- А ты, чувак, случайно не прихватил ещё привет и от Пердюшкина или Бздюхи?! Нет?! Тогда старик вали отсюда!
Вот тебе и внутренний голос, - подумал тогда Антон, отойдя от гражданина. – Огрёб, что называется, по полной программе.
– Ну, как? – поинтересовалась Мадлен.
– Не он!
– Тогда не суетись, он тебя сам отыщет… по твоему фингалу. Ты в этой толпе пока один такой.
Так и получилось. К ним подошёл совершенно незнакомый человек и первое, что он сказал, обращаясь к Антону, было:
- Ты и я мы одной крови, господин Агиляр. Так, кажется, говорили ученики Питирима Васильевича в школе № 2 города Юрьева?
– Ты имеешь в виду Геродота?
– Его!
И двое мужчин, вернувшись из разных миров спустя десятилетия, сумели сохранить что-то безмерно дорогое для себя из своего детства, что позволило им в эти мгновения окунуться в то далёкое прошлое и посмотреть друг другу в глаза и по-мужски обняться.
– Ну, как? – спросил Антон, чуть отслоняя от себя Арсения.
; Немного непривычно, но всё обомнётся, главное ничего не изменилось.
– Ты думаешь?
– А чего такого? Те же серые глаза с изумрудными кристалликами! И потом я верю мудрой проницательности нашего Геродота.
– Я смотрю вы, Арсений, один! А где же ваша супруга? - поинтересовалась Мадлен.
- Она занимается подготовкой званого обеда, – с улыбкой ответил он.
Антон протолкался к двери и знаком попросил подозвать метрдотеля. Тот подошёл к двери и громко приказал швейцару пропустить гостей - сотрудников иностранной Миссии. Они прошли, а Антон как плевок услышал за спиною:
- Тоже мне Миссия… райкомовских засранцев с их ****ями!..
А что потом было в кафе, то читателю понятно – киндзмараули под мясо, цинандали, под жареную форель и воспоминания…

11

- А это что за авенида? - спросил Антон, когда они вышли из подземного перехода на Арбатской площади, - раньше этого не было.
– Кто-то её метко назвал вставною челюстью Москвы: ; ответил Арсений. ; А тот Арбат, что остался в твоей памяти тоже не совсем тот. Но прогуляемся не по вставной челюсти, а по реставрированному архитектурному раритету.
Их всосало в круговерть субботней базарной толкучки Арбата.
– Товару-то, товару-то, - не без ехидства заметил Антон.
На продажу для иностранцев в стиле «аля рюс» были выставлены расписные деревянные пасхальные яйца и матрёшки с аляповатым изображением советских вождей от Ленина со Сталиным и до последующих Генсеков, среди которых порою мелькали даже пенсне и бородка Троцкого, заклятого врага товарища Сталина.
; Он здесь в качестве перца что ли? – поинтересовалась Мадлен.
- А тут всё для перца - и переходящие красные знамёна бывших социалистических соревнований с профилями вождей, и вся военная барахолка, начиная от будёновок и шинелей, побитых молью, до немецких касок, значков, медалей и орденов.
- И всё же поражает обилие изображения Михаила Горбачёва на яйцах с непомерной величины родимым пятном. Никак народ любит своего Генсека? – спросила Мадлен у Арсения, рассматривая матрёшкино царство.
- Да нет, Мадлен! Наш народ любит только себя и то только по праздникам, когда выпивает, а для настоящей любви у него слишком короткая память, а, скорее всего жизнь.
Ближе к витринам магазинов притулились художники: не то профессионалы модернизма, не то любители цветных колеров, которые расставили свою продукцию чуть ли не на всю длину улицы. Другие, расположившись на маленьких стульчиках или на ящиках из-под апельсинов, ваяли портреты желающих запечатлеть свой образ карандашом на ватмане
Кидая мгновенные взоры на позирующую перед ним натуру, «холодный» художник споро набрасывал её черты на лист, в то время как его натура, в несколько замороженном состоянии, остекленело смотрела туда, куда ей указали.
– Интересно, сколько может стоить такой портрет? – поинтересовался Антон.
– Не знаю, может четвертак, пойдём, спросим у того бородача, - ответил Арсений. – Он, кажется, уже от рисовался, коли разговаривает с заказчицей.
Когда они к ним подошли поближе, то оказалось, что беседа проходила в нервных тонах. Точнее нервы исходили от женщины. Художник был царственно благодушен, и, казалось, прятал улыбку в хорошо ухоженной русой бороде.
Молодая особа в одной руке держала три фотографии сложенные веером, в другой развёрнутый рулон бумаги с рисунком, а чтобы он не свёртывался, она подбородком придерживала другой его конец, отчего у неё получался смешной набыченной взгляд. Суть претензии к художнику состояла в том, что он, располагая таким богатым фактическим материалом как эти три фотографии, не сумел достичь сходства с живой натурой. И, на её взгляд, оно полностью отсутствует.
Художник, убирая карандаши и собираясь покинуть бойкое место московского «Монмартра», миролюбиво ей ответил, что его голова пока не компьютер, а потому по трём фотографиям не может точно изобразить на бумаге облик человека. К тому же он предупреждал, что сходство может оказаться относительным. Она, конечно, допускала, что портрет может не очень получиться, но то, что есть - ужасно!
– Разве вы сами не видите этого? Вы же, вы же, – она как бы подбирала слова, чтобы точнее оценить его труд. – Вы же вместо красивого человека нарисовали какого-то покойника с открытыми глазами. Разве вы этого не видите? Где живость образа? Тоже мне - художник! В кладбищенской мастерской и то лучше рисуют!
Она гордо вскинула голову, отчего портрет скрутился в рулон, и она его сунула в холщёвую сумку художника со словами обиды:
- Мне такое не нужно!
 И, не оборачиваясь, пошла прочь.
– Мамаша! – крикнул он ей с улыбкой вслед, - подождите, я вам верну ваши деньги!
Она обернулась и прокричала: - Возьми их себе на память… папаша!
- Надо же, какие ломовые страсти здесь бушуют, - заметила Мадлен.
– Нормально, для невоспитанной барышни, - ответил Арсений. – Она, небось, заплатила четвертак, а то и больше, а он, на её взгляд, вместо желаемого изобразил, хрен знает кого.
Вдалеке в манере диксиленда начал наигрывать небольшой духовой оркестр. Неожиданно в ритм его барабана и подвывания труб с душевным надрывом врезались залихватские переборы гармоники.
Круговерть какой-то ни с того ни сего несуразной праздности, наполненной обилием деревянного рукотворчества, вперемешку с какофонией музыки патлатых композиторов и музыкантов, которые под аккомпанемент гитар в приблатной манере распевали не то песни, не то псалмы, не забыв разместить у своих ног коробку из под обуви для денежной поддержки их талантов, была утомительной.
 У фонарного столба, стилизованного под восемнадцатый век, на ящике над головами зрителей возвышался с кудлатой прической человек, который во весь голос, перекрывая шум дефилирующей публики, с нервным надрывом читал стихи. Когда они подошли ближе, он уже оканчивал свою декламацию:

« Но и тогда,
Когда во всей планете
Пройдёт вражда племён,
Исчезнет ложь и грусть,
Я буду воспевать
Всем существом в поэте
Шестую часть земли
С названьем кратким «Русь».

Раздались жидкие одобрительные аплодисменты почитателей таланта Сергея Есенина, после которых мужчина молодецки спрыгнул с ящика, но ноги его держали плоховато, потому встреча с мостовою была на полусогнутых, и он бы упал, но благодарные слушатели этого не позволили. Он гордо удалился, а на ящик уже залезал другой чтец.
– Может, дальше не пойдём? – предложил Антон. - Я что-то притомился от этой нервной самобытности. Вот только хотелось бы заглянуть в антикварный магазинчик.
– Полюбопытствуй, может, что и приглянется, ; ответил Арсений.
– Тогда встретимся у магазина, ; ответил Антон.
Арсений огляделся, перешёл на другую сторону улицы и увидел молодого парня в камуфляжной куртке, который сидел в инвалидной коляске, держа на неживых коленях развёрнутую папку с наколотыми в ней различными значками и медалями за оборону и освобождение городов Европы.
 Арсения поразило не их количество, а разнообразие, которое сладостной горчинкой давно ушедшего детства коснулось его души – вся эти забытые аббревиатуры спортивных значков из довоенного времени: «Будь готов к труду и обороне», ГТО, на цепочке и без неё, Осовиахим, и даже МОПР, и прочие, которые где-то пролежали эти годы.
– Богатая у тебя, друг, коллекция, - подойдя, заметил Арсений, - смотрю, даже есть значок железнодорожников - «Ударник сталинского призыва». А вот «Почётного железнодорожника» что-то не вижу.
– Если интересуетесь, могу раздобыть.
– А почему медали без муаровых ленточек?
– А зачем они? Во-первых, много места занимают, а потом если они ношены, то вида нет. А при желании в любом военторге вам поставят новую ленточку. Так вас медали интересуют?
– Нет! Ордена.
Он пристально посмотрел на Арсения, прикидывая можно ли довериться этому покупателю.
– Ленина, Боевого или Трудового знамени, ордена Знака почёта? Есть Александра Невского, Нахимова!
- Мне нужен орден «Отечественной войны».
– Есть такой, - ответил с усмешкой парень. – Вам, какой степени?
- Тот, где красная звезда лежит на серебряных лучах.
– Вам повезло, именно такой имеется.
Он огляделся по сторонам и только после этого из бокового кармана достал картонку, на которой было привинчено четыре ордена, три – «Отечественной войны» и «Красной звезды».
– Выбирайте.
Один из них был как бы совсем новый, похоже, со дня награждения так и пролежал у кого-то в письменном столе. Второй носили. Серая патина притушила блеск серебряных лучей, на которых лежала звезда. У третьего, ношенного, была немного обколота красная эмаль звезды.
– По цене они разные, - заметил парень. - Если в баксах, то за новый три, за потёртый два, а побитый осколком один, как и за орден «Красная звезда». 
– Давай за два доллара, - сказал Арсений и пока парень его отвинчивал от картонки, он подумал, что в Европе это цена пары пачек сигарет. И прежде чем он взял в ладонь этот кусочек серебра, хранящий тепло человека, спросил у молодого парня:
- А у самого-то есть награды?
– Да есть, медаль «За отвагу».
– Это не мало, у меня такой нет и, думаю, не будет.
И тут Арсению пришла в голову мысль сомнительная своею сентиментальностью, но которой он по-детски сопротивляться не мог.
- Слушай, друг, а какой тебе лично нравится орден Отечественной Войны или Красная звезда?
- Трудно сказать, каждый по-своему. «Отечественная Войны» кажись по наряднее.
– У меня есть ещё один доллар, и я его покупаю.
И когда Арсений отдавал за него деньги, то сказал:
- Знаешь, друг, уж коли, у тебя есть медаль «За отвагу», оставь этот орден себе.
– Вы что решили меня наградить что ли? Мне это вовсе не надо! – сказал парень с недоброй ухмылкой.
– Да нет! Просто на память о той Войне, которую нам ещё не одно столетие придётся помнить. Звёздному часу нашей родины посвящён этот орден, а если по совести, то и у тебя есть право пусть его не носить, но хранить.
Их глаза встретились. Арсений выдержал взгляд молодого безного солдата.
И когда он торопливо повернулся и пошёл, то услышал, как парень сказал тихо ему вослед:
- Спасибо, батя!
Но на его слова он уже не обернулся…
Вернувшись к магазину, он подождал, когда выйдет Антон с Мадлен...
– Чем отоварились? – с улыбкой поинтересовался Арсений.
– Вот смотри!
Он развернул нарядную обёртку, в которую была завёрнута лаковая шкатулка палехской работы. По тёмно-синему, звёздному небу мчалась колесница, которой управляла красавица в русском кокошнике и полупрозрачной тунике. Глядя на эту неистовую скачку тройки белых с лебедиными шеями коней, невольно возникал вопрос – куда же ты мчишься, тройка?
– Хорошая работа! Про цену не спрашиваю, догадываюсь. Но то, что я вам сейчас подарю, по крайней мере, тебе Антон, должно понравиться или, в крайнем случае, прийтись по душе.
Сказал и почувствовал волнение.
- И что же?
– Сначала закрой глаза и протяни мне ладонь.
Мадлен с интересом наблюдала, как Арсений достал из кармана какую-то маленькую вещицу, завернутую в чистый носовой платок, и вложил Антону в ладонь..
Когда Антон его развернул, то увидел орден, которым был посмертно награждён его отец в те годы, о которых ему не хотелось вспоминать, а вот теперь они вернулись на серебряных лучах красной звездой, то не поверил своим глазам.
- Это что, муляж?! – с удивлением спросил Антон.
– Нет, настоящий!
Арсению показалось, что взгляд его друга устремлён вовсе не на орден, а куда-то в безбрежную даль своей памяти, может к тем звёздам, от которых исходит Свет, в котором как бы живут души умерших людей, смотрящих на нас, горюющих за наши ошибки и глупости, и вечно любящих нас. Так когда-то говорила им, мальчишкам, бабушка Варвара Петровна Колокольцева. И, возможно, сейчас об этом и думал гражданин Испании Антон Артемьевич Агиляр, по матушке Окаёмов. Потом, как бы очнувшись, он сказал, обращаясь к Мадлен:
- Представляешь, Арсений мне вторично возвращает орден моего отца! Только,…- он запнулся.
– Я знаю, что ты хочешь сказать, - перебил его Арсений, - что это орден принадлежал другому человеку и это не совсем хорошо. Я угадал?
– Похоже!
– Тогда не мути свою душу сомнением. Орден твоего отца конфисковали, а точнее украли в 1942 году сотрудники НКВД. И то, правда, что в твоих руках, тоже сворованное или не раз проданное за бутылку водки. Это так! Но в этом кусочке серебра хранится память не только о доблести безымянного для тебя человека, но и твоего отца Артемио Агиляра. Так что для тебя в нём нет коллекционной ценности, а потому не вноси в свою душу смуту.
 – Думаю, наш профессор прав, - заметила Мадлен. - Это действительно удивительный подарок.
Антон положил его в шкатулку, щёлкнул крышкой, тяжело вздохнул и спросил:
- Если не секрет, сколько он стоил?
Арсению было стыдно признаться, что по воле власти ордена в его стране, в которой в минувшую Войну земля была пропитана на полметра людскою кровью, могут, стоить всего пару баксов, и он, скрадывая своей улыбкой эту непристойность, ответил:
- Да, не дороже денег!…
- Понятно…
 Они дошли до театра имени Вахтангова и было повернули обратно, но тут Антон обратил внимание на самодеятельный джаз-банд. Молодые ребята, которые полчаса назад оглашали Арбат своим разухабистым диксилендом, теперь, сидя на ящиках, передыхали, весело разговаривая и попивая из бутылок пиво. Антон, рассматривая их, придержался, один из музыкантов это заметил и заинтересованно спросил:
- Что, товарищ, есть идея?
– Идея-то есть, - задумчиво ответил Антон, - только можете ли вы её осуществить? Вот вопрос.
– Мы всё можем! – похвастался один из них.
 - Не уверен! А, впрочем,…  полагаю, вы ведь профи? Или я ошибаюсь? – подзадорил он ребят.
Его шутливо – уважительный тон музыкантам понравился.
– Так, что надо?
– Надо исполнить, марш «Проводы славянки», но так, чтобы у всех, кто его сейчас услышит, мурашки по спине побежали. За это я плачу.
– И за мурашки тоже? – уточнил кто-то из них.
– Особенно за них…
– Но у нас нет нот, а без них мурашки не получатся, - улыбнувшись, ответил, как понял Антон, их «дирижёр» с трубою в руке.
- Во-первых, каждый из вас мелодию этого марша знает с пелёнок. А теперь о мурашках по спине. Представьте, что под его звуки идут батальоны ваших родных… отцов, братьев и даже плохо обученных московских ополченцев, … а вы уже молодые люди понимаете, что они больше к вам никогда не вернутся. Ну, так как? Сможете?
 Подобное предложение в таком эмоциональном оформлении, которое не допускает шуток, смутил их
– Попробуем! – ответил трубач..
 И пока музыканты прочищали кулисы своих труб, палочки барабанщика стремительно пробегали по барабанам, по дороге коснувшись тарелок, а самый высокий из ребят уже прилаживал на себе тубу, Арсений догадался, что задумал помянуть его друг, а именно тот вечер, когда по бледно-зелёному августовскому небу оранжевый шар Солнца скатывался к горизонту.
Ему запомнилось, что в тот вечер над русским Опольем стояла тишина, и только лёгкий ветерок позёмкой шелестел пожухлой полынью и холодил их босые ноги...
Лето 1942 года было жарким, что ночь, что день, а потому, если не было домашних дел, ребятня проводила своё время на Колокше. Может, поэтому они проморгали, что в Юрьеве ; Польском формировалась пехотная дивизия. И когда, в этот августовский день, запыхавшись от бега и волнения, прибежал Антошка Окаёмов, и сообщил, что, по словам командира, живущем в его доме, сегодня вечером в поле за «Плоским» оврагом» будет торжественно строиться дивизия. К вечеру она погрузиться в эшелон, и уедет на фронт, Узнав это, ребятишки Вокзальной улицы, воробьиной стайкой тот час устремились на эти великие смотрины в своей жизни.…
Странно, что среди многих потрясений тех лет именно это событие осталось в его памяти удивительно ярким, а вот почему – он не мог объяснить ни тогда, ни сейчас. Возможно, был прав русский писатель Владимир Набоков, подметив, что в смысле раннего познавания мира, русские дети были одарены восприимчивостью, точно судьба в предвидении катастрофы, пыталась возместить будущую потерю, наделяя их души и тем, что по годам им ещё не причиталось.
Он помнит, что когда они прибежали на поле, то увидели шеренги бойцов с винтовками, которые вытянулись, как им казалось, за горизонт. Перед построенным войском стоял сколоченный из досок помост, к которому вскорости в облаке пыли подъехал автомобиль с командирами, а за ним протарахтела полуторка. Когда она остановилась, через её борт попрыгали музыканты, передавая друг другу полыхающие в вечернем солнце медные трубы. Командиры поднялись на помост, у подножья которого расположились музыканты.
Потом раздались команды, и тысячеголовая шеренга тяжело зашевелилась, подчиняясь слабой ниточки человеческого голоса, и тогда ему вспомнилось, как, однажды, стоя на этом же поле, и глядя на зелёный от тополей город, лежащий в пойме реки Колокши, отец рассказал ему, как с этого же места на город Юрьев глядели тумены хана Батыя перед тем как его сжечь…
 Из полуторки достали знамя, с которым знаменосец встал перед помостом. Через какое-то время на него ещё поднялись два командира, и самый главный обратился с речью к стоящим перед ним полкам дивизии. Что он говорил, они не слышали, а может, их интересовало другое, а другим было невиданное ими доселе количество вооружённых людей.
Командир говорил недолго, после чего раздалась команда, по которой знаменосец поднял знамя, к нему подошли два ассистента с шашками наголо. В это время музыканты заиграли марш, и знаменосец под их охраной понёс вдоль шеренг батальонов знамя дивизии, обвислое от безветрия. Когда они вернулись обратно к помосту, оркестр перестал играть. Потом раздалась команда, по которой батальоны развернулись, чтобы тронуться в путь…
Возникла тишина, которую нарушил лишь одинокий свисток маневрового паровоза на станции
Капельмейстер опять приготовился дирижировать оркестром и даже поднял палочку и теперь только ждал команды. Полки тоже её ждали, не думая о том, что они начали восхождение к своей вечной Славе. И когда с помоста над тысячами бойцами, стало эхом перекатываться «Шагом… марш!!!», оркестр заиграл…
По тому времени, да и по их возрасту им были неведомы марши, под которые шли воины защищать свою Родину. Но на этом огромном русском поле, как на сцене, освещённой багрянцем заходящего Солнца, в звучании медных труб, не слышанная ими доселе мелодия, в которой их детские души уловили не только звуки торжества гимна Победе, но и щемящую печаль от невозвратимых потерь во имя Её. Арсений помнит, что от этой команды даже в природе что-то произошло, потому что неожиданно возник порыв ветра, который развернул полковые знамёна дивизии, и теперь они полоскались в его струях с золотыми буквами по бордовому бархату – «За нашу советскую Родину!»…
 Музыканты без перерыва играли этот марш, от которого у Арсения по спине бежали мурашки, а у Антошки по лицу начали катиться слёзы, а мимо них, пыля ботинками, шли и шли батальоны. 
– Антон! Ты что?! – тихо с тревогой спросил он своего дружка.
– Да так, - ответил он, утирая слёзы ладонью и смыгая носом, - мой папа любил эту музыку, а где он теперь?
И его губы опять задрожали.
Чтобы его успокоить, он взял его за руку и наставительно ответил:
- Где-где? В партизанах, в Белоруссии, а им не положено письма писать, нешто не знаешь? Так что раньше времени не тоскуй!...
Каждая рота, проходящая мимо них в лад не в лад, но пела свои строевые песни, как осколки которых навсегда застряли в его памяти, – «…Украина золотая, Белоруссия родная, наша Слава боевая, мы стальными штыками оградим…», «…Но если вспыхнет сражений пламя, взовьётся снова алое знамя. Стальною грудью врагов сметая, пойдёт в атаку двадцать седьмая…», «Ой ты Галю, Галю молодая, пидманули Галю забрали с собою…».
Бойцы шли нагруженные стрелковым оружием, неся на плечах станковые пулемёты, противотанковые ружья и даже в разборном виде легкие миномёты, кто-то ствол, а кто его пяту…
Так перед ними прошла вся дивизия, и последнее, что навсегда осталось в его детской памяти, как у последнего бойца, невысокого паренька, который на спине нёс железную пяту самого маленького миномёта, от чего боец походил на черепашку, развязалась на ноге обмотка и он, чтобы не отстать, на ходу приплясывая, старался её примотать а, увидев стайку ребятишек и стесняясь своей нескладности засмеялся. На прощание помахал им рукою, и поспешил догонять свой взвод…
- Ну, как готовы? – спросил «дирижёр» свой диксиленд.
- Готовы,… раз, два, три…! Сначала раздалась барабанная дробь. Затем он приложил к губам трубу и заиграл.
Поначалу и впрямь получилась диковатая музыка. Но потом, владея импровизацией, они вошли в ритм, а точнее во вкус. Ребята и впрямь под завелись словами Антона и теперь этот марш в их звучном исполнении был слышен по всему Арбату. Особенно выделялся своею виртуозной игрою на трубе сам «дирижёр».
Арсений краем глаза видел, как пешеходы начали останавливаться, другие стали подходить ближе, чтобы послушать этот звучный уличный концерт. Столпились военные, арбатские алкаши, подошли родители с детьми, школьники, даже подкатили на колясках афганцы инвалиды. Молодые женщины с улыбкой на губах слушали с интересом, а пожилые без улыбок. Он посмотрел на Антона. Тот неподвижно стоял, опустив голову, будто вслушиваясь в нечто известное только ему. После третьего прогона он поднял руку, давая знать, что хватит. Оркестр доиграл музыкальную фразу и замолк…
 Возникла тишина. Окружившие их люди молчали, как бы ещё не способные выйти из мелодии звуков, которые в каждом стоящем пробудили, что-то своё дорогое, достойное вечной людской памяти, а может и печали. Некоторые достали носовые платки и вытирали из глаз соринки.
- Молодцы, ребята! Молодцы! Вот поэтому мы и победили, – без улыбки сказал Антон. – Большое вам спасибо! На мой взгляд, по своей энергетике, красоте мелодии и воздействию на человека она достойна быть Гимном единственной страны Мира – России. Надеюсь, однажды это случится 
Он приблизился к футляру из-под инструмента, куда почитатели их таланта могли положить свою лепту, и ещё добавил четвертную.
- Не многовато? - спросил «дирижёр» и лукаво улыбнулся.
- Да нет! Считайте, это от души.
Дирижёр, увидев, что вокруг их оркестра столпился народ, в надежде, что выступление оркестра продолжится, сказал, обращаясь к Антону:
- Хорошо! Но уж коли так, то и я вам сейчас сыграю тоже от души.
Он вытряхнул из кулисы трубы скопившуюся влагу, улыбнулся, потом приладил мундштук к губам и заиграл.
И Арсений вдруг услышал нечто такое, что казалось, жило в его душе всегда, всю его жизнь, но только в каком-то сладостно разбросанном виде, не способным преобразоваться в нечто целое. И вот теперь это свершилось!…
Из всех инструментов, могущих извлекать звуки, от балалайки до органа, самым проникновенным для него была труба. Её чистый, первобытный голос, способный к виртуозным модуляциям, нравился более всего. Ему даже казалось, что он уже при рождении получил как подарок звучание её голоса, как бы истекающий с Небес.
Дирижёр и впрямь оказался виртуозом. И вдруг в памяти Арсения, как из сна, всплыло то солнечное утро, когда в бело-розовом мареве цветущих гречишных полей, его нёс соловый конь. В лицо дул тёплый июньский ветер, который наполнял его не страхом от этого полёта, а радостью встречи с тем чувством, которое родилось в нём в то утро – с Волей. Вот тогда он и услышал те звуки, которые через десятилетия вдруг сложились в эту мелодию. Это было так неожиданно, и вместе с тем так торжественно, что он не удержался и, когда дирижёр опустил трубу, он подошёл к нему и спросил:
- Я в музыке дилетант, но в игре на трубе кое-что смыслю. На мой взгляд, эту вещь вы исполнили восхитительно. Я впервые слышу эту мелодию. Кстати, кто её автор?
- Судя по пластинке, которую я, однажды, слышал, исполнитель мелодии на трубе то ли иностранец, то ли ещё кто на этикетки пластинки значился некто Капотости, а называется она «Юлия». Согласен. Мелодия, и вправду, изящная, равной ей я пока не слышал. Впрочем, всё дело вкуса!
- Ещё раз большое вам спасибо! - сказал Арсений и крепко пожал музыканту руку…
Когда они отправились на Гоголевский бульвар, Арсений обернулся и заметил, что около футляра, раскрытого для подношений, даже образовалась очередь желающих поощрить их искусство.
– «Проводы славянки» это тебе мой подарок, Арсений! – сказал Антон, - Жаль, что грустный. Но что поделаешь!
– Не расстраивайся, орден ведь тоже из того мира, считай мы квиты.
И он, улыбнувшись, дружески притянул его к своему плечу…
Пройдя через людскую толчею, они вышли на Гоголевский бульвар и оказались у памятника. Антон с интересом воззрился на бронзовое литьё. В сумерках наплывающего вечера, не москвичу было не просто понять, чей облик украшал это место.
 – А это кто? – удивился Антон. – Раньше я его не видел?
– Ну, как кто! Николай Васильевич Гоголь!
 - Да не может быть!
 Саркастическая улыбка коснулась его губ.
 – Ну, и накачали же его. Смотрите, он даже встал и к чертям отбросил своё кресло? Где оно теперь? Ничего себе…
– Чем накачали? – не понял Арсений.
– Энергией. Как я помню, на этом месте сидел усталый, сгорбленный печалями человек. А теперь, любо – дорого. Какой бодрячок! А? Не то декабрист, а может и будущий бомбист – мечтатель революционного разлива? Впрочем, у диктаторов все монументы в одном образе, что Гоголь, что Горький, что Маяковский, что Дзержинский и прочие, по списку.
– По мысли кремлёвских «мечтателей» в кавычках, другого образа и быть не могло! – ответил Арсений. – Ты подумай, могли бы они допустить, чтобы при словах – «Ах, тройка, птица тройка и кто тебя только выдумал…» мерещилась бы угрюмая, согбенная фигура великого сатирика, погружённого в свои раздумья о России? Советская власть хотела в ломить в сознание народа, не сомневающегося, не наблюдательного человека, а погонялу, какой является она сама. Это есть яркий образчик деформации искусства под влиянием диктатуры.
– А прежний памятник отправили в переплавку?
– Пока нет. Переместили с глаз долой во двор дома, где он жил и умер. Можем пройти. Это недалеко…
Когда они туда пришли, уже заметно стемнело. Памятник освещался лишь отблесками уличных фонарей и светом не совсем угасшего неба.
– Надо же какой удивительный монумент, – сказала Мадлен. - Только такой человек и мог написать «Мёртвые души».
Антон прикоснулся рукою к его бронзе как к живому существу, а потом сказал:
– Даже не верится, что около ног этого человека когда-то играли дети, среди них была и моя мама.
И грустная улыбка коснулась губ Антошки Окаёмова…
Арсений проводил чету Агиляров до их гостиницы. Расставаясь, они договорились, что завтра, в воскресенье придут в гости к Колокольцевым…

За день до окончания работы Конгресса госпожа Мадлен Агиляр вылетела в Стокгольм к отцу, у которого гостила их дочь, а господину Карлосу Антонио Агиляру предстояло принять участие в литературном семинаре Сорбонского университета. Поэтому в тот же день рейсом авиакомпании Эр Франс он отбыл в Париж и, как показали последующие события, более чем своевременно…

Авиалайнер с господином Агиляром только выруливал на взлётную полосу Шереметьевского аэродрома, когда капитан Леонид Пидякин с лейтенантом Баялды Мирсадёровым входили в кабинет генерала КГБ Степана Заблудовского и были встречены не только улыбкой, но и вопросом:
- Как успехи, товарищи офицеры? - с доверительной улыбкой вопросил генерал, поднимаясь из-за стола и пожимая им руки.
- Результаты есть, но пока не густо, - ответил Пидякин
- Что так?
- Хитёр фигурант, очень хитёр! Пёр напролом, не считаясь с жизнями. Настоящий волкодав. Но кое-что накопали.
- Раз накопали, присаживайтесь. Я весь внимание, капитан.
- Есть все основания считать, что он был в городе Юрьеве… как его, Польском.
- Почему вы так решили?
- Как сейчас установлено, были обнаружены рубли, на которые испанские участники Конгресса обменивали свою испанскую валюту. Для прояснения этого факта, нам хотелось побеседовать с господином Агиляром.
- Разумно, - заметил генерал. - Очень разумно.
- Ещё есть труп, точнее покойник, - добавил капитан.
- Даже до этого дошло?! Для западной разведки это уже не профессионально.
- И нам так кажется, но не только он, - аккуратно вставил своё слово Баялды Мирсадёров.
- А что же ещё?! - вскинув в удивлении густые брови, спросил генерал Заблудовский.
- По дороге фигурантом был сильно покалечен сержант железнодорожной милиции, который пытался стащить его с поезда, когда тот поехал из Юрьева в Бавлены!
- Какие такие Бавлены? Прошу показать на карте.
Они подошли к глухой стене кабинета, украшенной во всю её ширину цветной рельефной картой России импортного производства. Генерал, сняв очки и покусывая их дужку, задумался, после чего последовал вопрос:
- Вы уверены, что произошедшее с ментом имеет отношение к господину Агиляру?
- Возможно, и нет, - заметил Пидякин, - но проверить стоит. - Для разработки этого факта мы подключили местных товарищей.
- Разумно! Но меня интересует ваше мнение по поводу трупа. Почему вы связываете его с личностью Агиляра? Это раз, потом вам не кажется, что нашего фигуранта мог интересовать не город Юрьев с Бавленами, а Кольчугино? – и генерал ткнул пальцем в нужную точку рядом с Бавленами.
- Причина понятна, ; продолжил он, ; там есть секретное предприятие, специализирующее на разработке спец материалов.
Уловив интерес начальника к результату их работы, Пидякин решил представить её в наилучшем виде, в глубине души надеясь хотя бы на словесное поощрение за результат расследования. 
- Дело в том, товарищ генерал, что по нашим данным фигурант Агиляр прибыл в Юрьев с чётким агентурным заданием. Каким? Пока не знаем, но, возможно, восстановить старые агентурные связи. Во всяком случае, у него уже имелась в городе явочная квартира, где он тайно остановился. Причём, непростая, а квартира бывшего ветерана нашего ведомства капитана Пендырина. Здесь, товарищ генерал, вырисовываются два варианта. По первому - капитан оказался для агента крепким орешком, а потому, допустим, был убит уколом, парализующим сердце. На это мы просили обратить внимание местных товарищей.
По второму - Пендырин, вероятно, за что-то взял мзду, и был тем же методом ликвидирован как опасный свидетель. Агент явно заметал следы и, возможно, на пути его следования, а это был железнодорожный вокзал, самоотверженно встал сотрудник милиции, за что тот был жестоко покалечен и лишь случайно не зарезан колёсами поезда, когда на подножке в рукопашную схватился с нашим фигурантом. Моё мнение, товарищ генерал, фигуранта надо брать немедленно.
- Разумно! Очень разумно! Одно меня смущает, капитан, почему агент не забрал с тела покойника деньги обратно? Оставлять следы? Это не профессионально для разведчика. Вам не кажется, что этот волкодав специально оставил пачку купюр, чтобы убедить вас о подкупе нашего сотрудника? Как вы это объясните?
- Думаю, что здесь может быть два варианта. По первому - он не успел их прихватить, его спугнули, а по второму, вы правы, он их специально оставил, чтобы нас пустить по ложному пути.
- По какому?
- Это надо выяснить у господина Агиляра.
- Разумно! Очень разумно!
Лейтенант Мирсадёров в качестве стажёра КГБ впервые находился в кабинете столь высокого начальства и, восприняв это как честь, решил внести свою лепту в диалог начальников, а потому, не нарушая субординации, напомнил Пидякину о некой Фёкле - пендыринской племяннице.
- Ах, вот оно что?! - насторожился генерал. ; С этим надо разобраться! Получается, что число подозреваемых персон увеличивается? Вы её видели? - и генерал пристально посмотрел на Мирсадёрова.
- Нет, товарищ генерал, мы её не видели, но по слухам она проживает в городе Касимове, который в Рязанской области.
- А слухи, откуда? - пожелал уточнить генерал.
- От соседки по дому. Она была понятой, когда осматривали содержимое карманов убитого…
Заблудовский вышел из-за стола, и пока он шёл к окну, чтобы его приоткрыть, капитан Пидякин, посмотрев на своего помощника, помахал пальцем у своего языка, показав жестом, что болтать надо меньше.
- Значит, Фёкла, ещё один фигурант? М… да! - в задумчивости произнёс генерал, возвращаясь к своему креслу. - Значит, не всё потеряно и у нас есть ещё одна ниточка.
Какое-то время он молча барабанил пальцами по столу. Это означало, что он мозгует дельное предложение для сотрудников:
- Полагаю, товарищи офицеры, что наш долг выполнить порученное нам дело, а это значит, что вам по горячим следам следует незамедлительно, подчёркиваю, незамедлительно, используя авиацию, по горячим следам отправиться в Касимов и выяснить, кто такая Фёкла и какие у неё есть или были отношения с её дядей, сотрудником КГБ. А пока выясним, где пребывает фигурант Агиляр.
Степан Заблудовский взял трубку телефона, набрал номер и кому-то приказал:
;Уточните, где в данный момент находится член испанской делегации Конгресса господин Карлос Антонио Агиляр, и тот час мне сообщите. Я жду!
Возникла тягостная тишина, которая всегда возникает, когда высокому начальству больше не о чём говорить со своим младшим персоналом. А кто чином не вышел, вроде, капитана Пидякина и лейтенанта Мирсадёрова, тем неудобно начинать разговор о погоде, о виде на урожай или засуху, а уж тем более касаться перспектив на повышение в должности или квартирного вопроса.
Зазвонил телефон. Заблудовский взял трубку и напряжённо слушал, что ему говорили. Товарищи офицеры напряглись в ожидании важных сведений. Генерал положил трубку, выдержал паузу и только после этого, поиграв губами, сказал:
- Час тому назад улетела… птичка! Просрали,… фигуранта. Раньше нужно было чесаться. Работнички хреновы. Спрашивается, - где он был трое суток, чем занимался, с кем якшался? Вместо того чтобы внука генерала франкиста держать на коротком поводке, они ушами хлопали! Распердяи, херовы! За каким-то хреном рыскали по этому Переделкину - Перделкину, едрит иху мать!!! Потом занялись розыском какого-то Лопе де Вега!
;.Маскозо де Орагана! ; аккуратно подправил Пидякин.
– Да это один хрен!!!
 Заблудовский нервно дёрнул лицом и затих.
Потом, чтобы скрасить перед подчинёнными нервную вспышку, злобновато засмеялся и, обращаясь капитану Пидякину, спросил:
- Кто в вашей связке, по работе с Конгрессом, был назначен главным?
- Их двое: генерал майор Филипп Кобелюк и… его заместитель полковник Никанор Егубец.
- ?! …твою мать! А он что, разве, ещё не в отставке?
- Как видите, нет. В отставке его бывший начальник 9 отдела генерал Силуан Пиндюшин!
- Да я вижу, как этот засранец смачно наклал, а нам разгребать его говно! Так что пишите отчёт, в котором отразите максимально выразительно результативность нашей работы. Остальное, - моя забота. Вы свободны…
Когда офицеры ушли, Семён Заблудовский нервно закурил, вышел из-за стола, подошёл к двери и закрыл её на ключ. Из стенного шкафа достал бутылку с коньяком, плеснул в стакан, выпил, поморщился и вслух сказал:
- Кобелюк! Едрит твою мать, со своим холуём! Тоже мне специалист сыска, лишний раз от кресла жопу не поднимут ради живого дела!
Он подошёл к окну и отодвинул штору. Высоко в небе увидел белую полоску от улетающего на закат самолёта.

Когда офицеры покидали генеральский кабинет и уже спускались по лестнице, капитан Пидякин, обращаясь к своему стажёру, спросил:
- Баялды?! Ну, за каким хером, ты помянул Фёклу?! Даже соседка её в глаза не видела! Да её, скорее всего, и нет. А теперь что? По твоей милости будем мыкаться в Касимове? А потом ты не подумал, как можно отыскать человека только по одному имени – Фёкла? Этих Фёкл в касимовском районе, что Маняш, что Дуняш!
- Так я это сообщил генералу для лучшего, - кисло, скукожившись ответил лейтенант.
- Для лучшего! Прежде чем говорить - думать надо головою, а не жопой!
- А как теперь быть?! - поинтересовался Баялды, выразив на своём лице глубокое огорчение тем, что он его стажёр, подвёл своего непосредственного начальника.
- Как… как! А вот так. Сядь да покак. Валяй на Казанский вокзал и покупай билеты на завтрашний поезд до станции «Шилово», а там  уже разберёмся
- Так генерал сказал, что летим самолётом?!
- Каким самолётом, Баялды! Ты что, совсем малограмотный?! Перекрестись! - взорвался Пидякин. - Туда только по реке на пароходе из Москвы плыть двое суток, а если на поезде, то потом ещё от железнодорожной станции на телеге, а то и пёхом километров тридцать по раздрызганному бездорожью. Хорошо если грузовик подвернётся, а лучше трактор! Так что одевайся по погоде!
- Это шутка, Леонид Ильич?! - с обидой в голосе спросил лейтенант.
- Да, шутка, Баялды! В России их только две, но зато самых главных - первая шутка - это дороги, а вторая шутка - дураки, которые указывают нам эти дороги. Так что, Баялды, по твоей наводке ознакомимся с ними по полной программе. Будет, что потом вспомнить на пенсии, если не попадёшь под пулю или волчью картечь.
 Про пулю и картечь Леонид Ильич сообщил специально, для взбадривания подчинённого. Но Баялды отнёсся к этому замечанию своего наставника серьёзно, а потому поинтересовался:
- Там что пошаливают?
- Пошаливают?! - саркастически хмыкнул капитан, выражая этим своё неудовольствие промахом лейтенанта. - Какой год шалят так, что спаса нет.
- Тогда берём табельное оружие? – настороженно уточнил Боялды.
- С ним только лишняя морока, в поезде или на пароходе могут свистнуть. Отвечай тогда за эту железку. Расчёт только на твои и мои кулаки. А потом, сам посуди, - в этой касимовской глуши ты со своей пыхалкой просто пустое место перед выстрелом из дробовика, которым тебя в упор грохнут волчьей картечью из-за куста. Так что лучше не бряцай своей ксивой и оружием, а одевай затёрханную телогрейку. Старую кепку-треух для тебя прихвачу из дома, а заношенные керзачи возьмёшь на спец складе под расписку, и в дорогу. Так что будем работать под мужичков прибывших с пятилетних принудительных работ на лесоповале, а потому на задание едем инкогнито.
Он замолчал, потом улыбнулся и сказал:
- Про пальбу, Баялды, - это шутка, а остальное согласно заданию - одежда народная, а если изо рта будет немного попахивать чесночным перегаром, так это в самый раз. Сойдём за своих.
- А как быть с едой в дорогу?
- Это моя забота! Ты топай на Казанский вокзал за билетами, как купишь, звони.
 
На следующее утро, минут за сорок до отхода скорого Москва - Казань, на платформе Казанского вокзала у спального вагона «СВ» появились два крайне непрезентабельно одетых гражданина. Один из них в старой телогрейке и жирно начищенных гуталином стоптанных керзовых сапогах сорок пятого размера. Другой, - в видавшем виды плаще и мятой сильно поношенной кепке. У того, который был в кепке, в руках был ещё пузатый изрядно потёртый дерматиновый портфель, для прочности перевязанный обрывком бельевой верёвки. Тот, кто в телогрейке и сильно поношенном треухе держал в руках оранжевую плетёную сумку-авоську, из которой торчали завёрнутые в газету две бутылки, а остальное было завёрнуто в серую бумагу, видимо, закуска.
- Вы куда?! Куда прёте?! - засуетилась молодая дебелая проводница, телом перегородив им путь в вагон «СВ». - Ваши вагоны дальше! Чуваки!
- Разуй свои глаза, милаша! Вот наши билеты, и позвольте пройти в наше законное купе! - злобновато с угрожающей хрипотцой в голосе заявил Пидякин, отодвигая её плечом и всучая билеты.
Когда эти два охламона исчезли в вагоне, она волнительным жестом подозвала проходившего мимо начальника поезда.
- Пётр Ваныч! Пётр Ваныч! На минуточку вас!
- В чём дело, Ксюша? - ласково с доброжелательной улыбкой поинтересовался начальник поезда, глядя на своего разволнованного сотрудника.
- Кажись, к нам в вагон пожаловали два подозрительных типа! Им бы в телячьем вагоне ехать, а они в спальный завалились! Как бы чего не вышло? Ведь могут, кого и грабануть или из вагона по пути вышвырнуть. Такие случаи ведь были, а нам отвечать? Да и мне не спокойно. Может милицию позвать? Пусть проверят их документы. Они явно билеты спёрли, и теперь эти урки с бутылками, в лучшем случае, будут всю дорогу пьянствовать, а там и до насилия рукой подать.
- Ты, Ксюш, утрируешь от испуга! Может это артисты на съёмку фильма едут, в роль вживаются, вроде Смактуновского или того же Леонова, а мы, как дураки, милицию вызовем? Ты что, Ксюш?
– Да какой там Леонов, Пётр Ваныч, ты бы посмотрел на их наглые рожи!
–Ты не боись, Ксюша! Я же еду в соседнем вагоне и буду прислушиваться.
- Да! – плаксиво ответила Ксюша, - чего ты услышишь, когда мне рот тряпкой заткнут?
– Ладно, не психуй, Ксюш. Сейчас уточним, кому касса продала билеты в твой вагон.
Разговор с проводницей прекратился, когда подошли пассажиры с провожающими, уже гармонирующие с «СВ» вагоном не только своим внешним видом, изяществом ручной клади, цветами, но и раскланиваниями, нежными и даже несдержанными длительными поцелуями в засос…
Пётр Ваныч на всякий случай связался с милицией на предмет выяснения личности двух подозрительных пассажиров, для которых купе в вагоне «СВ» подходил как седло корове…
Заняв место у столика, Пидякин и Мирсодёров не затягивая, решили душевно отметить начало очередной командировки, а потому капитан достал из портфеля бутерброды с колбасою, пару солёных огурцов, нарезанную копчёную селёдку и трофейные серебряные стопочки, а лейтенант Мирсадёров тотчас ловко вскрыл поллитровку и наполнил их водкой.
- Ну, за успех нашего дела, - сказал капитан Пидякин. - Даст бог, и мы разыщем эту чёртову Фёклу. Будь она не ладна.
- Вы уж меня простите, Леонид Ильич, – сказал Баялды, отправляя в рот ломтик солёного огурчика, – что я у генерала сболтнул лишнего.
- Да, ладно! Правильно поступил, – ответил он, накладывая на кусок ржаного хлеба кусочек селёдки. – В нашей работе мелочей не бывает. Это ты всегда помни, как молитву «Отче наш».
Они вторично чокнулись, с удовольствием выпили и уже основательно приступили к еде, когда в дверь аккуратно постучали. Они услышали ласковый голос проводницы:
- Мальчики! Чаю хотите?!
- Сейчас мальчикам он не ко времени! - через дверь со смехом сообщил ей Баялды. - Ещё рановато, девочка!
- А позже, можно? - уточнил Леонид Ильич, и он вновь наполнил лафитники водкой.
Возникла тишина, затем за дверью послышался какой-то шорох, возможно, по коридору проходили пассажиры. 
- Позже титан залью холодной водою, - бодро ответила проводница. ; Тогда ждать придётся
- Надо же, какая расторопная! - заметил Пидякин. – Ещё от вокзала не отъехали, а уже кипяток готов. Вот видишь, Баялды, какой в «СВ» капиталистический сервис? Что значит спальный вагон. Ладно, открой ей дверь. Не нести же чай обратно…
Дверь распахнулась, и четверо лбов как шквал, давя друг друга, обрушились на командировочных. Борьба была короткой, но яростной, смачно окрашенная придушенным матом. Силы были неравны, и всё же прежде, чем на их руках замкнулись наручники, капитан Пидякин успел разбить бутылку и, полученной из неё «розочкой», ловко пырнуть в ляжку навалившегося на него верзилу, зато другой успел ему защёлкнуть на руках «браслеты».
Лейтенант Мирасадёров был под стать своему начальнику, но поскольку он ранее осваивал технику рукопашной боя в условиях тесного помещения, то успел противника одновременно полновесно ударить кирзовым сапогом в пах, а головой двинул ему в лицо, да так, что тот мгновенно потерял ориентировку в пространстве и мешком свалился на пол вагона…
Когда их выволакивали на перрон, то Пидякин увидел, как милицейский чин, с уважением пожимал улыбающейся проводнице руку…
Наверное, читатель удивлён столь резким разворотом событий. Почему для начала Органы не потребовали документы, удостоверяющих их личность, а нахрапом навалились на сотрудников КГБ, которым арестованные оказали яростное сопротивление с заметной кровопотерей у одного милиционера, а у другого наблюдалось длительное отключение нормального сознания.
Всё это так, уважаемый читатель, если в ходу имеется человеческое уважение, а именно: в купе входят с извиняющейся улыбкой сотрудники МВД, представляются и просят предъявить документы двум гражданам в рабочей одежде, сидящими за скромной трапезой в спальном вагоне. Те, отставив лафитники с водкой, спокойно достают свои удостоверения личности, после чего милиция, ознакомившись с ними, козырнув офицерам КГБ, удаляется, а они продолжают отмечать начало командировки. Но, согласитесь, это только чистая теория. В жизни, как видите, всё круче, точнее, похабнее…
 Дело было в следующем. В тот день на Казанском вокзале, проводилась операция «Волчий перехват» по поимке двух воротил уголовного мира, которые изловчились сбежать из стен «Матросской тишины». По прикиду Петровки 38 они должны были именно этим утром отбыть с Казанского вокзала в восточном направлении. Поскольку их побег из такой образцовой тюрьмы был большим минусом для руководства МВД, то, согласитесь, их поимка была бы большим плюсом для уголовного розыска Петровки 38 города Москвы…
Читатель может представить, какое нервное напряжение царило среди сотрудников Петровки, которые, не привлекая внимания, ищейками шныряли по вокзалу, высматривая среди пассажиров опасных беглецов…
А теперь поставьте себя на место руководителя операции. За полчаса до отхода поезда Москва - Казань, а это именно восточное направление, вам сообщают, что двое подозрительных граждан, именно двое, располагаются не в общем вагоне или в плацкартном, а в двухместном купе вагона «СВ» (!), который, как известно, приспособлен для избранных граждан в нашей страны, в том числе и для иностранцев. При этом ваши нервы напряжены до предела, и вы не вправе провалить операцию. И что вы после этого предпримите, если время стремительно утекает? Так вот это и провернули уважаемые сотрудники МВД. Так чему тут удивляться?..
Когда изрядно помятых пассажиров доставили в милицейский участок вокзала, а пораненный сотрудник МВД, перепачканный кровью одежде, скорчившись, дожидался кареты скорой помощи, арестанты в резкой форме, с употреблением грубого мата, потребовали, чтобы милиционеры ознакомились с их документами и предоставили им телефон. Увидев удостоверения сотрудников КГБ, те от души рассмеялись твёрдо уверенные, что это фальшивки. Понятно, что о телефоне можно было и не заикаться.
Капитан Пидякин понял, что произошло какое-то недоразумение и, чтобы его разрешить следует оживить ситуацию. И он её оживил, когда в милицейской комнате появился подполковник, который, глядя с улыбкой на арестованных, сообщил следующее:
- Ну, что попались, жеребчики? Как верёвочке не виться, а кончику быть! Не так ли? Сейчас вернём вас в прежнее стойло, а потом… - он засмеялся, аппетитно цыкнул зубом и задумался.
- Будете бить? - взволнованно поинтересовался Мирсадёров.
- А это уже, как мы договоримся.
- Мы-то крайние! С нас навара, что воды с пара!
- Ну почему же так скромно о себе? Расскажите, кто вам помогал в побеге через кухонную канализацию, какая «малина» всё это время вас прятала и кормила, кто вам такие классные ксивы нарисовал? Заодно расскажите, кто из вас в перестрелке дежурного и двух постовых грохнул? А там уже решим, что и как...
Пидякин всё никак не мог понять, чем они оказались интересными для милиции? И только теперь до него стало доходить, что, видимо, их приняли за беглых бандитов, тем более что в портфеле милиционеры обнаружили его табельный пистолет, который после тира, в спешке отъезда в Касимов, он не успел почистить. Он понял, что их так могут перелицевать в брюхе МВД, что никакой КГБ их уже и не сыщет. Пожалуй, впервые Пидякин понял свою гражданскую беззащитность перед этим монстром. Так, что делать?
; «Что делать? - удушливо металось в его голове. - С минуты на минуту появиться конвой и тогда их души могут, отправятся к берегам тихой речки по имени… Стикс! Трое убитых – это вышка! Потом всё выяснится, но будет поздно»
Пидякин посмотрел на разопревшего лейтенанта Баялды, который ещё не отошёл от рукопашной схватки. Они встретились глазами. Капитан ему чуть-чуть подмигнул - мол, не удивляйся и жди.
- Могу вас поздравить! - неожиданно жизнерадостно произнёс капитан Пидякин, обращаясь к подполковнику. - Уверен, что за эту операцию вас произведут в полковники, а там и до генеральских лампас один шаг. Но есть нечто, что вам непременно подпортит карьеру. Впрочем, вы ведь истинный трудяга и вам карьера по фигу?! Была бы работа! Или я ошибаюсь?
- И чем же мне её подпортит, пахан? - усмехнулся тот. - Я как вас ловил гадов, так и буду ловить.
- А это уже как придётся, - ответил Пидякин, нежно поглаживая наливающийся под глазом синяк.
- Что значит, придётся? - нахмурившись, попросил уточнения подполковник.
- Никак мне угрожает бандитское чмо? Радуйтесь, что вас не пристрелили при задержании, а предоставили этот акт совершить нашему самому справедливому в мире советскому суду.
- Может да, а может, и нет, – ответил с ухмылкой Пидякин. - А чтобы прощупать наш туманный разговор, то хотя бы ради хохмы наберите номер телефона, который я вам сообщу, да не тяните время. Когда явится конвой, вам будет поздно им воспользоваться. Советую ради вашей же карьеры.
- Что значит поздно?!
На это Пидякин ответил лишь усмешкой.
Теперь капитан глядел в хитренькие глазки брюхатого чиновника сыска, которые его внимательно ощупывали, видимо, изыскивая какую-то для себя выгоду. Конечно, тот принимал в расчёт значимость пойманных персон, один из которых почему-то теперь спокойно сидел, привалившись к спинке скамейки от непривычки кляцая наручниками, а этот, у которого из портфеля изъяли пистолет, сейчас смотрел на него по блатному, как на «шестёрку». Значит, он что-то знает. Возможно, этим хочет выменять для себя послабление. А может, и правда, позвонить? Чем чёрт не шутит?
- Какой номер телефона?
Пидякин сообщил.
- Товарищ майор? - обратился подполковник к своему помощнику, - позвоните!
 Снаружи донёсся коротки гудок электровоза на отправление поезда Москва – Новосибирск. Услышав сигнал Баялды резко вскинул руки, чтобы взглянуть на свои часы, и тотчас срывая свой голос, заорал истошным голосом:
- Дьявол вас расшиби!!! А наш поезд-то ушёл с закуской?!!! - Называется, перекусили, чайку, попили  … едрит вашу мать!!! Всё испортили!!! Командировку завалили!!! А какой засол пропал!!!
 – Какой такой засол? – заинтересовался один из охранников
; Селёдочный едрит твою мать.!!!
От такой детской непосредственности, несоответствующей происходящему моменту, помятые милиционеры напряглись, потом рассмеялись. Майор, сохраняя улыбчивость лица, небрежно набрал номер, приложил к уху трубку, и, что-то услышав, в некоторой озабоченности сразу её опустил.
- Ну? - поинтересовался подполковник. - Чего там?
- Странно! На линии оказался какой-то генерал Заблудовский!
- Небось, ошибся номером. Повтори звонок!
Майор стал опасливо крутить диск телефона. В тесной комнате вокзала, душной от курева и запаха пропотевших мужских тел возникла тишина. Видимо, услышав на другом конце провода вновь тот же голос, он опять опустил трубку теперь уже с некоторым испугом.
- Ну, что там? - уже с раздражением спросил подполковник.
- То же самое!..
Все уставились на «капитана», который, храня на губах улыбку фокусника, попросил достать из его портфеля пачку папирос, но подполковник на всякий случай предложил свои и даже чиркнул зажигалкой. Возникла странная ситуация - несколько испуганный майор, нагло улыбающийся арестованный, которого угостили куревом и некто генерал Заблудовский на проводе…
Обычно в своей оперативной работе подполковник Прокопий Соковня предпочитал смутные ситуации корректно сбагривать другим, а самому оставлял лишь положительный результирующий итог с выделением в нём своей роли. Но сейчас всё досталось ему, как говорится, по полной программе.
Цыкнув зубом и, изобразив на лице некую вальяжность человека власти, он сам набрал номер…

В этот день уже с утра генерал Заблудовский был в притушенном состоянии, после встречи боевых друзей. А тут дважды по спец номеру кто-то звонит, при этом ни мычит, ни телится. На всякий случай он попросил выяснить, откуда звонок. Когда ему сообщили, что из милицейского отделения Казанского вокзала, он не очень культурно выругался и приступил к просмотру поступивших на его стол материалов. И когда в течение пяти минут в третий раз зазвонил телефон, генерал уже был в хорошо распаренном состоянии.
- Куда звоните?! Вы кто?! Хотите в молчанку играть?! - еле сдерживая раздражение, спросил Заблудовский.
- Подполковник Соковня!
- Какая такая Соковня! Первый раз такого слышу. Откуда у вас этот номер?! - в трубку рявкнул генерал.
- А вы что на меня орёте?! - не сдержался подполковник Соковня.
Надо сказать, что генерал Заблудовский даже оторопел от такого хамства, да ещё по закрытой спец связи.
- Здесь не Казанский вокзал, чтобы так хамить! А ну позвать вашего начальника!!! - приказал генерал.
- А вы не командуйте! Ишь, чего захотели! Я здесь главный начальник! Понятно?
- Какого чёрта вы сюда звоните?! Откуда у вас номер этого телефона?!
Генерал краем уха услышал злорадный хохоток, а потом как оплеуху ответ: - От верблюда!
Если бы Заблудовский, в своё время, был бы плохим специалистом внешней разведки, он бы обиделся и в сердцах бросил трубку, может даже её растоптал. Но на его брюках были заслуженные генеральские лампасы, а потому, умерив раздражение, он спокойно сказал:
- Вот, что подполковник Соковня, хватит прикидываться дурачком. Мы не на базаре, а у вас есть ко мне вопрос, и я чувствую, для вас очень важный. Так я вас слушаю, дорогой коллега?
Возникло молчание. Оно и понятно. Что мог спросить дорогой коллега Соковня, глядя на ухмыляющегося «капитана»? И он, кашлянув, для начала ляпнул:
-А вы кто будете?   
- Я генерал Заблудовский! И даже знаю, откуда вы звоните. А вот куда вы звоните, вы даже не догадываетесь. Верно? Номер этого телефона вам сообщил гражданин, которого я знаю, поэтому, будьте любезны, коллега, передайте ему трубочку.
В это время в комнату вошли двое и сообщили, что транспорт подан, и приказано арестованных срочно под усиленной охраной доставить в апартаменты МВД.
- А ну, встать! - сказал один из прибывших с обвислым лицом и с погонами полковника, обращаясь к арестованным.
Пидякин, даже не обратив внимания на такое неприветливое обращение, поднялся со скамьи, и, повернувшись спиною к полковнику, взял трубку и, приложив к уху, сказал:
- Товарищ генерал! Это я капитан Пидякин. По какой-то ошибке нас ссадили с поезда… Какая?.. Вам её объяснит руководитель нашего ареста полковник… - Педякин выразительно посмотрел на прибывшего и с гаденькой ухмылочкой сунул к его уху трубку телефона.
- Я полковник – Простипомов-Железняк. А вы кто такой?!
Что говорил в ответ ему генерал, о том можно было судить лишь по выражению лица полковника. Первоначально чванливо-пренебрежительное, оно быстро сменилось на задумчиво-внимательное, а потом и на «слушаюсь!», а по отдельным фразам как-то: сложный случай, наша недоработка, примем к сведению, дисциплинарные взыскания, да… да, конечно, вы правы,.. прошу нас извинить,… можно было понять, что инцидент исчерпан.
Мирсадёров, не дослушав до конца нотацию полковнику, поднялся со скамьи, подошёл к уже очухавшемуся милиционеру и, протянув ему руки, глазами указал, чтобы тот с него снял наручники, и, потирая затёкшие запястья, сказал ему:
- Ты, мент, был как тюфяк, как мешок с картошкой. На такой службе нужны ловкие ребята. Я ведь тебя пожалел, дурака, когда легонько припечатал твои мужские достоинства, да и товарища капитана поблагодарите, что вы от его «розочки» кровью не изошли. Мы вам устроили только маленький кирдык. От большого вас спас Аллах! Будешь в церкви, не забудь в Его честь свечу поставить,…  дурашка!..
Выслушав от полковника Простипомова-Железняка извинения, Пидякин не удержался и, прежде чем покинуть помещение, дружески взяв его под руку, отвёл его в дальний угол комнаты и, приблизившись к его уху, с улыбкой сказал:
- Какой же ты мудило, Железняк! И много таких в вашем управлении? Таких… будущих генералов МВД?..
Уже уходя, через закрытую дверь они услышали нервный выкрик полковника:
- Какой же засранец изгадил всю нашу работу!!! Просрали операцию! Теперь ищи-свищи этих урок! Гнать таких надо из наших Органов!!!
- Именно таких и надо гнать в первую очередь! - вслух заметил капитан.
Когда они вышли на Комсомольскую площадь, Пидякин сказал Мирсадёрову:
- Помни, Баялды, стажировка в Москве многого стоит. Вот, что значит, в нашем государстве купить билеты в поезд не по чину. Понял? Ты не подумал, а ведь это была мелочёвка - при такой колхозной экипировке купить билет вместо плацкартного вагона в спальный. Поэтому заруби на носу, в нашей работе нет мелочей и всё должно быть на учёте. А сейчас отправляйся в воинскую кассу и перекомпостируй наши билеты на завтра. Поездка за Фёклой не отменяется. Приказы следует исполнять

12

Вернувшись, домой в Барселону, Антон совсем закрутился со своими делами, главным из которых было продолжение перевода романа Андрея Платонова «Чевенгур» и написание к «Котловану» предисловия таким, чтобы это произведение, как взгляд из дремучих глубин большевистского мракобесия, именуемого им не иначе, как Красной саранчою, хотя бы отчасти было доступно испанскому читателю, однажды пережившему в своей жизни Гражданскую войну.
И в самом деле, кто такая Клабздюша, чтобы к ней так приникало сердце героя романа, люмпенизированного чекиста? Необычность построения фраз, удивительная образность и объёмная выразительность платоновского мышления были столь велики, что Антон, занимаясь его переводом на испанский язык, впервые так остро ощутил бездонную образность и богатство русского языка. Если к этому добавить, что, посетив город, который порою как наваждение появлялся в его снах, встретившись со своим учителем, насытившись, что называется, по самую маковку его жизнью, включая общение с отставником Пендыриным и схваткой с каким-то милиционером Васей, он как бы разрядил свою душу. Поэтому донос на его мать Дарью Александровну стал для него за давностью времени лишь печальным архивным документом его жизни.
Был и ещё один момент – не исчезающие сомнения, что этот донос, который был теперь в его руках, действительно имел отношение к этому господину икс. Но поскольку после его возвращения из Москвы Марко ни словом не обмолвился об истории с участием комиссара полиции, то Антону стало ясно, что спросить, как дела, значит, оказаться в глазах своего друга не очень психически здоровым человеком…
В тот год осень на Средиземном море была очаровательна, - жара спала, зато усилились ветры, что было на руку яхтсменам. И однажды, это был воскресный день, с утра ему позвонил Марко и предложил с жёнами поплавать на его яхте. Антон стал отказываться, ссылаясь на занятость. Спокойно выслушав доводы Антона, тот ответил ему с дружеской грубоватостью:
- Ты чего?! Дурак что ли? День прекрасный, солнечный, ветерок, потом отобедаем в ресторанчике, прогуляемся по берегу, и у тебя после такого моциона мозги отдохнут. Кроме того, мне нужен матрос, чтобы управиться с яхтой, которым ты и будешь. Так что отказа не принимаю, собирайтесь, спас жилеты на борту, сейчас за вами заедем!..
Упругий ветер так лихо гнал по волнам яхту, что за её кормою вода ходила буруном, а при изменении галса вода буквально вскипала, обдавая всех брызгами. Одним словом, было удивительно хорошо – синее небо, яркое солнце, ветер в лицо и ощущение власти над стихией воды. Чего ещё нужно, для чувства благодати жизни, находясь рядом со счастливыми женщинами?
Нахлебавшись ветра и солёных брызг, они причалили к пирсу яхт-клуба, и напрямик, через пляж, стараясь не особенно смущать загорающих в одних трусиках девиц, отправились в небольшой ресторан с видом на море. Здесь они отметили своё удачное общение с Нептуном паэльей из креветок с рисом и умеренным количеством малаги.
Вернувшись на такси, домой, он пожелал сохранить в своей памяти этот день, а потому, обращаясь к Мадлен, сказал:
- Ты знаешь, милая, может, я ошибаюсь, но всё великолепие Природы, полноценно ощутимо только в одном случае, когда рядом с тобою любимая женщина! А если её нет, то Природа в сознании человека обязательно блекнет. Я думаю, что это несправедливо по отношению к ней, но так уж устроен ею мужчина.
Он приблизил её лицо к себе и нежно поцеловал сначала её большие светло-карие глаза, а потом ямочки на улыбчивых щеках, добавив: - Спасибо тебе, милая.

Уже лёжа в постели, когда Мадлен читала книгу, а он не без удовольствия перебирал в памяти прелести минувшего дня, вдруг вспомнил, что когда они возвращались от яхт клуба, то в людской толчее на пирсе на какое-то мгновение ему примерещилось лицо господина икс.
- А ты знаёшь, - обратился он к Мадлен, но тут же сообразил, что если он опять помянёт комиссара Зарёброго, точнее этого господина, то она поймёт, что с его мозгами и в самом деле не всё в порядке.
Она перестала читать и, повернувшись к нему, стала ждать, что он скажет.
- Извини, что я тебя оторвал от чтения. У меня возникла мысль, – давай пригласим к нам в гости Колокольцевых. Как думаешь?
- Так и думаю! Хорошая мысль, оформим приглашение и дело в шляпе. Только вот живут они не в Германии или в том же Занзибаре, а в Советском Союзе.
Она пристально посмотрела на своего мужа и добавила:
- Мысль хорошая, но всё же преждевременная. Представляю, как это будет воспринято советскими Органами - внук сподвижника генерала Франко, некто господин Карлос Артемио Агиляр приглашает в гости семью беспартийного профессора химии, чтобы показать, что может сделать из страны даже диктатор, если не превращать её в мясокомбинат, а любить её, пусть и по-своему, но любить. Я до сих пор не пойму, как нам вообще выдали визы в Москву? Надо подождать, а иначе мы своим приглашением Арсению создадим много проблем. Если бы Колокольцевы были евреями, тогда другое дело, а они владимиро-тульские. Им не рассчитывать на Всемирное еврейское лобби.
- Я тоже это имел в виду, ; со вздохом согласился Антон. ; Но в России, что-то назревает. Ты же видела полки продовольственных магазинов, на которых в стеклянной таре стоят консервированные борщи да берёзовый сок? Так это в Москве. А в провинции? В том же Юрьеве, как ты говорил, вообще полки для продуктов аннулированы за ненадобностью. Политбюро – «светоч ума, совести и чести» экономику страны довело, что называется до ручки. Так что Время, как вещает История, на дураков долго не работает. Тогда подождём, ещё не вечер.
– Внешне это выглядит так, – согласилась Мадлен. – Но где этот вечер, если, как ты говорил, большинство граждан России считают, что если в доме в достатке есть картошка, кислая капуста, да ещё в придачу лук, то, значит, проживём и без хлеба, а если к этому имеется ещё малость подсолнечного масла, то это будет уже не жизнь, а малина. А если ещё перепадёт грузинский чай с селёдкой, то при наличии самогона каждый день уже праздник. Главное, чтобы не было войны. Хотя какая война, если у Росси атомных бомб не считано. Им и в голову не может прийти, что по меркам Европы, это даже не бедность, а непролазная нищета, к которой под лживые обещания Советская власть приучала народ с 1917 года по сегодняшний день,
И потом, что может произойти с Россией, в которой вчерашние рабы, именуемые Советской властью самыми свободными и счастливыми гражданами Земли, вдруг в одночасье обретут свободу? Считай, один вариант имени «Октябрьской революции 1917 года» Россия уже опробовала, путём немыслимых страданий и смертей, что называется, по полной программе. А разве есть и другие варианты?
– Если исходить из истории развития европейских государств, то можно кое-что и предположить, – ответил Антон, – и, прежде всего, в отношении России. – Большевики, превращая Гражданской войною, на тот момент самую богатую в мире российскую Империю в руины, своим утлыми мозгами не понимали, что этим они сбрасывают Россию со столбовой дороги цивилизации, по которой развиваются страны Европы и вообще Мира. Они полагали, что время их подождёт, пока на обломках экономики богатейшей империи они выстроят выдуманную коммунистическую конструкцию, именуемую Советским Союзом. Но это была, как показало время ленинская глупость! Пока разрушенную промышленность и хозяйство от нуля восстанавливал голодный и обездоленной революций народ, под руководством малограмотных чекистов, которые, попутно физически уничтожали всё грамотное, умное и деятельное, иными словами, рушили интеллект российского народа, страна отстала от стран Европы в экономическом и социальном развитие на десятилетия, а то и столетия. Такова цена ленинского – сталинского революционного эксперимента 1917 года, стоившего немыслимое количество средств, не говоря о чудовищных людских потерях и времени.
Карлос замолчал, а потом как бы вдогонку сказанного добавил:
– Представляешь, Мадлен, ещё имеются достаточно образованные в области истории России граждане, у которых поворачивается язык заявлять, что Ленин самый гениальный политик ХХ века! Но почему-то при этом стесняются сообщить, что ещё при его воплощении жизни его идей было уничтожено около 20 миллионов граждан России?
Пока Советская власть, методом самопожирательства искала в марксистском талмудизме свой путь в выдуманное Лениным «светлое будущее», западные страны худо-бедно старались сформировать законодательство на основе личной инициативы свободных граждан и частной собственности.
Любая прагматичная, не амбициозная государственная власть, в своём экономическом совершенствовании непременно учитывает положительный международный опыт. Но это не относится к Советской власти. Она считает, что у России в Мире свой путь развития. Более того, грубейшие просчёты своей экономической, да и внешней политики, всегда относит на счёт этого поиска. Но то, что она ищет, этого в природе нет и быть не может. Тысячелетний исторический опыт развития государств Мира показывает, что есть только два пути развития, на один из которых может претендовать любая власть.
Первый – когда страна двигается вперёд, в лучшее Будущее, к технократическому Миру. Второй, – на который претендует российская власть, это назад к прелестям феодализма с её теократией, то есть к слиянию власти с церковью.
Согласись, что форма правления Россией современной властью носит черты феодального государства, хотя власть и пытается внушить окружающему Миру видимость её демократического развития. Это нелепо. Всё равно, через флёр, созданный телевизионной и газетной пропагандой вокруг так называемого, «особого пути» России проглядывают мослы феодализма построенного на законах золотой Орды.
Прежде всего, это существование несменяемого единоначалия, то есть неизменная имперская вертикаль власти с однопартийной системой и псевдо – парламентом – «что пожелаете?».
Это чудовищно огромный, высокооплачиваемый чиновный аппарат, пропитанный многослойной военщиной, не подвластный контролю народа и функционирующий не по законам государства, а по собственным понятиям, живущий по законам раковой опухоли.
Судебная система преступна, так как функционирует также не по закону или по Конституции, а по принципу, что власть ей прикажет, то она и стряпает ей в угоду, опять же по законам Орды.
По её законам отсутствие частной собственности, как фактора развития экономики страны, приводит к её дополнительному замедлению и разрушению.
Поскольку феодальное государственное устройством экономики значительно проще, чем капиталистическое, то большевики, опять же по законам Орды, решили, что в ХХ веке ей могут руководить не только вожди недоучки, но даже кухарки и их необразованные дети. Тем более что для решения возникающих в стране проблем коммунистам, как и власти Орды, не требуются ни парламент, ни дискуссии в парламенте, ни народные референдумы, а тем более наличие оппозиционных партий. При необходимости власть проблемы решает с помощью запретов, поборов или силы.
Помнишь публикации из «Международной амнистии», когда в Советском Союзе от повышения цен на продукты питания в 1962 году рабочие города Новочеркасска мирно с красными знамёнами и портретами вождей пришли на площадь перед Обкомом партии? Политбюро ЦК КПСС, она же Орда, во главе с Никитой Хрущёвым почесало свои лысины, и, не церемонясь, для усмирения приказало автоматчикам расстрелять толпу недовольных советской жизнью. Получилось, считай по круче и техничнее, чем «Кровавое воскресенье» 1905 года на Ленских золотоносных приисках, которым как плевком большевики пометили царское самодержавие.
А спустя сорок лет, жертвы тех трагических дней новочеркасской бойни 1962 года современной властью были реабилитированы естественно с их палачами! Так что всё шито-крыто и забыто.
Теперь разберёмся, в какой среде шло формирование личности советского гражданина и как он может себя повести, когда однажды в стране рухнет Советская власть.
 Большевики за годы своего правления создали такую среду, из которой, как из старого матраца они выбивали всех, кто обладал умом, знаниями, мастерством, культурой, совестливостью и другими моральными ценностями. Уничтожали, начиная от учёных с мировыми именами, кончая крестьянами и мастеровым людом, включая и гуманистический пласт деятелей Православной церкви, в меру своих сил духовно объединявших граждан России. И весь этот бесценный контингент творчески активных, умных, неравнодушных к своей стране граждан, они и грохнули в мать сырую землю. И тогда возникает вопрос – а что возникнет в стране после такой демографической катастрофы при систематическом уничтожении интеллекта народа?
То и возникнет: власть из потомков ленинских кухарок, люмпенизированного пролетариата и партийных вольных или не вольных холуёв. Из таких не наберёшь кандидатов в новое демократическое Правительство страны.
Советская феодальная власть бесстыдно демонстрирует, что жизненное благополучие гражданина в России обеспечивается ни умом, ни человеческой порядочностью и даже не трудолюбием или талантом, а лишь уровнем приближённости его к власти: ты член её Партии или нет, согласен с её идиотскими помыслами и враньём или нет. Иными словами, чтобы существовать в относительном благополучии нужно быть её холуём. Если же в неё, когда чудом и попадает совестливая умная голова то, как она появляется, так она и скатывается.
Поэтому трудно представить появление в современной России бескорыстных вождей с общенациональной идеей типа аскета Махатма Ганди в Индии или монаха Сергия Радонежского в России. Кстати, только такие люди сегодня вправе управлять душами людей. Но хочется верить, что всё же, настанет время, когда народы России потребуют от власти не телевизионного балагана, вранья и ревущих стадионов, а бесплатного современного образования для своих детей, современной бесплатной медицины, доступного благоустроенного жилья и не отравленной и изуродованной властью Природы.
 А это значит, она будет вынуждена дать народу право и на референдумы, и на свободу выбора во власть достойных граждан, а не холуйского ворья и прочей шолупони, и, наконец, право самому решать свою судьбу.
 Хочется верить, что это будет достигнуто не самоубийственными большевистскими методами бандитизма 1917 года, которые развалили великую страну, а у народа хватит выдержки и терпения на её переустройство. Тем более он всегда должен знать и помнить, что коммунисты ради сохранения своей власти над ним готовы использовать любые провокации, а своим «попечителям» готовы отдать хоть пол страны лишь бы остаться у власти. Исторический пример: преступное разрушения российской армии в 1914 году и заключение Лениным Брестского мира с воюющей Германией в 1918 году, по которому, та получила почти всю Украину. Не важно, что это было не долго, но важен факт.
– Ну и чем же это кончится? – поинтересовалась Мадлен, откладывая в сторону книжку, с лукавой усмешкой поглядывая на мужа, как будто он ей гадал на картах.
– Разве по представлению русского философа Ивана Ильина у России уже нет надежды на появление в переломный момент её Истории достойных людей, честных, совестливых, умных и бескорыстных способных за одно два десятилетия превратить страну пусть и не в процветающее государство, по крайней мере, не хуже чем иное европейское?
– К горькому сожалению, это пока невозможно. Когда об этом писал Иван Ильин, он даже отдалённо не представлял, какую чудовищную демографическую катастрофу с селекцией интеллекта диктатура Советской власти обрушит на Россию. А это значит, что в момент естественного развала экономической системы Совдепии, у её руин опять окажется не её народ – строитель, у которого с1917 года, по сей день нет своего ни кола, ни двора, а в перелицованных пиджаках та же партноменклатура. Да ещё свой огромный ломоть привилегий загребут в свои руки ведомства КГБ, МВД и Министерство обороны. Вот они то и провозгласят себя властью.
 В это безвременье, она может организовать бьющей через край законодательный маразм и юродство новых государственных органов, по которым высокопоставленные чиновники-взяточники и такие же воры из высшей власти страны «по закону» будут считаться уважаемыми гражданами. Такая власть, нагло глядя в глаза народу, будет говорить так: «если вы будите портить наш праздник, мы испортим вам жизнь!».
Возможно, что на этом переломе, могут, появятся даже не партии, желающие современных демократических преобразований в стране, а только объединения. Но, учитывая отсутствие единых демократических концепций, которые коммунистической властью в стране были полностью выжжены из памяти народа на поколения вперёд, меж ними начнётся нелепый раздрай, не допускающий никаких компромиссов даже в мелочных вопросах демократического устройства страны. Этим и воспользуется власть. А потому как легко они возникнут, так же легко будут изъяты из политической жизни страны.
Её могут представлять те, у которых в руках будут силовые Ведомства, банки, заводы и прочие экономические богатства. Фактически без всяких церемоний захваченных в личное пользование, а это: заводы, железные дороги, земля, полезные ископаемые и скрытая от глаз народа программа бесконтрольного личного обогащения с последующей надёжной консервацией наворованных или «честно» заработанных миллионов и миллиардов в зарубежных банках офшоров и в шикарной недвижимости.
Не исключено, что это может оказаться временем чудовищного безнаказанного разворовывания самой властью богатейшей страны Мира на глазах её молчащего народа. А вот что произойдёт потом, то ведомо лишь Господу нашему…
– Ты полагаешь, что Советская империя может развалиться как карточный домик? – поинтересовалась Мадлен.
– Конечно. Ведь махина из пятнадцати республик в экономическом отношении разномастная и скреплена не братской любовью, как это талдычит Советская власть, а всего лишь военной силой. Хотя по конституции СССР каждая из них может выйти из Союза хоть завтра. Да вот ни одна из них на эту тему даже не заикнулась, и понятно почему.
Когда большевики по указанию больного Ленина в1922 году перекроили Российское многонациональное унитарное государство, которое создавалось не одно столетие, в национальные республики, то тем подложили под Советский Союз мину замедленного действия в виде «национальной независимости». Известно, что владения российской Империи в отличие от английской, не были разбросаны по Земному шару, ибо её огромная территория в основном образовалась за счёт малых народов ищущих защиту у российского государства или добровольных, и не добровольных вхождений народов  в его состав. Так что Россия до 1917 года была не совсем Империей, о чём с пеной у рта вещали большевики, а единым экономическим организмом.
А вот Ленин со своими единомышленниками, разделив её территорию по национальному принципу, превратили Россию из унитарного государства в Империю, которая на пороге ХХI века вряд ли может уцелеть. Нам остается только ждать, когда «национальный фугас» заложенный под Советский Союз гением Ленина разорвёт его в клочья.
; Как и когда это может произойти? ; поинтересовалась Мадлен.
; Когда обруч коммунистической диктатуры, стягивающий республики в один фиктивный монолит, лопнет, ; ответил Карлос.; Тогда они все с радостью разбегутся, тем более у них есть свои счёты к центральной московской власти.
А то, что Советская власть с помощью славянского населения ценою его бедности, а порою и нищеты, создала им фундамент пусть маленьких, но настоящих современных государств, будет ими мгновенно стёрта в их памяти раз и навсегда.
Но в крушении Советского Союза будет один интересный момент – праздничное ощущение народов от обретённой свободы без кровопролития, потому, что с какой территорией все эти республики вошли в Союз, с той они и должны выйти, конечно, если центральная московская власть это не прошлёпает, что тоже может случиться.
– Ну, а народы? Что они получат, от такой независимости? – спросила Мадлен, хотя прекрасно знала ответ
– Бывшие Первые секретари республик станут будущими владыками этих республик, и получат всё, что пожелают для себя, для своих родных и близких. Так утверждает Всемирная история, которую ты знаешь лучше меня. А народ? Что народ! Это уже потом, отпраздновав свою «независимость», для граждан этих стран настанут суровые будни – одним уезжать на заработки в другие страны, а то и навсегда там остаться, другим трудиться за гроши в поте лица своего на земле, где они родились. А так называемая «дружба народов» это лишь один из многих мифов Советской власти, который растает, как дым, стоит только появиться возможности освободиться от объятий «старшего брата». Не преврати Ленин столь  дурацки Россию в Союз Советских Социалистических Республик, подобный распад государства может и не случится. Остались бы, как и прежде, губернии: Олонецкая, Московская, Киевская, Тифлиская, Казанская, Ереванская, Ферганская и другие и тогда не появилось бы понятие «нацмен»..
Возьмём для примера республику Таджикистан, куда мне пока не удалось попасть. Но на днях полистал её краткую энциклопедию. И получается, что в экономической системе Советского Союза она была одной из беднейших республик, хотя грудь её Первого секретаря компартии Таджикистана украшена девятью золотыми орденами «Ленина», не считая других наград.
Но, что интересно. Если до Советской власти население этой феодальной страны составляло около пяти миллионов человек, то спустя семьдесят лет за счёт российского народа и развития в республике социальной структуры: а это бесплатное здравоохранение, система охраны материнства и детства, создание детских садов, оздоровительных лагерей и бесплатного образования, население республики составляет уже более десяти миллионов человек. За эти годы в этой отдалённой горной республике даже была образована с широким спектром научных дисциплин Академия Наук, таких как астрономия, химия, физика, биология. Появилась национальная интеллигенция, подготовленная в Институтах Москвы, Петербурга и в других крупных городах России. Но за эти годы в республике не прибавилось ни дополнительной земельных угодий, ни воды, как очень важного элемента для аграрной страны.
Пока Таджикистан существует в системе Союза, как один из хлопкообразующих районов, то реализация его социально-экономические планов худо-бедно дотируется, начиная от продуктов питания и кончая строительством такого циклопического сооружении, как Нурекская ГЭС на реке Вахш, которую строили более тридцати лет, и создание которой по силам не всякому богатому государству Мира, разве что Российской федерации. Причём, заметь, уровень экономического развития республики, и сегодня во многом определяется наличием высокого процента русскоязычного населения, как технически и культурно наиболее образованного.
А теперь представь её экономику, когда она выйдет из состава Союза. Аграрная малоземельная горная республике, в которой больше половины её территории занимает крыша Мира – Памир. Причём её аграрное хозяйство было рассчитано на производство только одной монокультуры – хлопка. Но это «белое золото» не обеспечит её десяти миллионное население, ни продуктами питания, н развития современной промышленности. И не дай Бог, если при выходе из Союза, коренное население ещё охватит дух национализма, после чего всё русскоязычное население начнёт покидать Таджикистан.
– Ты хочешь сказать, что если республика маленькая, то она не может быть суверенным государством? – с улыбкой заметила Мадлен.
– Совсем нет. В мире много маленьких суверенных государств, которые, находясь в значительно худших природных условиях, чем республика Таджикистан, не только суверенны, но и имеют достаточно высокий жизненный уровень своих граждан, который значительно выше, чем у граждан Советского Союза с его богатейшими природными ресурсами. Та же Финляндия, в которой два урожая в год не соберёшь, как в Таджикистане и где нет таких блистательных туристических угодий.
А вот в случае распада Союза, перед каждой республикой возникнут одинаковые проблемы, связанные с экономическим взаимодействием с миром других государств. Как их преодолеть? Наверное, не следует изобретать велосипед – достаточно воспользоваться положительным опытом Европы и США. Хотя это потребует многих усилий, ибо никто ещё не знает, как с наименьшими потерями вернуться из экономики коммунно-большевисткого эксперимента в реально-рыночную. На этот счёт мне нравится образ одного экономиста, кажется поляка: все знают, как наполнить аквариум живыми рыбками, а вот как возродить их из кипятка аквариума рыбок это никому не ведомо.
Потом благосостояние народа любого государства во многом достигается уровнем развития её науки. Там где власть уделяет ей первостепенное внимание в страну неизбежно приходит благосостояние. Если нет Науки, придётся всё приобретать за свои «шиши», точнее за счёт благополучия своего и без того бедного населения. 
Помнишь наше автомобильное путешествие из Иерусалима в Тель-Авив? Пока ехали по Иордании – жара, пыль, застилающая горизонт, мужчины, сидящие в тени пальм в ожидании «манны небесной». Не хватало в знойном мареве увидеть ещё миражи. Но стоило только пересечь границу Израиля, тотчас появились зеленые поля, апельсиновые рощи, а ведь земля такая же, и ограниченность воды подобная. Но евреи, например, применили в своих виноградниках капельный способ полива. А это не только труд с утра до ночи, но и наука. Поэтому только она позволяет народу вырваться из любой нужды.
Руководство этой очень маленькой страны понимает, что от всех бед природных и политических, есть только одна защита, это высокий уровень образования народа и знания, которые обеспечивают на этой иссушённой, прокалённой солнцем земле не только благосостояния её гражданам, но и их защиту от врагов, которых у них выше крыши.
А вот малограмотная коммунистическая власть, к большой беде для народов России, всегда видела, да и сейчас продолжает видеть в грамотных гражданах и, особенно в учёных, интеллигенции даже не тайных противников, а личных врагов. А потому на уровне средневековой инквизиции нещадно с ними и расправлялась, и по ныне расправляется следуя рекомендации Ленина, что «российская интеллигенция это говно и мразь». А тогда малограмотные большевистские недоучки с такими же чекистами – душегубами это золотой фонд нации? Так что ли?
Следует признать, что после уничтожения в России значительной части учёных, когда с помощью расстрелов «мастерами» лубянковских застенков, когда с пожизненной отсидкой в тюрьмах и лагерях ГУЛАГа, Советский Союз уже навсегда отстал от мировой науки. Потому что малообразованным вождям Совдепии, приспособленные лишь к насилию над разумом человека, было недоступно понять, что Наука, слишком тонкая структура для вмешательства в неё власти, что она не картошка и не мешок зерна, и за одно лето её не вырастишь. А уничтожить её можно в мгновение – нажал на спуск «нагана» и ты самый умный. А чтобы возродить Науку в стране, нужны уже не месяцы или годы, а десятилетия, а то и столетия.
Впрочем, это только дураку не понятно, – что нельзя человека выучить на учёного. Учёных всегда и везде мало это дар Природы тому народу, где они живут. Быть учёным, это вовсе неумение пользоваться научными приборами при решении рутинных задач. Это оригинальность и независимость мышление, что всегда вызывала у Инквизиции и вызывает у коммунистической диктатуры неприязнь. И пока, страна в своих экспериментах будет проплывать над десятилетиями научной пустоты, созданной новой властью, мировая Наука уйдёт далеко, далеко вперёд. Потерянное Время не вернёшь. Оно невосполнимо. А реализуемая властью хроническая примитивизация среднего, а соответственно и высшего образования, о которой нам рассказал Арсений, как он понимает, вообще отбрасывает Россию на задворки мировой цивилизации, а это, со стороны власти в отношении страны уже преступно и должно быть наказуемо, согласно закону.
Вряд ли народ, однажды очнувшись от своего равнодушия к своей судьбе, согласится с тем, чтобы в стране в результате обрушения образования и Науки, взрывались бы атомные электростанции, тонули подводные лодки, на грани катастрофы обслуживались гигантские плотины, ракеты со спутниками не долетали до нужных орбит, чтобы ежегодно вылетали в «трубу» миллиарды долларов убытка, вместо прибыли. Вот бы эти миллиарды и вкладывать в Науку, а не в политическую придурь власти и государственное воровство.
На многом можно экономить средства, даже на оборонных расходах, но есть одна статья, на которой держится будущее цивилизации любой страны ХХ и будущих веков, тем более страны претендующей на своё величие в Мире – это её научный уровень. Наука эта особая область человеческого бытия, которую, утратив, нельзя купить и не возродить в одночасье хоть осыпь её золотом.
Антон замолчал, понимая, что столь обширный политический анализ на сон грядущий, вроде, и не к месту, а потому решил закруглиться.
– При развале Советского Союза, ; напоследок добавил он, ; вероятно, меньше всего потерь будет иметь Российская Федерация. Но и у неё появится одна дополнительная и большая морока – её власть ещё долго будет мучить мираж возможного возрождения её в роли «старшего брата», то есть советской Империи. Для начала она может перессориться со своими бывшими «братскими» республиками. И ради этой несбыточной мечты, чёрт знает, каких наляпает непростительных ошибок, уродующих не только национальный характер дружелюбного русского народа, в глазах Мира, но и создающих в его образе иллюзию потенциального «захватчика» и воителя.
Однако Мадлен решила продолжить беседу, а потому бросила следующую затравку.
– От твоего предвиденья, Карлос, как из сырого подвала тянет холодом, – заметила она. – Нет надежды, что ли? Но ведь Россия как страна, в которой тысяча лет существовало Православие, и казалось, что оно как-то скрепляло народы в нацию? Ты не исключаешь, что в переломный момент оно может оказаться той нравственной силой, которая возродит в народе христианский дух добра и света, и любви к человеку, а не роль пособницы власти в её беззаконии и прочих заморочках? Тем более после полувекового изуверского побоища Православной церкви, она должна была сделать вывод, почему подобное произошло? Ведь в Западной Европе, тоже были войны, предметом которых была Церковь?
– Ты права! То была только Церковь, её клир, а не Вера в её изначальном виде. Но большевики физически рушили в душах людей не церковь – мешок взрывчатки и храм ушёл в небеса, иконы и так догорят, а для священников пуль хватит – а Веру. И, заменив её в душах верующих людей, как нравственную опору своего бытия в их многотрудной жизни, на чугунные лики коммунистических диктаторов во главе с Лениным, они разрушали одну из составляющих единство православного народа России. Но ведь только человек, а не государственная власть, решает извечную задачу – есть для него Бог или нет, даже если она для доказательства своей правоты используется смерть, как это делали большевички.
Большевики десятилетиями пытались с помощью невиданного насилия заменить христианскую любовь и доброту к человеку, на оскал беспощадности, вседозволенности и моральной деградации, сдобренной ленинской доктриной «Да он мерзавец, но для нас он хорош тем, что он наш мерзавец!» Так уничтожалась Вера в человеческую совесть, а в сознание народа вбивалась каменными мавзолейными глыбами другая религия, коммунистическая, религия разрушения человеческого образа.
 В суровую годину гонения на Православную церковь, опорой в этом были такие великие православные стоики как Патриарх Тихон и его сподвижники, как архиепископ Лука, он же земской доктор, потом профессор хирург, монах и ссыльный Валентин Феликсович Войно – Ясенецкий.
 Беспредельное мужество и стойкость таких людей перед циничной людоедской маралью Советской власти, является примером для всякого человека не только сегодня, но и всегда. Только такие бескорыстные представители будут нужны Православной церкви, в момент неизбежного обрушения Советской власти, которых ни купить, не сломать нельзя, а в скромности своего существования они неотделимы от своего народа, который внимает их проповедям. Только такие личности и будут способны содействовать возрождению моральных основ на основе Веры, Любви и Милосердия к человеку, а не те, у которых в душе, прежде всего, деньги и обильное строительство храмов в шаговой доступности от кармана Клира, но не от Бога.
– А что такие стоики ещё остались? – поинтересовалась Мадлен.
– Не знаю. Может быть, их уже и нет, а есть некие приспособленцы. По крайней мере, я хорошо запомнил слова Патриарха Тихона: «Я не отдам Церковь в аренду государству». Это принципиально, потому что всякая государственная власть всегда готова воспользоваться её авторитетом, прежде всего себе в угоду, и далеко не всегда в угоду народу.
Сейчас в России для Православной церкви нет притеснений, и она существует совсем не бедно. Но вот, что с ней будет, когда исчезнет Советская власть и появится другая, я не знаю. И главный вопрос – способен ли сегодняшний Клир позволить себе воистину христианскую любовь к человеку и свою независимость от власти?
В этот момент для Православной церкви, точнее для её Клира, возникнет соблазн связать себя больше или меньше с государственной политикой, полагая, что полученные за это дивиденды она использует, якобы, во благо Церкви. Это будет её трагическим заблуждением, которое может, проистекать из самой матрицы её византийского происхождения, когда Первосвященники были слишком близки к Императорам Византии. Не дай Бог, этому случится. Это катастрофа будет означать, только одно – несмотря на чудовищное по своей жестокости более полувековое физическое уничтожение Православной церкви и русского народа большевиками с 1917 года, она так и не поняла, что в светской власти ей не место.
Она ведь до сих пор не объяснила народу, почему ему о церквлённому многие столетия от дня рождения до дня своей кончины, православному народу хватило одного 1918 года большевистской безбожной агитации, чтобы он встал под знамёна воителей против Христа? А может не против Христа, а против Клира? Или нет? Тем более церковь обязана дать своей пастве разъяснение. Но боюсь, она этого не захочет. И понятно почему, потому что народ боролся против всех, кто прислуживал ненавистной ему царской власти, и первым её помощником была не Вера, а Клир православной церкви.
– Так кем же нужно быть, чтобы Православная церковь, заняла достойное место в духовном объединении верующих в учение Христа? – спросила Мадлен.
– Для этого, как я сказал, нужны праведники типа Войно – Ясенецкого, который сумел устоять против большевистской мрази и тьмы, и в тюрьмах, и в смертельных сибирских этапах, и на берегах Ледовитого океана. И даже, когда его посадили в замороженный подвал, изгаженный человеческими экскрементами, и заставили его очистить голыми руками.
Невероятная мощь его духа, состояла в том, что он жил, как и проповедовал. Его слово и дело было единым. И с этим никто ничего не мог поделать: ни власть, ни её привилегии, ни её злато.
Мне ясно одно, что только Клир, представленный православными священниками, способными следовать заветам своих предшественников, таким как Патриарх Тихон или тот же митрополит Войно – Ясенецкий, позволит русскому народу обрести реальная надежду, наконец, очистить свою душу от всей лживой большевистской скверны, приобретённой за время безбожной Советской власти. А каждому верующему ощущать в себе ответственность не за её фальшивый престиж, что выгодно Клиру, а за свой народ и свою Родину. Но это произойдёт только тогда, когда Церковь не будет сдана в аренду власти. Ибо уже сказано «Богу богово, а Кесарю кесарево».
– Твои бы размышления, да Богу в уши, – заметила с грустной улыбкой, Мадлен. – Только услышат ли он?
Антон ничего не ответил, потому что в его памяти как во сне вдруг возник неясный облик его мамы. Она иногда и в самом деле являлась к нему, но только во сне и тогда он, протягивая к ней руки, желая приблизиться, но, ни разу этого не произошло. Такие сны вносили в его душу сладкую горечь печали своей несбыточностью.
Он хорошо запомнил, как однажды в Юрьеве ; Польском, прогуливались с мамой по крепостному валу вокруг монастыря, он спросил: её, а кто такой христианин? Она не ответила, а лишь поинтересовалась: «А ты бы хотел им быть?» «Не знаю, – ответил он. – У нас в классе только пионеры». Он помнит, что она рассмеялась и потом сказала: «Это неважно. Пионер ты или даже комсомолец. Главное, что христианин, прежде, это добрый, справедливый и честный человек. Всегда готовый помочь другому человеку, попавшему в беду или сделавшему какую-то глупость, даже хулиганскую и всё же его простить. И ещё, как я тебе говорила, он знает что у всех родившихся на планете Земля равные права на жизнь от маленького муравьишки, который, надрываясь тащит в свой муравейник хвоинку, до человека. И если человек христианин, то он оберегает эту Жизнь, созданную для всех неведомой и мудрой Силой, которые христиане именуют Богом». 
Тогда он спросил её: «Мама, а фашисты, у которых на бляхе солдатского ремня по-немецки написано «С нами Бог», они тоже христиане?». «Нет, ; ответила она, ; это люди, которых сила Зла превратила в исчадие Тьмы. Она может поражать разум не только одного человека. Но это происходит тогда, когда человек, а то и целый народа, например, немецкий, позволяет, чтобы в его душе убили веру в Добро, в Справедливость. Такому человеку не жалко ни людей, ни детей, ни зверей, ни Природы и всего того прекрасного, что существует на Земле. Злодеи не могут быть христианами, но запомни христиане, всегда побеждают зло, чего бы это им не стоило».
Он подумал, и спросил: «Значит, мы всё равно победим фашистов?». «Конечно, мы же христиане, хотя это нам будет немыслимо тяжело», – ответила она с улыбкой и, ласково притянув его к себе, добавила: «На этом земляном валу в давние времена, православные жители Юрьева – Польского стояли насмерть, защищая свой город, свой дом, свою родину от напавших татаро – монгольских орд. Летопись тех времён сообщает, что все его защитники погибли, а город был разграблен и сожжён. Но прошло время, и город восстал из пепла. А где татары – монголы? Вот так будет и с всякими фашистами»…
Мадлен пожелала доброй ночи и погасила ночник, а Антон не мог ещё долго заснуть, размышляя над тем, какие могли быть проповеди архиепископа Луки, то есть профессора медицины гражданина Валентина Феликсовича для своих прихожан, человека, которого чекисты допрашивали тринадцать суток, пытая бессонницей, били ногами по голове, когда он терял сознание, отливали водой? Хотели, чтобы признался – он шпион Ватикана. Интересно бы почитать их. Наверное, что-то опубликовано. Всё же, как один из шести членов Священного синода он имел такую возможность. С этим он и заснул.

13

Утром следующего дня, за завтраком, Антон стал думать над дилеммой – ввязаться снова ему в сыск господина икс, не оповещая об этом никого, или кое-что у Марко всё же выяснить, но так, чтобы тот не подумал, что его приятель страдает устойчивым психозом. Поразмышляв, он решил выбрать среднее, - как бы невзначай сообщить Марко, что на пирсе, кажется, он видел господина икс, а дальше поступать по обстоятельствам.
Через неделю, встретившись с ним, он упомянул о мимолётной встрече со своим фигурантом, но лишь как о курьёзном факте и не более того.
- Если полицейское Управление молчит, - неожиданно с интересом заметил тот, - то можно думать, что этот господин икс живёт в согласии с законом, а его прошлое, какое бы оно не было, за давностью десятилетий власть Испании уже не волнует. Хотя… кто знает, как на самом деле?
На этом разговор был окончен, и, как понял Антон, судьба оставила ему единственный, но надёжный путь для знакомства с этим господином через гольф-клуб. Но клуб оказался элитным и он не знал, как туда попасть, хотя месяц тому назад там появлялся.
В один из дней по дороге в Издательство он подъехал к клубу. Начищенная до солнечной яркости латунная табличка сообщала, что вход только для избранных. Дверь была закрыта, и Антон позвонил.
Охранник открыл дверь и выжидающе посмотрел на мужчину, элегантно одетого в серый костюм, что называется с иголочки, не очень молодого, но и не старого. Шевелюру седеющих волос немного манерно, но не вызывающе, прикрывала бежевого цвета широкополая шляпа несколько схожая с фасоном «Техас».
Антон имел сноровку общения с «народными массами», а потому, вынув изо рта сигару и изобразив на лице стеснительную ухмылку, что означало, - он не намерен вторгаться в чужой монастырь да ещё со своим уставом, сказал:
- Привет, дружище! Вы, возможно, помните, когда месяц назад я к вам заглядывал? Вы тогда сказали, что принятие в члены клуба это прерогатива его Президента. За прошедшее время правила не изменились?
- Вроде, нет, - ответил охранник и дружески улыбнулся. - Изменилась, правда, сумма взносов, только и всего.
- Сильно? –  тоже с улыбкой поинтересовался Антон.
- Для кого как. Мне не по карману.
Видно, господин в техасской шляпе охраннику чем-то приглянулся, если он пригласил его пройти в помещение и даже предложил стул. В ответ Антон, угостил его гаванской сигарой и теперь с интересом его рассматривал. А тот, отвалившись на спинку стула, продолжил:
- Члены клуба богатые люди, хотя и не все.
Господину Агиляру показалось, что тот не прочь поболтать на эту животрепещущую тему.
- Только вот вопрос – откуда могут появиться у человека очень большие деньги? – философски заметил охранник. – Я понимаю, это может быть наследством, так сказать, подарок из прошлого. А вот так сразу, те же миллионы? Это удивительно. Или существует какая-то тайная механика их добывания?
Господин Агиляр улыбнулся.
- Понимаете, старина, извините, что я так к вам обращаюсь, такие богатства при человеческой жизни достигаются только двумя способами. Если вас это интересует, то я поделюсь с вами некоторыми своими соображениями.
- Рад буду услышать.
- Первое, как вы догадываетесь – это воровство. Но не подумайте, что кто-то, ограбив банк, стал богатым человеком. Совсем наоборот. За ним, а точнее его добычей, начнётся охота. Чем она для него кончится, надеюсь, вам понятно. Но чтобы за твоим миллионом не охотились, воровство денег должно быть чудовищным. Таким, чтобы обычному гражданину и во сне  не могло привидеться.
- Это что же, грабануть сразу десяток миллионов? Так что ли?
- Нет, старина, это даже не один миллиард, а несколько.
- Не может быть! – с удивлением ответил охранник, подтвердив свое несогласие выразительной мимикой.
- К сожалению, это факт. Как говорится – воровать, так воровать. Понятно, что одному человеку это не с руки, а вот некий коллектив, при вороватой государственной власти, именно вороватой, такое дело может провернуть и при полной безопасности не только для себя, но и для своей родни и потомков, не боясь расстрельной статьи, потому что это будет сама же Власть.
- А какой второй путь обогащения?
- А вы догадайтесь. Это просто.
Охранник, мужчина лет тридцати, приятной наружности, что не вязалось с его накачанной мускулатурой, задумался и даже почесал небритый подбородок.
- Это обслуживать богатых… что ли?
 - Верно!
 - А иначе, зачем им такая махина средств, они в среднем нормальные воры.
- Так вы может быть, и меня имеете в виду? Я тоже обслуга, – рассмеялся он.
- Да нет, конечно. Это их личная свита: юристы, которые оформляют им индульгенции на их преступления, прокуроры и судьи, которые оберегают их от законов, законодатели, которые создают законы, по которым отпетый ворюга считается уважаемым гражданином государства. Потом продажные министры, губернаторы и их клевреты и много ещё других, которым они платят, что называется от пуза. К примеру, тем же архитекторам, которые проектируют и строят им дворцы, врачам и скульптурам, которые охраняют их здоровье и ваяют им могильные памятники. Тем, кто строит им роскошные яхты, бессмысленно богатые лимузины под их воровские задницы. Все те, кто ублажают их жизнь музыкой, песнями и плясками. Их не так много, но для них достаточно.
- И что? Такой грабёж возможен в каждом государстве? – с удивлением спросил охранник.
- Нет, масштаб такого грабежа может быть только в стране безмерно богатой нефтью, газом, металлами такими, как титан, хром, никель, алюминий, медь, золото, серебро и прочими природными богатствами, принадлежащие не им, а народу этой страны. Это возможно в огромной стране, в которой живёт очень бедный и бесправный народ, до поры до времени равнодушный к своему будущему. Таким примером может быть Россия. И если её немыслимоё богатство, созданное за многие десятилетия, а то и столетия народом ценою своего бесправия, бедности и тяжёлого труда, однажды, может, оказаться под властью людей нищих духом. Вот то они то и будут создавать такие «справедливые» законы, по которым, можно бесконтрольно забирать у народа в свой карман якобы «честно» заработанные миллионы и миллиарды долларов. Иными словами настанет эпоха бесстыдного грабежа страны. Но вот беда, подобная власть над народом, устроенная на насилие, государственном вранье и грабеже, недолговечна. Бессмысленно патологическая жадность к собственному обогащению, как указывает Всемирная история, будет непременно наказана. А вот как, то ведомо, только Богу.
- А как в Испании?
- В Испании это невозможно. На фоне России все страны Европы по своим природным богатствам бедные, но что интересно, их народы живут несравненно лучше, чем в богатейшей природными запасами России. Это лишний раз подчёркивает ужасный низкий «мозговой клиренс» вороватой российской власти, в сравнении с их европейскими коллегами, которые в отличие от неё худо-бедно, но ответственны перед законом и своим народом.
; Интересно, ; ответил Роберт, ; получается, что не в деньгах счастье?
; Вот именно. Но есть ещё третий путь обогащения, достойный человека, для чего не нужно быть жуликом или вором. Это когда люди одариваются богатством и часто очень большим, но, как правило, посмертно, и лишь очень немногие при жизни.
К примеру, именами этих «богатеев» подписаны картины, которые находятся во всех музеях мира, они на партитурах бессмертных музыкальных произведений. Их посмертное богатство заключено в изобретениях и научных открытиях, в прогрессе человеческой цивилизации, духовной и технической, оно результат огромного труда или уникального таланта, а не результат воровства, грабежа или разбоя. Это они на пустом месте создавали современные производства, от которых богатели не только их страны, но и население всего Мира. Я вас не утомил, старина, счётом денег в чужих карманах? – с улыбкой поинтересовался господин Агиляр. ; Так как мне встретиться с вашим Президентом?
И тот уже по-свойски сообщил, что последнее время он появляется по четвергам с десяти утра. На этом они расстались… 

Председатель гольф - клуба, был отставной бригадный генерал Санчес Копа, который в своё время был назначен Каудильо возглавить этот спорт богатых. Конечно, глава хунты Франко щедро одаривал офицеров, преданных его хунте, но деньги деньгами, а важно было знать и те мысли, которые могли произноситься на зелёных лужайках членами его клуба. И генерал Копа, тогда ещё майор, преданно служил своему Каудильо до последнего дня его жизни. Даже потом, через несколько лет, когда среди бывших фалангистов появились заговорщики, которые «на дурочка», со стрельбою ворвались прямо на заседание испанского Парламента, давая понять, что они тоже хотят иметь, как и при генерале Франко свой кусок пирога, то есть власти, он демонстративно их осудил, как возмутителей спокойствия и очень неблагодарных граждан. На суде, как свидетель защиты, генерал Копа с армейской грубоватостью изрёк следующее:
- Господа обвиняемые, я буду краток. В своё время вы достойно служили нашему Каудильо, а сейчас забыли его основной закон, который, нравится вам или нет, но вы обязаны его выполнять до гробовой доски – «Испания для испанцев», а не для членов хунты и их семей. А вы нахально приперлись в парламент и своей глупостью перепугали депутатов. Стрельбою испортили прекрасную лепнину стен и потолка зала. Надеюсь, раз все остались живы и здоровы, суд к вам, дуракам, будет снисходителен и учтёт ваши прежние заслуги перед Испанией!
А потом и вовсе разошёлся и, забыв, что он свидетель защиты, а не обвинения добавил:
- Вы, господа, разве не помните, как наш незабвенный генерал Франко, создавал фалангу для возрождения Испании из смуты и разрухи? Я знал, что вас не устраивает наш глубоко уважаемый король. Это ваше дело, но не до такой же степени. Тоже мне, путчисты нашлись. Генералиссимус Франко не для того положил свою жизнь, чтобы кучка потерявших рассудок офицеров начала в стране новую смуту!
Потом до него дошёл слух, что заявление генерала Санчеса Копы на суде, который транслировался по телевиденью, слышал сам король, а королева София даже обратила внимание своего супруга на подобную верность идеалам генерала. Что на это ответило его королевское величество, то неизвестно, но с некоторых пор отставной генерал был приглашаем на многие государственные торжества.
Со временем надобность в неком специфическом характере гольф-клуба исчезла, а прекрасное поле стало притягательным для людей готовых хорошо оплачивать своё праздное увлечение.
Теперь, за давностью времени, у Санчеса Копы среди членов клуба почти не было его приятелей, бывших фалангистов, людей не очень образованных для цивильной жизни, зато появились бизнесмены, финансисты, управляющие банков, успешные адвокаты.
Когда перед ним предстал господин Агиляр, не связанный с таким видом деятельности, то Председателя это удивило. И теперь он размышлял, подбирая форму отказа. Можно было бы сразу дать, как говорится, от ворот поворот, но опытный взгляд старика Копы что-то усмотрел в облике и манере, сидящего перед ним господина. И тогда он спросил его напрямик:
- Скажите, а что вас привлекло к нашему клубу - его члены или ухоженное для игры поле? Если поле, то в районе будущих Олимпийских игр в нашем городе имеются совсем не хуже и даже удобнее. К тому же у нас только девять дорожек, а там все восемнадцать.
- Это верно, и я отдаю должное вашей проницательности, - с улыбкой заметил господин Агиляр. – Но, согласитесь, что существует такое понятие, особенно если речь идёт, например, о женщине, – приглянулась с первого взгляда, хотя есть и другие ни чуть не хуже её!
- Понятно, - произнёс Председатель с неопределённой тусклой интонацией в голосе, что отразилось на его лице хмуростью, - но окончательный ответ сейчас я не могу дать. – У нас правило, которое выработалось за минувшие годы, – необходимо мнение основателей нашего клуба, хотя мой голос при обсуждении вашей кандидатуры имеет преимущество. Если желаете, то мы вас оповестим о нашем решении по телефону.
Он раскрыл блокнот и, взяв ручку, приготовился его записывать. Господин Агиляр понял, что он, как говорится, пролетел фанерой над Парижем, но вежливость требовала всё довести до конца.
- Я хорошо понимаю обстоятельства, в которых человеку приходится существовать, ; сказал господин Агиляр, ; и не буду в обиде, господин Копа, при вашем отрицательном решении. Записывайте мой телефон.
- И кого спросить?
- Меня, Карлоса Артемио Агиляра.
Председатель поднялся с кресла и, когда ему протягивал руку для прощания, неожиданно спросил:
- Извините, господин Агиляр, вы случайно не в родстве с семьёю генерала Пабло Алонса Агиляра?
- Если вы имеете в виду дивизионного генерала Агиляра, то я его внук, который явился из России в семейство генерала Агиляра Гонсалеса как снег на голову в жаркий день.
Он с удивлением увидел, как лицо Председателя, доселе кисло хмурое, осветилось такой солнечной улыбкой, которая бывает у закадычных друзей при неожиданной встрече.
- Святая Мария! Быть не может!
И господин Агиляр увидел, как пристально в него воткнулся горячий взгляд бывшего начальника особого Отдела в Национальном правительстве генерала Франко.
- Я хорошо знаю вашего деда! Профессионал достойный всякого уважения, глубоко порядочный человек! Наш Каудильо всегда ценил таких как он. У вашего деда, кажется, было двое сыновей? Или я ошибаюсь?
И господин Агиляр понял, что это проверка.
- Да нет, правильно. Один из них, капитан Порфирио Агиляр, погиб во время Гражданской войны в Испании. Второй Артемио, мой отец, был врачом в Интернациональной бригаде Республиканской армии и тоже погиб, но во время Второй мировой войны, где-то в снегах России.
- Это большая трагедия для вашей семьи, чего тут скажешь, – высказал своё мнение Санчес Копа, пригасив на лице радость.
Он замолчал и даже пригорюнился, поняв, что перед ним действительно отпрыск семейства Агиляра, потом улыбнулся.
- А вы, знаете, Карлос, позвольте мне старику так вас называть, есть предложение – давайте, для нашего знакомства, помянем наших героев отцов и дедов? Дело святое. Вы не торопитесь?
- Да нет, я рад, что у вас о моей родне хорошие воспоминания.
- Тогда присаживайтесь к столу, - предложил Председатель, а сам подошёл к шкафу и, не поворачиваясь лицом, спросил: - Виски, Коньяк, Малага, есть свежайшее французское Божуле?
- Если можно, то немного божуле. Я на машине.
- А я по-стариковски люблю коньяк, а под настроение ликер, но самую малость, только для вкуса. Сейчас молодёжь не жалует этот напиток, больше любит виски, а в последнее время вообще к текилле тянется, а жаль. В хорошем ликёре есть, как говорят евреи, свой цимес. Представьте – за окном хлещет непогода, ты перед камином, на коленях плед, рядом стопочка ликёра. Пригубил его аромата, страничку детективчика или забойного путешествия перевернул и ты… беззаботный, счастливый человек.
Он наполнил гостю бокал вином, а себе налил коньяк.
- Сподвижники Франко, - продолжил отставной генерал Санчес Копа, - достойны памяти народа. Я так полагаю. Не всё у нас получалось по-человечески, потому что мы не боги. Но мы строили государство под свою страну, под свой народ, а не под свой карман. Может, бывали и жестоки, но мы сделали фундамент, на котором сегодня возникла новая Испания. Представляете, каким бы сегодня было наше государство, окажись тогда у власти те же коммунисты или социалисты, про нацистов я уже и нее говорю. Этим нужна была только власть над народом, а там, говорили они, разберёмся. Вот в Советском Союзе та же хунта, только коммунистическая, так разобралась со своим кормильцами, что нормальных людей оторопь берёт. Так что выпьем за память наших дедов и отцов, достойных основателей современной Испании.
Уже уходя, господин Агиляр, на всякий случай, поинтересовался, когда можно ожидать телефонного звонка. В ответ увидел на лице Председателя добродушную улыбку.
- Какой звонок, дорогой мой? Ах, да! Всё решено. Наш клуб посчитает за честь, что потомки таких граждан, как генерал Пабло Алонсо Агиляр, будут в нём состоять. И ещё к вам вопрос – вы профессионал в этой игре?
- Увы, к сожалению, мне придётся начать с нуля.
- Это неважно. Среди наших членов есть господа, которые с удовольствием приспособят вас к этой очень завлекательно игре.
- Но у меня пока нет и клюшек.
- Для начала обойдёмся клубным инвентарём. Будет настроение, приходите в это воскресенье после обеда, и я вас познакомлю с инструктором добровольцем. Уверен, он вам понравится. 
Прощаясь на виду охранника, Председатель ему сказал:
- Роберт! Господин Агиляр теперь член нашего клуба, так что, пожалуйста, организуй место для его спортивного инвентаря и одежды…

Пока он решил не говорить Мадлен, что он теперь член элитного гольф-клуба. А потому в воскресенье уже с утра он начал думать, как сделать так, чтобы явиться в клуб и об этом не знала Мадлен.
- Ложь это плохо, а если она во благо? – размышлял господин Агиляр. – Только какое же это, к чёрту, благо – тайком от жены заниматься сыском, причём сыском идиотским и настолько идиотским, что сам не веришь в его разумность, а тем более в успех?
От этих мыслей у него испортилось настроение, и он начал на себя злиться, отчего стал хмурым. Мадлен, заметив перемену настроения мужа, пожелала узнать причину. И он во благо ей наврал, что его тяготят сроки сдачи в редакцию части перевода романа Андрея Платонова «Чевенгур»
Но, как всем известно, одно враньё непременно тянет за собою следующее и так может тянуться до тех пор, пока ему не возникнет преграда - правда.
– А может всё проще – ложь во спасение особая и она находится под прикрытием доброй Судьбы? - успокаивал он себя.
 Пока Мадлен ходила в магазин, он позвонил Марко и просил его через полчаса позвонить Мадлен, сказать, что после обеда он ему нужен. Услышав подобное, Марко удивился:
- Это что, бес в ребро?
- Нет, расскажу позже.
- Ну, если так, - другое дело, но только во имя дружбы.
Через час зазвонил телефон. Трубку взяла Мадлен. Выслушав,  сообщила мужу, что после обеда Марко просит по делам к нему заехать

Господин Агиляр без пятнадцати четыре явился в гольф-клуб и был встречен Робертом, тот показал место, где можно  переодеваться. Пока он этим занимался, послышался шорох шин, - на автостоянку около павильона стали прибывать игроки.
Распахнулась дверь. Первым вошёл Председатель и, увидев господина Агиляра, с улыбкой направился к нему со словами:
- А вот, дорогой Карлос, и ваш инструктор, который любезно не отказал мне в просьбе! Прошу его любить и жаловать, - и он перстом указал на господина, который, стоял к ним спиною и с кем-то разговаривал. Тот повернулся на слова Председателя и… глаза господина  Агиляра, встретились с глазами господина икс…
- Я Амадо Пино, – сообщил господин. – И по просьбе нашего уважаемого Председателя готов вам преподать первые уроки этой замечательной игры.
Карлос рассчитывал на эту встречу, а иначе, зачем было заваривать эту кашу, но не ожидал, что это произойдёт так – в лобовую. Что-то почувствовал и господин икс, так показалось Карлосу Агиляру, отчего на лице господина Пино обозначилась настороженность, которая быстро сползла, заменившись на улыбку.
- Мне кажется, что мы с вами когда-то встречались? - поинтересовался он.
- Возможно. Я ведь литератор и отчасти журналист. Всё могло быть. Я Карлос Артемио Агиляр, - сказал он, протягивая руку будущему инструктору…
 
Вернувшись, домой к ужину, он застал Мадлен не в лучшем расположении духа. Оно и понятно, коли она, зачем-то позвонив жене Марко, с интересом узнала, что Карлос у них и не появлялся. Такой пробой он имел в виду, а потому честно ей сказал:
- Мадлен, мне не хотелось тебя включать в свою заморочку с таинственным господином, который оказался членом закрытого гольф-клуба, и в котором я теперь состою. И представь, там меня познакомили с тренером-доброхотом неким Амадо Пино, который и оказался господином икс. Так что, милая, прошу прощения за мою ложь во имя добра.
 -Ты полагаешь, что такая существует? – с усмешкой поинтересовалась Мадлен.
- Думаю да, когда из неё ничего плохого не проистекает. Она бескорыстна, к тому же все эмоциональные издержки, до поры до времени, неизменно берёт на себя её автор.
- Хорошо бы так было всегда. И что ты теперь предпримешь?
- А вот это самое сложное. Вроде завершения романа, когда собраны все его составляющие и остаётся только их крепко стянуть в единое целое, но не хватает чуток длины такого жгута. Именно этот чуток оказывается самым сложным. Думаю, пока побуду в клубе, пригляжусь к нему. Я всё же допускаю, что при всех сходствах советского инструктора Геннадия Сидорова с комиссаром НКВД Геннадием Зарёбрым и финансистом господином Амадо Пино не исключена ошибка.
- Хотя мы живём не в Советском Союзе, - заметила Мадлен, - где жизнь человека никогда гроша ломаного не стоила и не стоит, но и у нас в Испании такая охота неизвестно за кем, может быть тоже опасной. ; И если уже быть честной перед тобой, то скажу, - мне эта затея не нравится, думаю, она не понравится и нашей дочери. Ты хочешь разгребать военное пожарище, поросшие травой забвения? А если в их пепле ты наткнёшься на проржавевшую мину? Тогда у Елены не будет отца, а я стану вдовой? Верно? Допустим, что этот господин и есть твой Геннадий Зарёбрый. Ты что пойдёшь в полицию или хуже того, его утопишь или застрелишь? Я же знаю тебя, ты на это не способен.
- Но, Мадлен, это вопрос, конечно, философский, но должен существовать нечто такое, что периодически очищает человечество от этой скверны. Иначе за минувшие тысячелетия оно просто бы вымерло.
- Может, оно и так, только в глобальных размерах жизнь одного человека в расчёт не берётся, ; ответила Мадлен.

После четырёх уроков, полученных от господина Пино, который просил обращаться к нему запросто - Амадо, он усвоил основные элементы игры и даже кое для кого мог быть уже интересным компаньоном. Однако он понял, что этот спорт не пришёлся ему по духу. На его взгляд, от него за версту несло снобизмом, а этого он не переносил, да и сама семья Гонсалесов – Агиляров им не страдала, хотя была богаче многих из тех, кто, дымя сигарой, шествовал с торчащими из сумки клюшками по зелёному гольф полю…
Как начать разговор с господином Амадо Пино о его удивительном сходстве с господином Зарёбрым, он не знал, но полагался на случай, и он подвернулся…
Тот день был серый, тусклый. Он стоял под развесистым деревом, которое росло у павильона, и глядел, как с моря по небу плыли клокастые тучи, из которых на землю оседала морось. Пока он дожидался своего доброхота, не на шутку ливанул дождь, и он обратно вернулся в павильон, где охранник Роберт предложил ему кофе. В скорости приехал и господин Амадо. Собственно, по той же причине – уговор дороже денег.
Было ясно, что день неигровой и можно было возвращаться по домам. Но тот предложил ему заменить игру в гольф на бильярд, который стоял на крытой веранде. Как он выразился с улыбкой, что замена формально равноценная - есть белые шары и зелёное поле, правда, из сукна.
 А почему бы и нет? – подумал господин Агиляр. Если эта игра не связана с денежным выигрышем, что неизбежно напрягает игроков, то она располагает к дружескому общению.
 К удовольствию господина Пино, он согласился. Партнёр принёс из автомобиля бутылку вина, а Роберт предоставил для него бокалы и ушёл.
– Кто начнёт? – спросил с улыбкой Пино, беря кий и натирая его кончик мелом.
По тому удовольствию, с каким это делалось, он походил на заядлого рыбака, когда тот налаживает рыболовную снасть, в предчувствие удачной поклёвки.
Господин Агиляр понял, что перед ним мастер своего дела, для которого такой партнёр как он вряд ли будет интересен.
– Вам начинать, – с улыбкой сказал Карлос. – Я не великий игрок в этом деле, а за одно прикину, на что мне можно рассчитывать.
По тому, как его инструктор разбил пирамиду, при этом, сразу закатив в угловые лузы два шара, господин Агиляр понял, что его партнёр понимает толк в бильярде, о чём ему и сказал. Но, рассмотрев возникшее расположение раскатившихся шаров, дружелюбно отметил, что, к сожалению, возникла пара подставок. И действительно, Карлос это использовал, – господин Амадо вынул из луз два шара и ещё один случайный, именуемый «дураком», что отразилось на его лице гримасой удивления.
- Да вы интересный партнёр, Карлос, – заметил он. - Зря прибеднялись. Впрочем, молодость должна же иметь преимущество. Как вы полагаете?
Господин Агиляр улыбнулся.
- Если вы, меня причислили к молодым, то спасибо вам за комплимент. В нашем возрасте разница даже в двадцать лет не прибавит нам молодости, единственно, что может быть ей компенсацией это отсутствие болезней, что не так уж и мало. Вы согласны?
- Это верно, – ответил он и от противоположного борта точнейшим мягким накатом спихнул в боковую лузу следующий шар.
- Очень красиво, - похвалил его господин Агиляр, натирая мелом конец своего кия и рассматривая возникшее на зелёном сукне стола композицию шаров.
- Я хотел у вас спросить, Амадо, – у вас есть брат близнец?
- Нет. А почему это вас интересует?
- Вы удивительно похожи на одного человека, которого я мальчишкой видел в Бильбао во время Гражданской войны. Потом 1942 году он попался мне на глаза, но уже в России, а вот теперь мне кажется, я его узнаю в вашем облике.
- Право, не знаю, что на это ответить. А сколько вам было лет во время Гражданской войны, хотя бы в 1939 году?
- Лет шесть.
Лицо господина Пино осветилось выразительной мимикой удивления.
- Понимаю, что подобное у вас вызывает сомнение, - заметил господин Агиляр. - Вам кажется, что память ребёнка не может сохранять образ человека, у которого черты лица со временем меняются неузнаваемо. Верно? Но согласитесь, что есть редкий тип человеческого облика, в котором время неизменно сохраняет ряд выразительных черт от его детства и до глубокой старости, не говоря уже о врождённых или приобретённых дефектах.
Господин Пино, вместо ответа, неожиданно спросил:
- Мне старина Санчес сказал, что вы  бывали в России? Это верно?
- Бывал - не то слово. – Во время Гражданской войны по договорённости республиканского правительства Испании с правительством Советского Союза я туда прибыл в числе других детей. Потом я там жил, учился, окончил в Москве Институт иностранных языков. Более двух лет работал учителем немецкого языка в провинции и только по волшебству, иначе нельзя это понять, моя родня меня разыскала и вернула обратно на родину.
- В последнее время многие из тех детей, которых вывезли в Советский Союз, вернулись в Испанию и, как мне известно, об этом нисколько не жалеют, - заметил Амадо.
Он замолчал и сосредоточил своё внимание на игре, которая на этот раз завершилась красивым заходом с громким щелчком трудного шара в угловую лузу.
– Да вы мастер, – искренне восхитился господин Агиляр. –  Боюсь, что для вас я не интересный партнёр...
Следующий удар тоже принадлежал Амадо. Но тот, отставив в сторону кий, достал сигару и стал её раскуривать. Затем стал старательно натирать мелом кончик своего кия. Карлосу показалось, что эта медлительность не случайна, скорее это походило на взятый им тайм аут в игре. И пока это происходило, Амадо нашёл удачное расположение шаров, но, увы, удар оказался неточным, отчего для Карлоса получилась классная подстава, и он закатил в лузу один за другим два шара.
- А вы, на какой стороне воевали? – теперь уже поинтересовался Карлос. – В России, к примеру, до сих пор имеется только две стороны Красная и Белая. Красная, по определению Советской власти, всегда праведная, а Белая, также по её определению, – преступная. Хорошо, что Испания не очень долго переживала этот рецидив Гражданской войны.
- А почему вы решили, что я воевал? – с улыбкой заметил Амадо и, аккуратно положив на борт бильярда дымящую сигару, удобнее приладил под руку кий.
Очередной трудный шар мягко вкатился в лузу, после чего он вновь взял сигару, и с удовольствием окружил себя ароматом тропического табака.
- Завидую вашему мастерству, - опять с искренним восхищением заметил Карлос и продолжил. - Дело в том, что я увидел вас загорающим на пляже и обратил внимание на следы от осколков на вашем теле.
- А откуда вам известно, что это от осколков?
- Моя мать, во время Великой Отечественной Войны в России работала хирургом в военном госпитале, а я при ней, не исчезни она из моей жизни, быть бы мне врачом. Отсюда мои наблюдения. Такие шрамы очень характерны, их рисунок сохраняется у человека всю жизнь. Вроде вытравленной на руке татуировки.
Амадо на это ничего не ответил, поскольку сосредоточился на оценке позиции шаров с претензией на карамболь.
- Позиция интересная, - вслух заметил он, – но… не для меня – При таком расположении шаров попасть в боковую лузу третьим шаром – для этого надо быть ассом этой игры! Но попробуем, как говорится: «не так страшен чёрт, как его малютки» …
«Где же это я слышал? – мелькнуло в голове Карлоса, - правильно «не так страшен чёрт, а как его малюют. Это из детства? Но от кого он услышал, про этих малюток? От учителей? Исключено. Тогда от своего дружка Арсения Колокольцева? Вряд ли. Значит от мамы? А мама от кого? И как господин Пино тоже оказался при этих чёртовых малютках? Или родина этих чёртовых малюток далёкий город Юрьев – Польский? А тогда…»
Амадо стратегически рассматривал геометрию возможного карамболя, обходя со всех сторон бильярдный стол.
- Согласитесь, это любопытная интерпретация русской пословицы о чёрте. Где же вы её услышали или сами сочинили? – с улыбкой поинтересовался Карлос. – С вашего разрешения, я бы её взял в свой словесный запасник. Не возражаете?
- Ну, что вы, – тоже с улыбкой ответил Амадо. - Буду только рад, если эти малютки вам пришлись по душе. А запомнилась со времён Гражданской войны в Испании, на которой каждый снаряд чёрт, а осколки и есть его малютки.
И, глядя только на бильярдное  поле, спросил:
- Извините меня, Карлос, за любопытство, но, судя по вашему интересу к образу этого господина, он имеет для вас особое значение? Не так ли?
- Ещё бы. Я уверен, что по его наводке погибла моя мать.
Это факт отразился на лице господина Пино гримасой, которая представляла смесь удивления, сожаления и… сомнения. 
- И давно это было? – поинтересовался он, нацеливая свой кий на шар, который должен вкатиться  в лузу
- Давно. За минувшие десятилетия многое во мне уже поостыло. Но представьте на минуту восьмилетнего мальчишку, у которого неожиданно исчезает единственный родной человек и к тому же, мама. Это драма, как и ваши следы ранений на плече, остаются в душе человека навсегда. Поэтому мне  мечталось встретить этого человека.
- Затем, чтобы свести с ним счёты? Не так ли? 
- Верно. В начале это было моим неистовым желанием. Я даже на этот случай изготовил самопал. Толстостенную медную трубку заклепал с одной стороны, сделал на этой стороне пропил для поджога, и прикрутил к самодельному прикладу. Потом набивал её порохом из патрона противотанкового ружья, тогда у городских мальчишек того времени этого добра было много, забивал пыж и насыпал нарезанных свинцовых пломб. Та ещё получилась вещь – с пяти метра свинец проходили через дюймовую доску, как через бумагу. Представляю, чтобы стало бы с этим человеком, попадись он под такой картечный заряд. Но этот злодей больше не появлялся в городе. Только став взрослым, я понял, что в людских проблемах Смерть плохой третейский судья, потому что с её помощью, как не крути, всё равно проблема не решается, а в душе человека от этого остаётся лишь мучительный осадок.
- Мысль интересная. Пожалуй, с вами соглашусь. Но прошу разъяснения.
; Амадо с аппетитным щелчком пустил по задуманной траектории шар, который от слишком сильного удара выскочил за борт биллиардного стола
; Да, не рассчитал, а былые времена, получалось и не плохо.
Теперь господин Агиляр стал рассматривать расположение шаров, скопившихся у одного борта. Подходящей комбинации не было. Оставалось лишь оживить игру, с вероятностью не в свою пользу, - разогнать их по биллиардному полю, что он и сделал.
– Дело в том, – продолжил Карлос, – что если зло совершил подонок, точнее моральный дегенерат, который даже не понимает меры совершенного зла, а заодно и прелести жизнь, тогда понятно – ему не место среди людей. Но есть другой случай, когда внешне нормальный человек и даже при высокой государственной должности, может совершить подобное. Тогда как?
– Не знаю, – ответил Амадо, – Возможно, в мире есть нечто, что способно «на законных» основаниях низвергать человека в бездну? Что заявил на Нюрнбергском процессе комендант концлагеря «Освенцим» Рудольф Гесс: «Как же для меня было трагично, что я по своей натуре мягкий, добродушный и отзывчивый на беду человек, любитель детей и всего красивого, музыки, поэзии стал чудовищем, человеком-убийцей, который хладнокровно подписывал приказы об умерщвлении людей в газовых камерах…» 
; Уместная цитата. ; Но, ведь, с замашками  «Гессов», насколько мне известно, и в Советском Союзе тоже хватало! Другое дело, что в отличие от Германии, Советская власть своих граждан убивала без помощи газовых камер и по своим «демократическим законам». Хочется верить, что настанет время, когда русский народ, очнувшись от своего равнодушия к своей судьбе, обязательно заставит власть провести, пусть и с вековым опозданием, подобный процесс и над своими извергами ; советскими прокурорами, судьями и палачами. Не забудем и преступно-уголовную советскую психиатрию, которая была согласна уродовать здоровье граждан по приказу власти лишь за критику её деятельности.
Амадо отложил кий, подошёл к столику, на котором стояла бутылка, по виду коллекционного вина, штопором с натугой вытянул пробку и налил в бокалы вино. Один передал Карлосу и, глядя через хрусталь своего бокала, сказал:
– Этой бутылке с «малагой» много лет. Её наполнили вином в год начала Второй мировой войны. Так что её возраст под стать времени вашего детство.
Отпив из бокала, он продолжил:
– Допустим, вы его встретили, и чтобы хотели узнать у этого злодея, спустя десятилетия, которые вывернули европейский мир на изнанку?
Теперь Карлос взял тайм аут, для чего стал сосредоточенно натирать мелом кончик кия, размышляя, стоит ли ему сейчас объяснить причину своего интереса к личности Амадо Пино или это отложить до следующего раза. Но, что-то ему подсказывало, что такая удобная ситуация для  откровенного разговора может больше не представиться. Отложив кий в сторону, он тоже пригубил из бокала вина. Господин Амадо внимательно глядел на него, как бы ожидая мнения от первого глотка.
– Замечательное вино, – заметил Карлос. – Что аромат, что вкус. Видимо, хорошая выдержка, правильное хранение. А впрочем, такие вины, это моё мнение, всего лишь игра богатых людей только и всего. Хотя не исключаю, что создание подобных очень дорогих винных коллекций есть один из способов поддержки хорошего виноделия в любой стране.
– Я с вами согласен. Но не обязательно длительная выдержка вина в прохладных подвалах приводит к появлению такого букета. Тут действует множество обстоятельств, как в одну сторону, так и в другую. Рождение вина, чем-то схоже с судьбою иного человека. Какие компоненты или обстоятельства влияли на него вначале, таким он и становится потом.
– Это не всегда так, Амадо, хотя в большинстве случаев это возможно.
– Так что бы вы спросили у злодея, погубившего вашу матушку?
- Я бы многое спросил, - ответил Карлос, нацеливая кий на шар, который, отскочив от борта, должен угодить в другой около средней лузы, по которому промазал Амадо – Для меня главным был один вопрос – вопрос человеческой морали, которую Советская власть воспевает седьмой десяток лет, и паразитирует на ней в свою пользу с 1917 года.
Я бы спросил, как получилось, что красивая, умная женщина, которая ему нравилась и в которую, возможно, был влюблён этот человек, и которая не дала ему умереть, а он за всё хорошее, походя, отплатил ей смертью?
Я понимаю, что на земле много ублюдков, но тот человек своим высоким военным чином и должностью, олицетворял высшую мораль человечества, именуемую коммунистической. По крайней мере, так это считалось в Советском Союзе.
- Понимаете, Карлос, это всего лишь слова, - заметил Амадо. - Нужно иметь нечто материальное, что удостоверило бы вас как пострадавшего. Разве не так? Я уже не говорю о свидетелях, но хотя бы иметь кое-какие документы. Но вряд ли где-то они имеются. Во-первых, минула уйма времени, вместе с которым ушли в небытиё свидетели. Во-вторых, вряд ли какая власть, а тем более диктаторов согласиться хранить документацию, подтверждающую, что с1917 года по 1941 год, в СССР по его данным было уничтожено 21 миллион граждан. С учётом потерь во Второй мировой войне порядка 40 миллионов общие потери за 70 лет руководством страною большевиками, составит 60 миллионов самых деятельных и талантливых соотечественников или 33% от 180 миллионов в 1913 году при царском режиме.
Кажется, американский президент Франклин Делано Рузвельт заметил, «что Большевизм и Фашизм, если что и могут создать, то только концентрационные лагеря».
Так что советские компетентные Органы давно подчистили свои архивы, удостоверяющие их преступления, а те жалкие обрывки, специально сохранённые для архивного приличия, никогда не объяснят смысла, такого чудовищное истребление собственного народа.
 А то, что от 180 миллионов осталось только 140, власть вам скажет, это вина не органов ВЧК, ГПУ, НКВД, МГБ или того же КГБ с их вождями, а самого народа. Видите ли, народ такой, хлипкий да ещё долгие зимы да вечная мерзлота, бездорожье. Потом он сам не заботится о своём здоровье, безбожно пьёт и курит, да и медицина так себе, да и не в каждом посёлке она имеется. Потому и мрёт как мухи. Причём тут компетентные Органы и их силовые структуры, которыё защищали его независимость от окружающих его врагов?
Так что вы, Карлос, как, впрочем, и я насчёт возможного исторического Суда над преступлениями Советской власти не просто оптимист, а романтик, скорее даже фантаст. Не будет никакого Суда – нет живых свидетелей и нет никаких документов, и уничтожение собственного народа тоже не было, это всё сказки злобных империалистов, а те копии документов на злодейства большевиков, которые при желании может предложить знаменитая библиотеки Конгресса США для Советской власти и её суда, всего лишь рулоны туалетной бумаги и не более того
- Согласен. Но, оказалось, что бывают и исключения. Я месяц назад из своей поездки в Россию привёз один такой документ.
- Что же это такое? Самопал из медной трубки? – в интонации вопроса проскользнула ирония.
- Совсем нет. В следующее воскресенье вы будете его держать в своих руках.
И прежде чем ударить по шару господин Агиляр взглянул в глаза господина Пино, и ему показалось, что услышанное вызвало у того удивление, может быть мимолётное, но настороженное.
Шар покатился вдоль борта, и аккуратно спихнул шар, стоящий у боковой лузы. Получилось пластично, тем более что «свояк» превратился в подставу. Но господин Пино никак не прокомментировал этот удар, хотя и стоило.
Карлосу показалось, что Амадо вдруг потерял интерес к продолжению игры, а поскольку он в этом деле знал толк, то ему ничего не стоило забить ещё пару шаров и тем завершить игру.
- Вы хорошо играете, - на прощание сказал Карлос, пожимая ему руку, - прямо мастерски.
- Ну, что вы, ; ответил он с какой-то усталой улыбкой, ; многие играют лучше, хотя не спорю, рука пока не дрожит и глаз меток. ; Так, что до встречи в воскресенье?
Они выпили ещё по бокалу вина и разъехались по своим делам.

Вернувшись домой, он рассказал Мадлен о своём разговоре с Амадо Пино. Выслушав его, она сказала: 
- Надеюсь, что ты, наконец, исчерпал свой интерес к своей мучительной заморочке? Ты ведь хотел получить от виртуального господина икс ответ на главный вопрос человечества – в чём суть морали человека в обществе? Не так ли? Ответ ты и сам знаешь – морально всё то, что сохраняет Жизнь, в том числе и человека, хотя и не всякого. Это фундамент. Но человечество, как древоточец, из поколения в поколение её разрушает и с каждым веком всё быстрее. Возможно, я ошибаюсь…

Следующий воскресный день был солнечный и тёплый, поле для гольфа, хорошо промоченное дождём, теперь как бы по-весеннему освежилось. Господину Агиляру даже показалось, что от игры в гольф уже не тянет снобизмом, хотя и спортивности в ней не прибавилось.
Господин Пино почему-то в этот раз не появился, а потому его компаньоном по игре был сам Председатель, к которому Карлос иногда уважительно обращался «господин генерал», что доставляло старику удовольствие.
В этот день после игры генерал пригласи его в ресторан гостиницы «Савой», где недурно отмечали юбилей клуба, и Карлос, на правах приятного генералу компаньона, между спичами, поинтересовался у Председателя личностью Амадо Пино. То, что он услышал от бывшего начальника Особого отдела при Правительстве Франко, было секретом, которым тот позволил себе поделиться лишь с внуком уважаемого им дивизионного генерала Пабло Алонсо Агиляра.
- Понимаете, Карлос, - начал он, - это только между нами. - Вчера на дому меня посетили сотрудники министерства Внутренних дел с одним вопросом, – что мне известно о нашем члене клуба Амадо Пино? Я сообщил, что, с его слов, он является одним из главных учредителей какого-то Инвестиционного банка, помогает финансово нашему клубу. Не исключаю, что его банк может заниматься не только прибыльными, но и незаконными финансовыми операциями, включающими плохо отмытые большие валютные поступления, основная часть которых через посредников хитроумно переводится на счета коммунистических партий различных стран и организаций, участвующих в Сопротивлении с помощью офшоров. Немалая часть отмытых денег под разными видами может консервироваться. Но это лишь мои домыслы. Другое дело, что валюта через руки так называемых коммунистических партий может легко превращаться в оружие и взрывчатку. Скажите, Карлос, за время, что вы общались с господином Пино, не заметили за ним чего-либо особенного?
Господин Агиляр задумался:
«И в самом деле, кто этот Амадо Пино?» ; подумал Карлос. «Может он из террористической организации басков «ЭТА», которые требуют независимости? А Советский Союз или ещё кто другой своими финансами её тайно подогревают? Ведь идиотская доктрина Советской власти в отношении стран Европы и США проста, как пареная репа, – чем им хуже, тем почему-то лучше лично будет ей. Спрашивается, с какого такого бодуна? А это значит, что однажды, когда они в праздничный день всей семьёю будут прогуливаться по бульвару, тут и рванёт автомобиль набитый пластитом, приобретённым на трудовые деньги тех же россиян.»
И он рассказал всю предысторию его встречи в Бильбао с военным инструктором Сидоровым во время Гражданской войны, который в России превратился в комиссара НКВД Зарёброго, а теперь, возможно, стал финансистом Амадо Пино. Выслушав столь фантастическую историю, генерал Санчес Копа призадумался, а Карлос сказал:
- Мне хотелось бы ему задать единственный сакраментальный вопрос – зачем следовало убивать человека избавившим его от смерти? К тому же из поездки в Советский Союз я привёз любопытный документ – оригинал доноса на мою мать. Хотите взглянуть? Я вам переведу текст на испанский язык.
Прослушав его содержание, старина Санчес с удивлением воззрился на своего гостя.
- И это вы считаете доносом?
- В Испании или в другой европейской стране – нет, а в России в 1942 году - да! Представьте, господин генерал, на минуту, что германскую армаду пока только чуток отодвинули от Москвы, а в двухстах километрах от столицы в военном госпитале работает военврач, недавняя гражданка Испании, семью которой в 1922 году по личному распоряжению диктатора и уже умственного инвалида Ленина под страхом расстрела вышвырнули из России. А тут ещё под город Псков вот-вот прибудет из Испании «Голубая дивизия». Как вы знаете, это обещанная помощь нашего Каудильо Фюреру.
Кто такая Дарья Александровна Окаёмова – Агиляр местное НКВД, пропитанное сталинской шпиономанией, в ту пору могло и не знать, а вот комиссар Геннадий Зарёбрый знал, кто она, и что она не могла заниматься шпионажем. Своим уведомлением он и натравил на неё энкэведэшную свору, которая и завершила её жизнь смертным приговором. Поэтому я надеюсь, что от его ответа многое станет ясным.
- Вы уверены, Карлос, что он захочет с вами разговаривать? Если он тот, за кого вы его принимаете, то вы для него лишь тень из его прошлого. Но ваша идея мне нравится, и я постараюсь выяснить по своим каналам, что это за таинственная личность, а от себя советую вам проявлять с ним большую осторожность.

Господин Пино прибыл в следующее воскресение в гольф-клуб, где его уже ожидал Карлос. Амадо был в хорошем настроении, что соответствовало солнечной погоде.
Переодевшись в павильоне и взяв сумки с клюшками, они уже шли по краю игрового поля, когда господин Пино, как бы, между прочим, напомнил Карлосу о его намеренье показать нечто привезённое им из Советского Союза.
– На этот случай здесь есть одно уютное, тихое местечко, – сказал он.
Для этого им пришлось пройти в конец поля, где в тени платанов стояла скамейка, на которую они уселись. Карлос достал сложенную страничку и передал её господину Пино, который, достав очки, стал рассматривать блёклые от времени фиолетовые строчки. Время шло, а он по-прежнему смотрел на этот пожелтевший от времени листок, когда-то вырванный из школьной тетрадки в клеточку.
- Вы русский знаете? Может, Амадо, вам перевести на испанский язык? - спросил его Карлос и улыбнулся.
- Но, – ответил тот по-испански, по-прежнему как бы вглядываясь во что-то своё.
- Это действительно подпись бригадного комиссара Зарёброго? – уточнил Карлос.
- Си! – ответил он опять по-испански, и Карлос понял, что он не намерен использовать русский язык, хотя, видимо, его знает.
- Значит, Антона Окаёмова волки не съели ни живым, ни мёртвым? – опять по-испански поинтересовался господин Пино, и странная ухмылка коснулась его губ.
- Как видите, - ответил Карлос по-русски.
- Тогда в город Симу, комиссаром Зарёбрым были посланы два волкодава, чтобы те забрали её сына из детдома и перевезли в Интернат для детей зарубежных революционеров, что в городе Иваново. Но они опоздали. Мальчик исчез, и им оставалось только навести в этом захолустье порядок военного времени, после которого двое дезертиров симулянтов - заведующий и его завхоз отправились на фронт в штрафбат.
- Приятная новость из минувших времён, - с усмешкой ответил Карлос. - Я на всю жизнь запомнил и рожу завхоза блатаря Грача с его чугунными кулаками, и заведующего детдомом ворюгу Пильчина, и очень добрую воспитательницу Геспериду Бертрановну Пердикову. Но может быть, комиссар Геннадий Андреевич Зарёбрый ещё вспомнит и врача военного госпиталя, Дарью Окаёмову, который этим уведомлением он спровадил её в могилу, а я стал сиротою?
Господин Пино аккуратно сложил страничку вчетверо, задумчиво подержал её в руке, как бы о чём-то размышляя, вернул её Карлосу, потом, помолчав, ответил и опять по-испански:
- То было трагическое столкновение двух обстоятельств не подвластных человеку. Не извести госпожа Окаёмова по простоте душевной персонал госпиталя, что она бывшая гражданка Испании и какой, – франкистской, и не появись к несчастью в этом госпитале раненый комиссар НКВД, которого она бы не узнала или хотя бы сделала вид, что не узнала, то не было бы ни осуждённых, ни сирот. Надеюсь, вы согласитесь со мною, Карлос, что в судьбе каждого человека есть грешные дела, но которые не выходят за рамки нормального человеческого бытия, именуемое как неприкосновенность Жизни. Вы понимаете, что я имею в виду?
- Допустим, хотя мысль для меня несколько туманная.
– Я имею в виду, что когда народ в своей стране позволяет власти создать государство, в котором законы существуют не во благо человеческого бытия, а лишь для защиты самой власти от народа и своих несусветных фантастических теорий, тогда иные преступления в глазах такого государства превращаются в достоинство и даже в добродетель. Зато сохранение морали, которую вы, Карлос, имеете в виду, не позволяющая людям превращаться в убийц, палачей, считается преступлением против власти. Извините меня за эти прописные истины, коли сам диктатор, Ленин считал, «что иной мерзавец тем и хорош для нас, что он наш мерзавец».
Он сделал паузу, как бы размышляя над тем, что должен ещё сказать.
- Вы только не думайте, Карлос, что военные инструкторы или военные корреспонденты, прибывшие после разгрома республиканской армии Испании, были приняты ко двору Советской властью? Совсем нет. Предполагалось, что они все, но в разной степени, были уже заражены буржуазной демократией, а потому многие из них, с подачи одного из стратегов государственной клеветы, точнее сталинского холуя и политического мерзавца Мехлиса, одни были расстреляны как шпионы или отправлены в ГУЛАГ как предатели с тем же, конечным результатом. Так уж случилось, что он и встретился с госпожою Агиляр в госпитале, которой был по гроб обязан своей жизнью. Ещё не долеченного, его под охраной вызвали в секретариат генерала Мехлиса к этому времени уже ставшего одним из заместителей Наркома Обороны – Сталина. И у него опять появилась прямая дорога в подземелья родной Лубянки откуда выход только через трубу крематория или в безымянный ров в Бутове, откуда в хорошую погоду видны Кремлёвские звёзды. Поэтому Зарёбрый не мог выполнить просьбу Окаёмовой – что-либо узнать, о судьбе её мужа Артемио Агиляра, вашего отца.
Перед отъездом из госпиталя он не без тяжких раздумий и направил в городской Отдел НКВД это уведомление о вашей матушке, которое было хотя и эфемерной, но надеждой на своё личное спасение в глазах предстоящего инспирированного  Мехлисом Военного трибунала. Понимал ли он, что сделал? Думаю, понимал, но в душе надеялся, что пронесёт.
Шла тяжелейшая Война, конец которой даже ещё не проглядывался. Кровь лилась рекою, и руки хирурга были на вес множества человеческих жизней. Он старался убедить себя, что её работа, при всех бывших подозрениях, заслуживает хотя бы временной индульгенции, а потом разберутся.
Согласен, – комиссар Зарёбрый обманывал себя, ибо хорошо знал, что для Советского власти, такова её основа, судьба отдельного человека, как бы он не был полезен для жизни страны, даже в её трагический час, ничего не стоит. Неважно врач он или конструктор самолётов или талантливый инженер и даже будущий маршал. И его тоже не стоила, но ему опять подвезло, а произошло следующее.
 Господин Пино замолчал и, глядя на Карлоса, продолжил:
- Великий «стратег» всех времён и народов - Сталин, видимо, от недосыпа или бодуна, поручил руководить знаменитым Керченским десантом не полковнику или хотя бы майору, которые на своей шкуре усвоили непреложные основы элементов военной тактики, а бывшему редактору газеты «Правда», уникальной бездари и кабинетному мудаку. По сути, политическому прохиндею и истинному врагу российского народа Льву Мехлису.
Как известно всему Миру, финал этой военной операции был страшен. Вместо того чтобы с превосходящими силами одним махом уже в 1942 году освободить Крым от немецкой оккупации, эта мразь завалила всю операцию, в которой погибло более четверти миллиона бойцов и командиров с потерей Севастополя и не просто города, а символа русской Славы!
Такого позорного провала за всю Великую Отечественную Войну, если не считать, когда из пяти миллионной Красной армии в самом начале Войны под командованием Сталина три с половиной миллиона красноармейцев оказались в плену, Мир не видывал. Такое преступное руководство ни чем нельзя было оправдать. За это одно его следовало расстрелять, но тогда вся сталинская глупость должна остаться бы на погонах самого будущего генералиссимуса, а это, конечно, его не устраивало…
Господин Пино опять замолчал. Карлосу показалось, что воспоминания слишком глубоко всколыхнули его душу. Не зная, как его вернуть к комиссару Зарёброму он спросил:
- А верно, что прах этого политического ублюдка после его смерти был вмазан в кремлёвскую стену?
- Верно. Только комиссар Зарёбрый постарался, чтобы это был не прах, а кал этого праха!
- Это что же? Получается, – по делам и елей?
Господин Пино на это ничего не ответил и лишь с некоторым философским обобщением заметил:
- Россия страна диких парадоксов, Карлос. Сами посудите, - чтобы по возвращении из Испании военному инструктору Сидорову остаться в живых, понадобилось кровавое 22 июня 1941 года, а жизнь комиссара Зарёброго уже спасла гибель Керченского десанта. Да и ваша судьба, господин Агиляр, тоже пример. Представьте, если бы волкодавы Зарёброго переправили вас в ивановский Интернат, кем бы стал сирота Окаёмов, даже если бы и не узнали ничего о его родителях? Отвечу - в Иванове или в Кинешме окончили бы фабрично-заводское училище. Может быть, даже Ивановский технологический или Медицинский институт и стали бы врачом или инженером по наладке ткацких машин. Женились бы на красавице ткачихе, их там много, и жили бы как все советские граждане скромной жизнью бедняка.
А это значит, что ваша родня никогда бы вас не нашла, а дальнейшая жизнь в стране Советов, да ещё при вашем-то характере, ох как бы ещё колыхнулась…
Казалось, вопрос был исчерпан, и следовало в ответ на эту исповедь хотя бы из вежливости спросить, как сложилась судьба комиссара Зарёброго после 1942 года, и господин Агиляр спросил. Но тот, будто не слыша вопроса, сообщил нечто важное лишь для себя:
- Я не раскрою для вас секрета, если скажу, что мною сейчас заинтересовалась испанская контрразведка, и как вы догадываетесь, не без вашего активного вмешательства. По моим расчётам это должно было случиться, но значительно позже, а вы это ускорили, - и он выразительно посмотрел в глаза Карлоса.
- Не знаю, - ответил Карлос, - но, поверьте, меня интересовал не банкир господин Амадо Пино с его банковской деятельностью, которого я случайно увидел загорающим на пляже, а военный советник Сидоров, который потом воплотился в комиссара Зарёброго, а их тень легла на вас, Амадо, и тут уже ничего не поделаешь, – судьба. Но напоследок мне хотелось бы узнать, конечно, под ваше честное слово и моё честное молчание, – вы действительно здесь в Испании только финансист, а не агент разведывательного управления России, так называемого ГРУ?
Господин Амадо Пино усмехнулся и, глядя в глаза Карлосу, ответил:
- Я уважаю и люблю народ, среди которого уже давно живу, и никто меня не заставит принести ему вред. С тех пор, как я появился здесь после Войны, я занимаюсь только финансами. Другое дело, какими и чьими. Думаю, мне не следует вас вводить в курс финансовых операций. Они давно общеизвестны - от воровских махинаций в офшорах, включая отмывание денег, до прозрачно законных. И наш Инвестиционный банк в этом смысле не хуже и не лучше других, - недвусмысленная усмешка опять коснулась его губ, когда он продолжил, - но его специфика ещё в том, что он один из тех, через который скрытно проходят финансы из Советского Союза. Понятно, они поступают к нам через подставных посредников ; зарубежных филиалов Внешэкономбанка, которыми владеют ловкие ребята из КГБ и высшей государственной власти. Поэтому в наших документах Советы даже всуе не поминаются.
Эта валюта разделяется на два потока, один направляется в разные страны мира на поддержку коммунистического движения и его боевых организаций, другой консервируется как «золото КПСС» на её чёрный день. То и другое тайна. От её знания у человека может неожиданно остановиться сердце или он может удавиться на телефонном шнуре у себя в кабнете, вывалиться из окна десятого этажа, а то и застрелиться из своего табельного пистолета, выстрелив правой рукою в левое ухо.
- И много она наготовила таких золотых «консервов»? - поинтересовался Карлос.
- Думаю, более чем достаточно. Это только в нашем банке, а ведь есть ещё и другие. Из Москвы периодически прибывает курьер доверенное лицо, которое проверяет поступление средств и их сохранность. Если у меня случаются финансовые недоразумения, – господин Амадо усмехнулся, – я их легко устраняю с помощью очень дорогих, но компактных подношений. ; Для меня это неразорительно, а инспекторам приятно.
- Это не один из них, который, на моих глазах, с вами в кафе поедал омара?
Господин Пино впервые рассмеялся.
- Это он, с кодовой кличкой «россомаха». В этом году он прикреплён ко мне.
– И что, они каждый год разные?
– Конечно! Но это не помогает им продаваться даже по мелочам.
- Я тогда обратил внимание на контраст, - заметил Карлос, – вы довольно жизнерадостно предавались обеду, а ваша «россомаха» имел тухлый вид.
- Дело в том, что инспектор не очень здоров и страдал кишечником и был на диете. Как я его тогда не отговаривал, он долдонил одно: «хочу омара, хочу омара!». Финал употребления экзотического блюда был ясен: рвота, открывшаяся в кишках язва и к моему спокойствию и удовольствию, стремительное отбытие обратно в московский госпиталь, с маленьким подарком для его дочки на свадьбу.
- А те миллионы, которые КПСС негласно направляет на поддержку коммунистических партий в разных странах, тоже они контролируют?
;А чего их контролировать? Они уходят безвозвратно, как вода в унитаз! По сути, это уникальный неконтролируемый источник самообогащения. Не они горбатились, зарабатывая эти деньги, а народ России, а я хорошо усвоил, что он в представлении её власти и её камарильи всего лишь бессловесное быдло, перед которым не нужно не только отчитываться, но даже принимать его во внимание.
; А почему же так? Разве он не может потребовать отчёта, пусть и лживого? ; с некоторым удивлением поинтересовался.
; Понимаете, Карлос, требовать может народ, который ощущает себя Нацией, а быдло на это уже неспособно, только на мятеж, а он для власти не опасен. К тому же вся внутренняя политика Советской власти была направлено на превращение российской нации в безвольное стадо. Для этого и были ей устроены эти чудовищные кровопускания, точнее уничтожение одной трети самого грамотного и работящего населения страны.
- А вам известны страны, в которых валюта вашего банка питает коммунистические и другие, так называемые, революционные организации?
- Мне это не положено знать. Эти счета закодированы, причём, хитроумно и коды часто обновляются. Только по объёму валюты, можно догадываться в какую страну ушли финансы. Зато мне стали известны те тайные партийные счета, которые осели, к примеру, в офшорах республики Науру, Каймановых и Багамских островов или того же Тринидада, уже не говоря о банках республики Кипр.
- А что, партийная валюта хранится в банках только в американских долларах?
- Раньше было так, теперь не только. Это, прежде всего, золото, которое почти не подвержено финансовым катастрофам. Много валюты на подставных лиц аккумулируется в недвижимости не только в Испании, но и во Франции, Англии, США, Швейцарии и других странах. В случае чего, партийной синекуре со своей камарильи первое время бедствовать не придётся, как это случилось с первым иммигрантами времён крушения Российской империи. Хотя кто знает, как повернутся дела? Во всяком случае, с международной помощью можно будет узнать, где и сколько наворовано, а что заработано. Понятно, что за этим последует, как говорится «мама не горюй!»
– И много такого золота накоплено? Сто килограмм, это как? – ради шутки с улыбкой поинтересовался господин Агиляр.
– Если честно, не знаю, но в одном приватном разговоре намекнули, что, к примеру, в банках Австралии и ЮАР заныкана не одна сотня тонн этого металла, а может и больше. Но это только там. Думаю, что и две-три тысячи тонн при грабеже России это не придел.
– Надо же какая махина! – удивился господин Агиляр. – Это же целая гора?
– Да нет. Золото металл тяжёлый, компактный. Много места не занимает, – с усмешкой заметил Амадо.
- Говоря так, вы полагаете, что коммунистической партии Советского Союза предписан скорый конец?
- Я не знаю когда. Лишь доверяю своим предчувствиям, хотя в моей жизни были и непоправимые просчёты. Но такая феодальная система власти на исходе ХХ века, которая в России, при всей внешней устойчивости, может рухнуть в одночасье, но может и продержаться ещё немного лет. Во всяком случае, уверенный в себе режим, та же фаланга генерала Франко, посчитала бы для себя подобный вывоз и консервирование национальной валюты за рубеж не только унизительным, но и преступным! Подобную клептократию Каудильо нещадно давил как клопов.
- Но может быть, партийная номенклатура КПСС, считает, что за семьдесят лет своей благородной и продуктивной деятельности на благо народов России заслужила таких аппетитных валютных бонусов на свой чёрный день?
- Ещё бы! Разорить сельское хозяйство страны, угробить миллионы граждан во имя сохранения на планете Земля большевистской преступной диктатуры – это труд подстать саранче!
- А вы, господин Амадо как здесь оказались? – вдруг спросил его господин Агиляр, переводя тему разговора в другое русло.
- Для меня просто - это моя прошлая профессия иностранного легионера. Главное другое - я должен был вас здесь встретить.
– Как это понять? – удивился Карлос.
– Надеюсь, вы верите в чудеса?
- Допустим, но что вы имеете в виду?
- То же самое, что и вы.
- Так вы кто? Господин Сидоров или…?
- Его нет, как нет и господина Зарёброго, но есть я, господин Пино. – Судя по вашему виду, вы чем-то удивлены? Я знаю, что вы выслеживали меня, скажем так, напористо и вполне профессионально. А я выслеживал вас. Вам даже в голову не могло прийти, что когда вы перешагивали на пляже через мои пятки, я вас там уже ждал не один день! Что касается ресторанчика, где вы меня увидели в тот же день, так это была наша с вами общая удача. Потом я навёл вас на гольф-клуб, и по моему желанию я напросился к вам на должность тренера, чему содействовал добрый старина генерал Санчес Копа. И это ещё не всё…
Господин Пино сообщал это с улыбкой знающего себе цену учителя, который указывает ученику его прописные ошибки. Карлос был сражён не столь результатом своей слежки, как тем, что вся его вера в некое чудо вдруг разом испустила дух.
- Получается, что не я вас искал, а вы меня нашли?
- Совершенно верно.
- Тогда позвольте вас спросить, зачем этот спектакль?
- Это вы теперь так говорите, а ведь было время, когда могли из самопала свинцом трахнуть по господину похожим на меня. Конечно, это ребячество, но у некоторых людей по законам Немезиды чувство ненависти или вины остаётся на всю жизнь. То и другое – крест Господний. Это в полной мере относится и к вам, и к тому, кого назовём Зарёбрым. Это две сестры одной беды.
 «Ну, что же, подумал Карлос, может, так и должно быть. Как говорится, спектакль окончен, тушите свечи, господа».
– Последний вопрос, Амадо, – вы и впрямь думаете, что мне стоит в это поверить?
Его губ коснулась усмешка.
- Вам, Карлос, решать. Могу лишь дать подсказку, которая, возможно, будет вам полезной. Я понимаю, что вас удивляет и моё сходство с неким господином Зарёбрым и то, что не вы меня искали, а я вас. Верно? Так вот, я за вами следил с того самого момента, когда специальные испанские Службы занялись вашей депортацией из Советского Союза сначала во Францию, а потом сюда в Испанию. Надеюсь, что у вас в памяти сохранилось ваше пребывание в неком московском особняке, закрытом от людских глаз? Вы даже не догадывались, что там решалась ваша жизнь не без помощи некого генерала КГБ. В тиши этого особняка, как в тихой заводи вы переждали бурю, - он улыбнулся и добавил, - и даже познакомились с вашей будущей женою, - госпожою Мадлен Свенсон.
«Господи, да что же делается на белом Свете? Всё под контролем!», ; тоскливо подумал Карлос
- Хорошо, допустим, что всё так! Тогда в чём ваш интерес ко мне? Надеюсь не как к компаньону для игры в гольф?
- Нет! Речь пойдёт о серьёзном деле, точнее деньгах и больших настолько, что вам, как нормальному человеку, это может показаться немыслимым и даже чудовищно неправдоподобным! Но об этом я вам расскажу при следующей встрече. А потому у меня будет просьба. Вы не будите против, если завтра с вами встретимся на автомобильной стоянке полицейского Управления? Это в полдень. К сожалению, другого времени у меня не будет.
– Согласен, только в денежных махинациях, о которых вы помянули, я ничего не смыслю.
– Ваши финансовые знания не потребуются. Но это неотложное дело, и я на вас очень рассчитываю, хотя догадываюсь, что это для вас будет непросто. Но прежде, чем мы с вами сейчас расстанемся, я вам покажу одну важную для завтрашнего разговора вещь.
 Он достал из бокового кармана куртки цилиндр, похожий на те, в которых продаются дорогие гаванские сигары, и положил на ладонь Карлосу, который по его тяжести понял, что она из металла или особой керамики.
– Это антимагнитная развинчивающаяся ампула из специального материала. Она не подвержена коррозии и не может быть найденной с помощью металлоискателя. В неё заключено ваше личное право на распоряжение золотом и банковскими счетами с правом передачи его от вашего имени. К сожалению, это очень небольшая часть того российского капитала, которое ворьё успело тайно рассыпать по офшорам и международным банкам. Но всё же это более пятисот тонн только одного золота.
У Карлоса вдруг возникло ощущение какой-то почти зримой опасности. Как будто под его ногами оказался фугас чудовищной силы.
– Сейчас я вам объясню. Идёмте.
Оставив сумки с клюшками на скамье, они по аллее подошли к одному из развесистых могучих платанов, стоявшему в неком отдалении. Остановившись около него, Амадо сказал:
– Карлос Амадо, запомните это место и этого крепкого великана, которому суждено пережить не только нас.
Он положил руку на белёсую полосу на его тёплой коре, которая спускалась от его вершины, спрятанной листвою, до самой земли.
; Это давнишний след от попавшей в дерево молнии. Осмотритесь – его не трудно запомнить. Там где этот след уходит в землю на глубину чуть больше трёх штыков лопаты, эта ампула будет схоронена. Возможно, на вечные времена, если вы откажитесь от моей просьбы.
– И к чему мне это?
– А вот это вы узнаете завтра в полдень, если мы встретимся. На нашу с вами встречу я не имею права опоздать. Если я вдруг не приеду, не ждите. Значит, что-то случилось. И ни в коем случае меня не ищите… ни в коем случае. Это для вас может быть очень опасным. Так велел передать Антону Окаёмову, как вы точно заметили, мой душеприказчик...
Понятно, игра в это день так и не состоялась, хотя день был хоть куда, но возникшая на душе хмарь пригасила всё. Да и Амадо, как ему показалось, после своей исповеди тоже был в душевном раскардаже.
Уже на выходе из павильона, глядя на удаляющегося по аллее господина Пино, Карлос в смятении сказал вслух:
- Чёрт знает что! Час от часу не легче...
Вернувшись, домой он рассказал Мадлен об этом разговоре с господином Пино, который знал о нём там много, но умолчал о таинственной ампуле. 
- Это странно, - ответила Мадлен, - и мне это не по душе. ; По-моему, самое лучшее, подальше держаться от этого смурного Пино с его гольфом.
- Завтра в полдень он попросил с ним встретиться почему-то у полицейского Управления. Надеюсь, что в последний раз, – ответил Карлос, ощутив холодок какой-то тревоги…

14

На следующий день в назначенное время он прибыл на такси на автостоянку около полицейского Управления. Господин Пино уже его дожидался у своего белого «порше».
- Вы знаете, Карлос, - сказал он с доброжелательной улыбкой, протягивая ему руку, – я, как всякий легионер, не сентиментален. – Но то, что вы, несмотря на мой вчерашний малопонятный разговор, пришли столь точно на встречу, меня этим тронули. Да, кстати, хочу вам вернуть одну вещичку.
И он протянул Карлосу небольшую плоскую коробочку из картона, которую, слушая Амадо, почти не глядя, механически опустил в свой карман.
– А теперь о деле. Я уже кое-что вам рассказал о деятельности моего Инвестиционного банка, в котором хранятся тайные валютные поступления  КПСС. Понятно, что это воровские деньги и их нужно вернуть народу России. Сейчас это сделать нельзя – их просто разворуют, а меня как предателя Партии и свидетеля её делишек, уничтожат.
Карлос, выслушав это странное заявление, сказал:
– Однако, Амадо, согласитесь, подобное слышать от вас очень странно. Создаётся впечатление, что ваш таинственный душеприказчик, как вы говорите, некто Зарёбрый, всю жизнь преданно служивший коммунистической Партии, решил с вашей помощью её обокрасть. Так, что ли? Разве такое возможно? У него что, от старости крыша поехала? Миллионы, миллиарды и это из её партийного кармана на ветер? Что-то здесь не складывается! Или он так решил наказать Партию за всё зло, полученное им за свою верную службу? Наказать её если и не силой, то хотя бы долларовым эквивалентом? Но если это возмездие, то особого рода. Или он понял, что такие деньги не шматьё и в скупку краденного не отнесёшь? Тогда зачем миллиарды? А коли жизнь одна, тогда взять да грохнуть ими так, чтобы уже его партийным душеприказчикам, небо с овчинку показалось? Но это лишь мои домыслы, а каковы ваши мотивы, Амадо?
– С моими мотивами, проще простого – считайте меня соучастником этого воровства только и всего. Но, имейте в виду, Карлос, что даже когда Советская система власти в России усилиями её же вождей истает, не подумайте, что среди её вчерашних рабов ХХ или ХХI века не будет ворья, может, будет ещё больше, чем сейчас. Так что, возможно, только ваши внуки доживут до того времени, когда богатства страны, а это её земля и её недра не будут разворовываться, а будут разумно использованы не во благо временщиков захвативших власть в России и её воровской синекуры, а для благополучия всех граждан страны. И не фиктивного, а реального создания могущества богатой страны и её граждан.
- И большие это капиталы в тысячу тонн золота? – с усмешкой полюбопытствовал Карлос.
; Не очень. Это не цена нефтепровода на половину Земного шара, но на них можно построить столько деревообрабатывающих заводов вдоль Амура, что китайцам останется только скупать стружку с опилками, а не ворованный за гроши драгоценный лес Сибири. Можно в Москве для её десяти миллионных жителей построить богатейшие научные центры по созданию и изучению лекарственных средств, да такие, что у акул атомной или военной промышленности от зависти слюнки потекут. Или обустроить Камчатку с Курильскими островами рыболовецким флотом и современными заводами, да такими, что японцы, наконец, поймут – их телега проехала мимо. И потом, у вас будут права ещё и на недвижимость разбросанную ворьём по белу Свету, а это тоже миллиарды долларов, ворованных у народа властью по «закону».
Карлос рассмеялся. Ему показалось, что перед ним мечтатель или фантазёр, а может, и не совсем здоровый человек, а потому постарался ответить так, чтобы его не обидеть:
- Амадо, вы большой шутник. Только ваши шутки уж больно смурные.
- Вы что имеете в виду? – насторожился тот.
– Ничего особенного. Просто мне вспомнился один добрый человек, который жил в древнем русском городе, о котором, догадываюсь, вы слышали, в Юрьеве ; Польском. Он, как я позже понял, тоже был забубенным выдумщиком и фантазёром. А мы, ребятишки, верили его удивительным небылицам, которые, сидя на завалинке на закате дня, он нам рассказывал. Он говорил, что когда придёт конец его жизни, его похоронят в гробу с валдайскими колокольчиками звенящим по его углам. Мы тогда спросили его, а зачем, дедушка Абрам, эти колокольчики-то? А вот, что он ответил, уже не помню.
Потом был и гроб, и были валдайские колокольчики. Я до сих пор решаю эту загадку. Может быть, её и нет. Просто человеку хотелось знать, что пока его тело на телеге повезут в последний путь под небесами его родины, они будут ласково позванивать, как бубенцы под дугой его любимой каурой лошадки.
А вот ваша фантазия, Амадо, странная, пропахшая воровством и деньгами, за которыми, как я теперь понимаю, кроме жадности и бессовестности нет ничего. Я уж не говорю о кровище, которая омывает эту преступную благодать в обмен на многие человеческие жизни. И вы хотите, чтобы я ввязался в эту воровскую помойку? И в качестве кого? Благодетеля государства, которому служил комиссар Зарёбрый, для которого моя мама и я сам были врагами диктаторов людоедов? Или быть охранником этих богатств, под прицелом снайперов КГБ, то бишь его профессиональных киллеров? Если всё, что вы сказали, не байка, то я отвечу так - это мне не по душе, Амадо. И потом, - с улыбкой добавил Карлос,- когда мои возможные внуки дорастут до совершеннолетия и станут хранителями этих миллиардов, может случиться, что тот же доллар превратится в бумагу, а может и в юань. Про рубли я уже не говорю и так понятно чем это может для него кончиться.. Тогда как?
- Это не исключено, именно поэтому основные капиталы Партия хранит в драгоценных металлах, а также в тысячах гектар живописных угодий планеты, островов и очень дорогой недвижимости.
– И что же вы хотите от меня?
– Это хочу не я, а комиссар Зарёбрый, чтобы вы распорядились этим богатством в пользу народа России, потому что, как он сказал, вы у него единственная кандидатура, которая это может исполнить.
– И почему такая уверенность?
Господин Агиляр заметил, как пристально вперились в него глаза господина Пино, а по той гримасе с прикусом губы, которая коснулась его лица, он понял, что своим отказом он его сильно озадачит.
- К сожалению, Карлос, – ответил он, – то, что я сказал, это не вымысел больного разума, как вы справедливо подумали, но у меня нет выбора. Нет и всё тут! Я понимаю, что, подарив эти банковские счета и коды к ним, я вас делаю безмерно богатым миллиардером, но я так же знаю, что вы в свой карман из этих денег не возьмёте ни копейки, ни цента! В этом вся проблема. Вот почему господин Зарёбрый категорически настаивал на вашей кандидатуре. Я понимаю, что вручаю вам в руки нечто опасное, но это лишь до поры - до времени, а потом всё образуется и позабудется. Это я вам гарантирую своею жизнью.
- А всё же? Могу я, наконец, увидеть господина Зарёброго или кто он сейчас? – с усмешкой поинтересовался Карлос
- К сожалению, это невозможно.
- Хорошо, допустим, я согласился подставить свою жизнь и жизнь своей семьи под Дамоклов меч, и что последует дальше?
- Дальше, вы обретаете право на личное владение счетами, хранящимися в банках. Час тому назад они уже переведены на ваше имя, включая золото и богатую недвижимость. Вы, конечно, понимаете, что такую махину капитала за просто так извлечь невозможно. Поэтому мною был создан такой механизм, по которому в подходящий момент и за очень короткое время они разом исчезли со счетов банка. Их виртуальный образ там будет ещё храниться меньше суток.
Амадо посмотрел на свои часы и добавил:
;Уже на десять часов меньше. ; Мне пора поторапливаться. Чтобы вам было понятно, эта операция похожа на игровой автомат, в котором происходит специфическая поломка, после чего из него разом высыпаются все деньги, а счётчик продолжает показывать их наличие. Эти капиталы либо останутся навсегда в земле Испании, на манер нацистской валюты, сгинувшей в банках Швейцарии и других стран, либо с вашей помощью или ваших доверенных лиц они вернутся в Россию. Повторяю, счета уже перекодированы на вас господин Агиляр. Главный код, Карлос, будет известен только мне и вам! Расшифровать его невозможно.
; Вы в этом уверены?
Амадо ухмыльнулся:
; Ещё бы! Ну, так как?
Господин Агиляр задумался. Вот только о чём? Может быть, пахнуло на него смертью из той далёкой ночи, окоченевшей от лютого мороза русского Ополья. А может, вспомнилось, как он остался один в замороженной комнате дожидаться своей уже навсегда сгинувшей мамы. А может, и прощальные слёзы тёти Жени, одной из миллионов живущих в безысходной нищете вдов России, из далёкого города Юрьева - Польского, откуда он отправился на свою родину, в благословенную Испанию? Многое может привидеться, когда в твоей руке зажата граната, из которой сейчас выдернут, а может, уже и выдернули чеку.
– Я догадываюсь, Карлос, какие мысли сейчас вас одолевают, ; прервал его размышления господин Амадо. Вы правы, эти миллиарды долларов непременно будут искать упорно, но не долго. Ровно столько, сколько просуществует Советский Союз. После его распада все персоны связанные с «золотом Партии» просто физически сгинут, а может, и затаятся, надеясь на возрождение своей людоедской власти. На этот счёт я не хочу вас обнадёживать. Но небольшой временной карантин советую выдержать. Спешка ни к чему – золото не ржавеет и прочее не дешевеет, а впереди у них только вечность…
Господин Пино, оглянувшись по сторонам, и откинул крышку капота автомобиля, нагнулся, что-то рассматривая в двигателе, потом замкнул какие-то провода, и мотор его «порше» мягко заработал. Карлос с удивлением тоже заглянул под капот, а сквозь шум в голове вертелось:
«Господи, что это со мною, опомнись! Или я не понимаю, что нет никаких партийных миллиардных «консервов», а есть лишь жулики, втёршиеся в доверие к людям, тайные агенты плаща и кинжала, рыскающие по Свету в надежде поживиться для своих хозяев, а заодно кое-что оставить и себе?»
После такой отрезвляющей мысли господин Агиляр хотел сообщить господину Пино своё твёрдое решение, что не желает участвовать в странных таинственных валютных махинациях. Он уже нагнулся к нему, как господин Пино, не поднимая головы, негромко сквозь шорох работающего мотора сообщил ему следующее:
- Номера банковских счетов, как я вам вчера сказал, вы найдёте в ампуле у ствола платана, а основной код, как я понял, вы уже запомнили на всю свою жизнь - «Считаю своим долгом уведомить вас запятая что...». Обязательно помните о запятой. Человеческая память со временем слабеет, а потому, на всякий случай зашифруйте его, где-нибудь, хотя бы в одной из ваших литературных публикаций.
Потом Карлос услышал, сказанное уже по-русски, правда, с лёгким акцентом:
- Поскольку мы с вами расстаёмся, у меня к вам будет личная просьба, Карлос. Не окажите.
Он мягко опустил крышку капота и продолжил:
– Если вы, однажды, окажитесь в Москве, не посчитайте за труд, прийти на «Чистые пруды», это рядом с Лубянкой, где стоит памятник Александру Грибоедову и положить на каменную скамью, которая справа от входа на бульвар, букетик цветов, хорошо бы тюльпанов. Если Судьбе будет угодно, то 16 августа, а так в любой день года.
Выслушав эту необычную просьбу от бывшего легионера и специалиста по финансовым консервам под бархатистый рокот двигателя, неисполнимую в обозримом будущем, ответил:
- Хорошо, вот только, когда это случится?
– А это неважно. Я вам очень благодарен за согласие… Вы на машине? - поинтересовался он.
- Нет.
- А то по дороге в аэропорт могу вас подвезти?
Почему-то от этих слов в его памяти ожил бывший сексот НКВД Пендырин, и то ощущение, с которым он шествовал к нему домой, а потому ответил:
– Да нет, спасибо. Лучше я прогуляюсь. Уж больно день пригож…
– Тогда всего вам доброго! – сказал господин Пино, протягивая для прощания ему руку, и, прежде чем он сел в автомобиль, пристально глядя господину Агиляру в глаза, будто стараясь его лучше запомнить, добавил:
– И ещё, бывший бригадный комиссар Зарёбрый, мой душеприказчик, просил вас, его простить – даже, если… и невозможно...
От этой неожиданной просьбы, от её неисполнимости, он впервые ощутил господина Пино, как человека, растратившего в своей душе всё и ничего не оставивший для неё, кроме скромного букета цветов, да и тот будет ли он положен чужими руками, Карлос вдруг понял горькую тоску его одиночества, как дыхание Немезиды. Нечто подобное должен испытывать зверь, попавший в железную пасть капкана. И тогда, глядя на господина Амадо, который уже распахнул дверь автомобиля, чтобы в него сесть, и при этом последний раз обернулся на него, будто что-то ожидая, Карлос и сказал:
– Господин Амадо! Передайте вашему душеприказчику, комиссару Зарёброму – коли есть покаяние, есть и прощение…

Домой Карлос вернулся в прескверном настроении. Он понимал, что кто-то неведомый втянул его в какую-то тёмную и опасную историю. Получалось, что он даже не мог сопротивляться его силе, которая теперь вторглась в его жизнь, опутав его душу какой-то невидимой липкой паутиной. И чем дольше он размышлял на эту тему, тем реальнее становились и ставший знакомым платан, и зарытая под ним в землю антимагнитная ампула, и открытые на его имя банковские счета на немыслимые суммы валюты, которыми он был повязан помимо своего желания. И как теперь быть?
Можно было положиться на русский авось, наподобие офицерской рулетки, – вложил один патрон в барабан револьвера, крутанул его, да и нажал на курок у виска. Авось мимо. Дорого да мило? Одно плохо – глупо, хуже некуда.
Впервые он не находил выхода. Рано или поздно, но похищенные счета теперь будут искать. Искать упорно, не считаясь ни с чем и ни с кем. А значит, каждый, кто имел к господину Пино отношения, включая и его родню близкую и дальнюю, мог считаться его соучастником, а значит и вероятной жертвой.
Смущало и несоответствие во всей этой истории, – некая душевная печаль, которая вдруг прорвалась через шкуру легионера с его просьбой о цветах. Что за странная сентиментальность, доверенная совершенно чужому человеку? Или не очень чужому? И по какой причине он, имеющий связь с аппаратом ЦК КПСС и её финансами, теперь навсегда отказал себе в посещении России, препоручив это ему, совершенно постороннему человеку? В чём тайна? И потом этот грабёж «Партийного золота»? И уж совсем странно – столько лет следить за неким Окаёмовым и ради чего? На многие «почему» он не находил ответа. Была и ещё одна проблема: стоит ли об этом рассказывать Мадлен, а она непременно спросит о разговоре с Амадо. И что он ей скажет, не желая её втягивать в это странное, тёмное и, очевидно, смертельно опасное дело?
В задумчивости он, опустив руку в карман, ощутил коробочку, которую ему дал Амадо. Раскрыв её, он увидел медный пятак чеканки царских времён России, из той уже ставшей за прошедшие столетия времён реликвией, который он подарил Мадлен на её день рождения.
; Вот для жены и ответ готов, ; с грустью подумал Антон, ощутив в душе сначала радость, а потом смутную тревогу, которая с этого момента теперь стала его постоянной спутницей.
 
На следующее утро, когда  Мадлен на кухне варила кофе, он включил телевизор. Телевизионная хроника СNN в обычной скоропалительности металась по Земному шару, цитируя высказывания политиков и иллюстрируя их картинками войны и мира, точнее разрухи. Он бездумно переключился на местное телевидение и тут же услышал, что вчера ночью на улице Консель де Сорт, которая рядом с парком Иоанна Миро, видимо, было совершено похищение одного из руководителей крупного Инвестиционного испанского банка. Далее он увидел знакомый белый «порше» и прибывшие полицейские машины.
Первая мысль, которая возникла в его голове, – вот и началось. Таким беспомощным он себя ещё никогда не ощущал. Всегда возникала охранная защита – от пуль мессершмитта – тело его мамы, от ледяного безмолвия – тёплый тулуп безымянного возницы, от тайной инквизиции КГБ – майор Сухожилов или кто ещё. От увиденного на экране, ему стало зябко. Он выключил телевизор и инстинктивно подошёл к окну, из которого было виден подъезд дома. Ничего необычного он не обнаружил.
Единственно, что было разумным, решил он, это продолжать занятия гольфом и тем утвердить тех, кто будет искать утерянные капиталы, если они были на самом деле, что судьба господина Пино его не касается и их отношения, на виду у всех, не выходили за рамки спортивного общения…
Через неделю господина Агиляра повесткой оповестили, что с ним хотят побеседовать в полицейском Управлении в связи с исчезновением банкира Амадо Пино. Подписал её комиссар Бустос...
В кабинете, куда он явился, помимо комиссара было ещё два незнакомых человека, которые представились сотрудниками Отдела безопасности банка. Вопросы для протокола задавал Бустос.
Из его ответов следовало, что он, господин Агиляр, был знаком с господином Амадо Пино чуть более месяца, а если считать, что тот, являясь добровольным инструктором игры в гольф, появлялся в гольф-клуб лишь по воскресным дням, то знакомство господина Агиляра было более чем шапочным.
Один из незнакомцев поинтересовался у Карлоса, не вёл ли господин Пино разговоры о своей работе в банке.
- То, что он работал в банке, я случайно узнал от Председателя клуба, - сообщил Карлос. - А профессия банкиров меня как литератора никогда не интересовала.
– А всё же были какие-либо его высказывания на этот счёт?
- Или размышления? - добавил его спутник.
Карлос понял, что эти двое не простые птички и ухо с ними следует держать востро.
- Вы раньше с ним не встречались?
- Конечно, нет.
Следующий вопрос, очень бесхитростный, а, по сути, очень коварный.
- По вашим словам, господин Агиляр, получается, что у вас не было никаких отношений с господином Пино, но в день его исчезновения вы оказались вместе и не где-нибудь, а на автостоянке около полицейского Управления? Это почему?
Карлос заметил как они, не скрывая ухмылки, дожидались ответа. Он понимал, что промаха в ответе не должно быть, но и времени на раздумье не было.
Ему повезло, на столе комиссара зазвонил телефон. Бустос взял трубку и стал слушать. По этой причине все замолчали, а Карлос получил мгновения на обдумывание ответа. Потом Бустос положил трубку, извинился, что на некоторое время их покинет. Когда за ним закрылась дверь, Карлос ответил коротко:
- Случайно.
- Позвольте вам не поверить!
- Это почему же? – теперь уже с ухмылкой поинтересовался Карлос.
- Потому что, к примеру, смерть случайно не шастает по улице.
Услышав в испанской речи слово «шастает», понял, что они русские, возможно, сотрудники, работающие под дипломатическим прикрытием.
- Вы господа слишком молоды, чтобы делать такие выводы! - сказал он с назидательной интонацией. - Поверьте мне на слово, за свою жизнь, а она включила Гражданскую войну в Испании, когда ваши папаши были ещё малышами и Вторую мировую войну, когда ваши мамаши ещё не родились, я много чего повидал и лучше вас знаю повадки смерти. А потому вам придётся поверить, что в тот день и тот час я направлялся к комиссару Бустосу, которого я знаю лично, а то, что я увидел своего добровольного гольф-тренера, который копался в двигателе своего автомобиля, и подошёл к нему, надеюсь, это понятно? Или я ошибаюсь?
– Допустим. А о чём вы с ним разговаривали? И потом, он не сообщил вам, куда после встречи направляется?
Вопрос был нахальный, но по-другому они не могли разговаривать: в их глазах все были априори обвиняемыми. Так их учили в их Ведомствах Советского Союза. И если гражданин с утра ими мог именоваться свидетелем, то к вечеру он превращался в обвиняемого. Конечно, этой шантрапе он мог указать своё место: здесь Испания, а не Совдепия. Но, на всякий случай, решил не лезть на рожон.
– Разговор касался только регулирования карбюратора двигателя, который забарахлил, а потом он предложил меня подвезти, но я предпочёл прогулку…
Распахнулась дверь, вошёл комиссар и, подойдя к столу, положил перед ними листки.
- Это копия не реализованного авиабилета господина Амадо Пино на рейс «Барселона - Лиссабон - Богота». На этот счёт, господа, у вас есть мысли? - спросил комиссар, обращаясь к представителям банка с недвусмысленной улыбкой.
Не получив ответа, продолжил:
– Поэтому из того, чем мы сейчас располагаем, для начала следует искать причастных к возможному похищению или убийству господина Амадо среди сотрудников и компаньонов вашего банка, а не только среди уличных киллеров. А это значит – хочется вам или нет, но я вынужден запросить у прокурора санкции на проведение необходимых следственных действий в вашем банке, о чём прошу известить ваше руководство. Не исключаю, что ваши финансы могли иметь отношение, например, к колумбийской наркомафии, откуда ваш банк мог получать не только деньги, но и пулю в качестве устрашения. Вот только какого? Ваше мнение?
Они промолчали, хотя по их мимике можно было понять, что это известие их очень озадачило. Бустус незаметно подмигнул господину Агиляру.
- Поживём, увидим! – хмуро выдавил из себя один из них, и они покинули кабинет.
А Карлос подумал, что может быть, Амадо Пино и в самом деле, не ведая того, этим авиабилетом его подстраховал, направив банковских ищеек или кого ещё, в Колумбию, как воду в канализацию…
Уже утренние газеты поместили сообщение о таинственном исчезновении Председателя правления Инвестиционного банка. Были высказаны предположения, чьих рук это дело. Среди них поминалась и террористическая организация басков ЭТА, которая, по некоторым сведениям, серьёзно нуждалась в финансовой подпитке…
 Уже дома, сидя в своём кабинете, он опять размышлял, стоит ли ему рассказать Мадлен о дереве, около которого, возможно, зарыта их будущая смерть. Помучившись в сомнениях, решил, что если он хочет тишины, а не кровавой схватки, в которой ему и его близким не будет пощады, то следует помалкивать. А ещё лучше и вовсе забыть о платане и о том, что под ним зарыто, если, конечно, зарыто, и о господине Пино, а заодно обо всём, что с ним было связано. Ибо благополучие всякого народа, как он полагал, вовсе не в деньгах, они дело наживное, а в ликвидации жадного государственного и чиновного ворья – клептократии, и в Праве граждан самим обустраивать свою жизнь при обязательном исполнении Законов страны всеми и в первую очередь самой властью. Хотя бы, как в своё время, далеко не благостными способами, добился для Испании диктатор генерал Франко. И если в России будет нормальная демократическая власть, то на хрен ей эти деньги, для такой страны не велика проруха, хотя и жаль их утерять.
И он с гордостью подумал про испанцев: случись что сегодня и на площади, и улицы городов Испании без всякого разрешения власти выйдут миллионы граждан, чтобы вправить ей мозги.
Ну, а в России как? Да ни как. Она же идёт вроде овечьего стада своим, каким-то непотребным человеческому разуму путём сомнамбулы. Скорее всего, назад или стоит чугунным монументом на месте, где хозяйничает рудиментарная система феодализма, почему-то именуемой социалистической, в которой право гражданина на свободу и даже простого волеизъявления всегда либо при тюрьме, либо при плахе!
И тут он вспомнил о коробочке, которую ему вчера всучил Пино. Нащупав её в кармане, открыл, улыбнулся и позвал Мадлен:
– Сейчас я тебе покажу удивительную вещь, которую мне преподнёс на прощание господин Пино, – сказал он. – Не знаю, что об этом думать, но, во всяком случае, ты, наконец, материально убедишься, что господа Сидоров, Зарёбрый и Пино, это не мой болезненный вымысел, а нечто реальное.
Он указал ей на письменный стол, где лежал, потёртый от долгого скитания и потемневший от времени медный пятак с образом Петра I.
– Ты его узнаёшь? – с улыбкой спросил её Карлос.
; Это не шутка и не фокус?
Она взяла в руки ещё тёплую тяжёлую монету заметно битую истёртую временем, и он увидел, как её лицо вдруг высветилось тем трудно объяснимым светом, свойственным лишь тем женщинам, которые бережно хранят в своей душе добрые знаки Судьбы.
– Как удивительно, – тихо сказала она.
Он увидел, как заблестели её глаза, а потом, приникнув его к своей щеке, тихо сказала:
; Господи, твоя воля! Прошло столько лет, и твой подарок вернулся ко мне. – В голову это не могло прийти. Ты ведь за эти годы из вежливости так и не поинтересовался им. А я всегда помнила о твоём первом подарке на день моего рождения.
И она с улыбкой приложила монету к щеке, как бы поцеловав.
– Её у меня конфисковали, как исторический раритет, когда депортировали в Швецию из нашего с тобою московского заточения.
– Значит, прав господин Пино, что все эти годы за мною следило его око. А вот зачем? – спросил Карлос.
– Конечно, чужая душа потёмки, – ответила Мадлен, приходя в себя, – но могло случиться и так, что всё услышанное тобою от него было его жизнью, где была женщина, твоя мама, которую он безнадёжно любил, и её сын Антошка Окаёмов, которого, возможно, тайно опекал после её исчезновения. Да мало ли чего было, чтобы хотелось ему рассказать, да вот мог ли он? И потом ; кому? Так что, Карлос, мой тебе совет – вложи свой меч Немезиды в ножны...

Уже поздно вечером, когда Мадлен улеглась в постель и на сон грядущий решила почитать, Карлос Артемио Агиляр, а по матушке Окаёмов, отправился в кабинет, достал из письменного стола вчетверо сложенный листок, изъятый из архива Юрьев – Польского НКВД…
Жёлтое пламя его зажигалки вспыхнуло над пепельницей. И пока эта страничка, вырванная из школьной тетрадки в далёком 1942 году, тихо догорала, появилась мысль, горькая мысль, обращённая в далёкий русский город, в котором жила душа его мамы:
– Как же народу России, родившему множество талантов, таких как Пушкин, Достоевский, Толстой и не только их, но и замечательных учёных, ещё далеко до испанцев, родины Сервантеса с его чудаковатым Дон Кихотом. Ведь народы Испании достигли не только осознания своего человеческого достоинства, но и исполнения своих Прав, в соответствии с Законами своей страны и своего народа.
А как для России? Это что, так навсегда? Или её народы наконец, поймут своим разумом нетерпимость творимого государственной властью унижения и беззакония? Поймут, что их безмерная сила, как и всякого другого народа, только в единстве его граждан против властного своеволия чиновников ; глистов, не знающих страха наказания? И может, есть ещё надежда? Не зря же говорили древние – Post tenebras spero lucem – из тьмы вижу свет.
 Когда листок догорел, то от него осталась только маленькая кучка пепла.

15

От этих странных событий, которые стали забываться, минуло более пяти лет. Его жизнь вошла в обычную колею. Лишь иногда, как из сна холодной ледышкой мог всплыть смурной господин Пино, так трагически вошедший в его жизнь.
Хотя Карлос по-прежнему по воскресеньям посещал гольф клуб, но давно уже нерегулярно, скорее, ради выслушивания интересных воспоминаний генерала Санчеса Копы, который в лице внука генерала Пабло Алонса Агиляра нашёл внимательного слушателя. Конечно, старина Санчес в этом был небескорыстен, но это можно был старику простить. В нём жила надежда, что журналист и писатель Карлос Агиляр однажды использует рассказанные им истории, посвящённые Гражданской войне в Испании, где найдётся и ему члену хунты приличное место.
Надо заметить, что генерал был неплохим рассказчиком. Хотя Карлос и допускал появление в его воспоминаниях о Гражданской войне в Испании отсебятины, естественно, в пользу Испанской фаланги, а не республиканцев, но помалкивал, предоставлял старику свободное изложение событий. Тем более что по прибытию на родину сам основательно ознакомился не только с историей страны, но и с её прошлой и современной политикой. Да и его любимая тётушка Эльвира Гонсалес Агиляр, в своё время, не осталась в стороне от исторического образования своего племянника.
И вот как-то под вечер, когда клубные игроки стали разъезжаться по домам, Санчес попросил его немного задержаться, чтобы отметить дату его производства в генералы, и не кем-нибудь, а лично самим Каудильо он же генерал Франко. Поначалу, это предложение он воспринял как некий дружеский жест, но оказалось не только.
Этот памятный момент своей жизни отставной генерал решил украсить не просто хорошим вином, а очень хорошим: малагой урожая 1913 года.
 ; А дело было так, – начал свои очередные воспоминания Санчес Копа, – у Гитлера было горячее желание, в борьбе за порабощение Европы, приобщить Испанию к своему военно-политическому Союзу. Но Каудильо это не устраивало, а потому началась дипломатическая тягомотина, которая Фюрера так обозлила, что он решил со своим ареопагом лично прибыть к генералу Франко, надеясь на свой авторитет устроителя настоящего и будущего европейского миропорядка. 
Он рассчитывал, что его делегация будет с блеском принята в Мадриде во дворце испанских королей. Однако Каудильо предложил встречу вдалеке от Мадрида, ; на задрипанной железнодорожной станции Эндай, что на границе с Францией, так как в Мадриде он не гарантировал Фюреру с его охраной безопасности.
– И вот, ; продолжил Санчес Копа, ; поскольку генерал Франко и в этот раз отложил подписание Союза с Германией до лучших времён, то Гитлер на него так обозлился, что невежливо отказался от очень хлебосольного обеда в их честь, и делегация всем скопом, не солоно хлебавши, отбыла обратно в Берлин.
Такой спешкой больше всех был расстроен рейхсмаршал Геринг, у которого был хороший аппетит особенно на мясные блюда, которые, как он знал, великолепно готовили испанские повара, и он рассчитывал на сытный обед, для чего под охраной эсесовцев «Мёртвая голова» загодя успел очистить свой кишечник в станционном сортире. А Фюрер всё ему смазал. Но толстяк Геринг не растерялся и, проходя мимо аппетитно сервированного стола в центре зала вокзала, всё же ухитрился смахнуть со стола пару бутылок этого вина, которые лихо затырил в карманы своих широченных галифе. Уверен, ; добавил генерал, ; что прежде чем рейхсмаршал раздавил зубами ампулу с цианистым калием, переданную ему в камеру нюренбергской тюрьмы почитателями его нордического характера, он вспомнил и стацию Эндай и волшебный вкус, и аромат этого вина.
– И как же вам удалось хранить столько лет такую прелесть? – поинтересовался Карлос, любуясь на свет переливами тёмно золотистого цвета напитка, налитого в бокалы.
– Да всё просто. Когда поезд с Гитлером и его ареопагом отбыл, мы вкусно отобедали, а поскольку коллекционные номера бутылок в этой спешки были утеряны, то они утратили свою государственную ценность. Если память мне не изменяет, это вино было изготовлено из винограда сорта «Педро Хименос» или «Москатель» урожая 1913 года или чуть позже. Не оставлять же его вокзальному персоналу, для которого, это вино и прошлогодняя малага из бочки в разлив одно и тоже?
Всё это время бутылки хранились у меня в подвале. На минувшей неделе, наводя порядок, я случайно их обнаружил, вот и захотел им украсить наше скромное застолье.
Действительно, вино оказалось волшебным, а после двух бокалов и достаточно хмельным. Видимо, это заметил генерал, почему и сказал:
– Карлос, не обращайте на это внимание. – Этому  вину свойственен эффект лишь лёгкого опьянения, который очень быстро проходит.
– Хорошо, – ответил Карлос, – тогда давайте повторим тост за ваше здоровье, на радость вашей семье…
Потом, смакуя, пили, молча – как дегустаторы.
Карлос почувствовал, как хмель выпитой древности всё же начинает его пробирать. Но тут генерал, вальяжно развалившись в кресле, вдруг сказал:
– Помните, Карлос, когда-то я вам обещал раздобыть сведения о бывшем члене нашего Клуба, и вашем наставнике по гольфу господине Пино? О котором за давностью времени вы, возможно, уже и забыли, а я нет. Потому, что те, кто расставляет ловушки для людей, обязан для самосохранения о них помнить. А это моя профессия, и хотя я уже не при деле, тем не менее, меня ещё тогда заинтересовала эта история, связанная с разорением богатого Инвестиционного банка, как говорится, средь бела дня. Скорее для развлечения мне захотелось разобраться в этом не обычном воровстве. Да это и понятно: на кону были тонны золота и прочего добра. Только было не известно чьё оно. Позже я утвердился в мыслях, что, скорее всего, оно приплыло по тайным каналам из исчезнувшего Советского Союза. А теперь слушайте мой комментарий: во-первых, господина Пино так и не обнаружили ни живым, ни мёртвым. И где он, знает лишь один господь Бог. Во-вторых, что очень важно, чуть позже исчезли ещё два сотрудника этого Инвестиционного банка. Это бывший помощник господина Пино с секретаршей. Возможно, они тоже отбыли из Испании, а может, их тогда уже закатали в «асфальт», что тоже не исключаю. И самое главное, именно с исчезновением этой троицы руководство банка связывает чудовищную утрату средств, вложенных в золото и очень дорогую недвижимость.
Я не финансист, хотя кое-что и понимаю в этом деле. Создалось впечатление, что это золото, так назовём эту валюту, хитро складировалась в разных банках и не только Испании и не использовалась в открытых финансовых операциях, которые знал только создатель этой умно путанной воровской схемы. Сколько его набралось в тоннах за прошедшие годы, точно неизвестно только ему
; И чьё же, по-вашему, это золото? ; поинтересовался Карлос.
; Однозначно пока трудно сказать, хотя имеется два надёжных предположения. Это так называемое «золото КПСС» на её чёрный день. Подобное случилось и с нацистскими вождями незадолго до разгрома Советской армией Германии. Но могут быть и капиталами Южно-Американских наркокартелей. Кстати, Карлос, вы когда-нибудь видели в натуре большую кучу этого металла?
; Не привелось.
; А мне один раз пришлось. От созерцания горы золотых слитков и потенциальных возможностей, заложенных в этот металл, который впитал в себя немыслимое количество всякого человеческого труда, его способности купить всё на Земле, кроме Жизни, возникает странное ощущения, которое трудно даже объяснить…
Но мы отклонились от главной темы. Нам с вами важно понять, что такое количества валюты в виде тонн не может просто так исчезнуть. Даже утонув на километр в океан, люди будет думать дённо и нощно, как его оттуда достать, даже ценою жизни. Так уж устроен человек. А эти тонны не на дне морском, а где-то здесь на земле, вот только нужно найти к ним дорожку и я не завидую тому, кто окажется поперёк неё. И плохо то, что формально через господина Пино мы к нему тоже имеем отношение.
Через своего внука Сальвадора я узнал, что в Мадриде была арестована странная компания цыган, которая на допросе помянула о каком-то золотом кладе. Смешно думать, что это братия располагает какими-то сведениями на это счёт. Но я подумал, а вдруг и, правда, его начали искать те, кто его потерял? А ведь это могут быть не одиночки кладоискатели, а чья-то серьёзная государственная организация с её необъятными возможностями. Поэтому не сегодня-завтра сюда могут пожаловать её бухгалтеры и сыскари следователи.
Если первые, в случае удачи, обеспечат похитителям тюремную отсидку на многие годы, то вторые, занимаясь дознанием с пристрастием, не будут принимать в расчёт их жизни. А в нашем с вами случае это самое важное.
; Но я же почти четыре года назад объяснил следователям, что у меня с господином Пино было лишь шапочное знакомство и не более того, а вы, генерал, к нему вообще не имели никакого отношения, разве что через членские взносы. Разве не так?
; Согласен. Это было знакомство лишь на уровне здравствуй и прощай, что было всем очевидно. Но подобное к сведению могут принять лишь сыскари бухгалтеры, но только не сыскари следователи. Эти будут проводить дознания, как говориться, на полную глубину сыска, и она может оказаться для человека уже по другую сторону его жизни. Для них, в сравнении с этой махиной золота, жизнь человека будет просто мошкой.
За свою жизнь я хорошо изучил методы дознания, и знаю, что они могут применить, появись они здесь завтра. Первым делом они разыщут всех, кто общался с господином Пино. Это можно было бы узнать от его помощника или секретарши, но их чёрт слизнул. Я уверен, что эти тонны воровского золота могут притекать только из тех стран, в которых власть, по сути своей, чудовищно обворовывает свой народ, когда по «закону», когда по понятиям.
Тому хороший пример советская Россия, с её щедрыми миллиардными долларовыми кредитами странам, которые, она наперёд знает, что ей их никогда не вернут. Но зато, при подобных финансовых махинациях, могут возникать золотые ручейки, из которых с годами и набираются тонны этого металла в банках на тайных счетах руководителей российской власти естественно отчуждённых в свой карман…
По мере того, как генерал разворачивал пред Карлосом безрадостную картину его предстоящего бытия, он понял, что простой дорогой от этих тонн золота ему не уйти. Вспомнилась поговорка блатных «за вход в дело ; плата рубль, за выход ; два». И кто может оказаться этими двумя рублями ; его жизнь, жизнь Мадлен или их дочери? И потом, разве для обладания тоннами золота на планете Земля может быть помехой человеческая жизнь? Конечно, нет!
Старина Санчес, продолжал, что-то говорить, но Карлос его не слушал, ощущая себя в четырёх холодных бетонных стенах без дверей, как в жутком сне.
«А может, всё рассказать как есть? ; думал он. ; Подключить полицию, министерство внутренних дел и с её государственной безопасностью, откопать эту чёртову заначку и разом накрыть, говоря по-русски, всю эту шарагу международного ворья?»
; Так как твоё мнение? – обратился к нему на «ты» Санчес.
; Моё?
И потому как растерянно ответил Карлос, генерал понял, что он его слушал.
Генерал вновь наполнил бокалы вином, потом с удовольствием заядлого курильщика раскурил сигару и только после этого с улыбкой сказал:
; Карлос, дорогой мой, я понимаю, какие сейчас вас посетили мысли. Догадываюсь, что по моей вине наша жизнь оказалась супротив горы золота, что на первый взгляд для всякого человека в нашем мире опасно. Но что делать, если жизнь всякого человека находится под знаком Судьбы? Он может быть замечательным христианином, систематически посещать церковь, еженедельно исповедоваться, не сделав ничего плохого, даже врагу своему. Он будет тщательно соблюдать все правила уличного движения и прочие остерегающие его жизнь указания и ограничения. Но вдруг, когда он шёл по тротуару, у мимо промчавшегося автомобиля отваливается колесо. Оно катится и точно попадает в этого господина. Что это? Отвечу. Это Судьба, а её не просчитаешь, как ни пыжься.
 В нашем же случае мы применим расчёт и хитрость, приобретённые опытом работы и жизни. А потом, Карлос, против старины Санчеса не по прёшь. Он, в своё время, из таких щелей извлекал коммунистов, испанских фашистов, троцкистов, социалистов, либералов ; анархистов и прочих, что диву сам дивишься. Позже было ещё хитрее, пошёл сыск жулья, государственного ворья, именуемый коррупцией, и всякой прочей швали, которая липнет к власти, как ракушки к днищу старого корабля.
Поэтому не падайте духом достойный внук славного генерала Пабло Алонса Агиляра! Давайте поднимем бокалы этого вина, к счастью не испившего Фюрером и его ареопагом, во славу нашей с вами победы…
Сказать, что бодрый тост, произнесённый стариной Санчесом, поднял его настроение, было бы неправдой. Но Карлос всё же отблагодарил его сдержанной улыбкой, после чего поинтересовался:
; Так вы полагаете, что есть надежда освободиться от этих охотников за золотом?
; Конечно, есть, но сейчас главное в предстоящих событиях это ваша и отчасти моя безопасность. Вои мой совет. Во-первых, пока нам не следует за помощью обращаться в полицию. Это непременно будет известно сыскарям. У них в полиции могут быть подкупленные осведомители. Для успеха нашего дела нам следует считать, что мы имеем дело не с какой-то шантрапою, а профессионалами, обладающими не ограниченными финансовыми возможностями. Связавшись с полицией, мы как бы официально подтверждаем, что всё же имели какое-то отношение к Пино, а может и к этим капиталам.
Во-вторых, по мысли сыскарей жизнь свидетелей для них на вес этого золота, и пока какие не какие свидетели живы и здоровы, у них есть надежда на информацию о нём. Воздействовать конкретно на вас с помощью похищения ваших близких это хлопотно и долго. Поэтому самый быстрый путь это личный контакт с вами и со мною.
Скажу больше. Они наверняка уже располагают материалами, полученными в своё время полицией и службой безопасности банка и, не доверяя им, будут сами перепроверять с помощью своих методов дознания, которые находятся не в судебной системе, а в уголовной. Говоря грубо, там, где столько золота уже нет никаких законов. Как показал мой опыт, какое-то время вам, Карлос, хочешь-хочешь, а придётся ходить с оружием в кармане.
; Вы думаете, это поможет? – поинтересовался Карлос
Не дожидаясь ответа, генерал положил сигару на пепельницу, потом из кармана достал ключи и подошёл к сейфу. Вернулся к столу с деревянной лакированной плоской коробкой, положил её на стол и откинул крышку украшенную гербом Германии и нацисткой символикой. На тёмно синей бархатной подложке лежал небольшой элегантный пистолет с запасной обоймой. Как показалось Карлосу, генерал его взял, как берут в руки хрупкую антикварную вещь.
; Это подарочный вариант уменьшенной модели восьми зарядного знаменитого немецкого пистолета системы «Вальтер», ; сказал он, ; которыми обеспечивались высшие чины генералитета Вермахта в Германии. ; Очень изящная вещица! Согласитесь, Карлос, чтобы сделать такой шедевр для убийства, многим инженерам нужно было не один год с любовью трудиться над его конструкцией. Возьмите в руку, почувствуйте его уют в ладони.
Карлос взял его и подивился какой-то доверчивой надёжности, возникающей и от его гладкости, и странного сочетания в ладони теплоты шероховатой рукоятки и прохлады синеватого металла ствола.
; Карлос, вы когда-нибудь стреляли из пистолета или револьвера? ; поинтересовался генерал.
; Случалось, ; ответил он с грустной улыбкой, ; когда жил в России. ; В Институте, в котором я учился, была секция стрельбы из малокалиберной винтовки и пистолета «ТТ». Он был очень неудобным в стрельбе за счёт плохого баланса между стволом и рукояткой. Но с его помощью я ухитрялся на соревнованиях иногда стрелять на уровне первого спортивного разряда.
Санчес Копа, это услышав, улыбнулся:
; Представляю ваши успехи на стрельбище с этим «вальтером».
; А как его носить, ; поинтересовался Карлос.
; В вашем варианте лучше всего в левом грудном кармане вашей кожаной куртке. Она достаточно свободная и скрадывает наличие в кармане такого предмета. Но можно и в нижнем правом. При небольшом навыке из такого положения можно даже метко стрелять. В своё время в моём Ведомстве такие стрелки имелись.
Генерал вновь наполнил бокалы вином, и они молча выпили.
; А теперь, дорогой Карлос, о самом главном. Давайте рассмотрим процесс похищения человека. Оно может происходить, где угодно и как угодно, и здесь нет правил. Всё определяют обстоятельства. Не будем оценивать театрализованные эпизоды, которые демонстрируют в кинофильмах. Захват человека всегда очень жёсткая и короткая схватка с учётом, что жертва его не ожидает. А если нет, то нападающим приходится тухло.
Нам пока неизвестно, какую ценную информацию они рассчитывают  получить, может и никакую. Поэтому лучше считать, что мы для них главные фигуранты. К тому же, в отличие от меня, вы им кажетесь вполне безобидным и очень доступным объектом для похищения. Более того, я точно знаю, что этим ищейкам строжайше запрещено причинить вам малейший вред, за которой они ответят своею жизнью, и они это знают, а потому будут с вами деликатны. 
Может случиться так, что когда вы будите идти по тротуару, около вас остановится автомобиль, из распахнутой двери выпорхнет миловидная девица или ещё кто и с радостным криком: «Карлос! Дорогой Карлос! Как мы рады, что вас встретили!!!» повиснет на вашей шее.
И пока вы будите соображать, кто эта симпатичная персона, которая так по-приятельски, бесцеремонно вас схватила за правую руку, прижимая вас к пышной груди, из задней двери машины шустро выскочит два амбала, и  вас весело, как бы случайно встреченного на улице приятеля, впихнут в автомобиль. И чтобы скрыться с фальшивым номерным знаком, им потребуется на всё про всё не более пяти секунд.
;И, что в этом случае делать?
; Вот для этого случая вам и пригодится «вальтер», который не дает осечек.
; Вы предлагаете стрелять в этих людей?
;Карлос, дорогой! А как же иначе? Или вы хотите испытать на себе их методы дознания? Я в это никогда не поверю. Надеюсь, у вас в Барселоне нет знакомых, которые пожелают вас столь нахально запихивать в автомобиль?
; Таких нет.
; Вот видите. И, к вашему сведению, полиция также никогда не применяет такой экстравагантный способ, хотя бы потому, что ей торопиться некуда, да и карета скорой помощи не тот транспорт. Про шикарный мерседес с затемнёнными стёклами уже и речи  нет.
Заказчики ещё раз напомнят похитителям, что вы бесценны, что вы не вооружены, а если вооружены, то применять оружие против вас, всё равно, что самим застрелиться. А потому они явятся, полагаю, без бронежилетов, возможно, и без оружия и будут для вас как кролики. Было бы к месту посетить тир, но в нашем случае это исключено. Постарайтесь вспомнить основные элементы тренировки для стрельбы из пистолета. Хотя вы давненько не стреляли, но навыки стрельбы мужчинами помнятся долго, если не всю жизнь. В этом случае единственной ошибкой, может быть, когда человек в волнении забывает снять предохранитель с пистолета, но с «вальтером» это невозможно.
; Господин генерал, вы всерьёз рекомендуете мне перестрелять этих невооружённых людей? А если оставшиеся в живых похитители докажут, что никаких преступных мыслей у них не было, они просто хотели на спор пошутить над своим товарищем, но вот обознались, то тогда как?
; Да никак! Нормальный человек понимает, что за такие шуточки можно поплатиться жизнью. Они не белые и пушистые, а обычные уроды, для которых вы, Карлос, просто пыль, с помощью которой они зарабатывают деньги, только и всего. Правосудие должно существовать не для такой публики, эту нужно уничтожать их же методами. Идеи гуманизма им чужды, точнее они просто не знают, что это такое. А потом, друг мой, вы же не в Советской России живёте, где власти сверху до низа вытирают свои грязные сапоги о правосудие, а в современной Испании. Это значит, что даже при наличии в судебной системе Испании не малой казуистики, в ней законы не только декларируются, но и исполняются, хотя я согласен, что бывают досадные исключения.
Конечно, без полиции мы не обойдёмся. Но она понадобится, только как средство против похищения человека. В этом варианте вы превращаетесь для неё в обычного гражданина, которого государство обязано защищать по закону, а историей исчезновения финансиста господина Амадо Пино и его подручных пусть занимается сама власть… 
Санчес Копа раскурил пригасшую сигару, потом стряхнул пепел в пепельницу и разлил вино по бокалам и только после этого, как бы подготовив Карлоса к следующему этапу операции с использованием «вальтера», сказал:
; И вот ещё что. Для похищения человека похитителям необходимо знать, где он бывает и когда. Допустим, я намерен осуществить ваш захват. Что я должен для этого сделать? Во-первых, узнать не только, где вы живёте, но так же, где вы появляетесь в течение дня и где и сколько времени вы там находитесь. Конечно, для этого я не выбрал бы площадь Испании или Университетский проспект, где вы часто бываете, например, по четвергам, а использовал бы наш гольф-клуб, где вы бываете хотя и редко, но, как говорится, метко. Здесь в конце дня относительно безлюдно, а это, на взгляд похитителей, основа для успеха. Я уверен, если они и решили вас похитить, то лучшего места им не найти. Они тщательно его обследуют, учтут время вашего прибытия-убытия. Но имейте в виду, если вы вдруг резко измените расписание своего появления в клубе, вы их насторожите. Главное не показывать вида, что в вашей жизни, что-то изменилось. И давайте договоримся: с этого вечера, до разрешения нашей проблемы я буду вас держать в курсе дела, а вы меня. Что касается телефонных переговоров, то они могут быть на прослушке у искателей. И это хорошо. По телефону вы справляйтесь лишь о наличии свободных дорожек для гольфа и не более. Если я отвечаю, что свободна одна дорожка ; всё спокойно; две ; есть движение; три и более, ; полная готовность к операции. Это значит, что они утвердились в правильности своего выбора места для захвата, где мы их и накроем.
; А кто это мы? ; поинтересовался Карлос, обескураженный таким лихим распоряжением его судьбою.
; А это, дорогой Карлос, позвольте мне пока хранить в тайне, не потому, что я вам не доверяю, а просто условия проведения подобных операций, как учит меня опыт, этого не допускают. Вы уж поверьте мне профессионалу подобного дела, которого высоко ценил даже сам Каудильо. Как я сказал, хорошо бы вам посетить пару раз тир, но это исключено. Сыскари должны быть уверенными, что у вас нет оружия.
Генерал от удовольствия заулыбался, видимо, вспомнив былые удачи своей профессии, даже потёр ладони, и даже изобразил хлопок, словно прихлопнул этих дурашек-кроликов, потом придавил о пепельницу недокуренную сигару.
; Пожалуй, на сегодня всё, ; сказал он, вставая с кресла. ; Допьём вино и по домам. Он разлил остатки вина со словами:
 ; Предлагаю тост за нашу удачу и  благодарю вас, Карлос, за приятный вечер.
Генерал нагнулся к коробке, которая стояла у его ног, и извлёк бутылку вина, завёрнутую в бумагу, и передал Карлосу.
; Это мой презент вашей супруге. Надеюсь, он ей понравится. Позвольте ещё сделать один звонок…
Генерал поднял трубку телефона, набрал номер:
; Сальвадор, дорогой мой, ; есть предложение отвезти моего друга и меня по домам!..  Сейчас…  Хорошо…   Мы ждём.
; Это мой старший внук, Сальвадор сын моей старшей дочери Мануэлы…
Когда они вышли на улицу последние лучи Солнца ещё освещали край облаков, лёгкий бриз приносил запахи моря, а в ветках деревьев суетливо щебетали птицы, устраиваясь на ночлег. Но на это Карлос уже не обращал внимания, поглощённый ощущением опасной неизвестности.
И пока они ждали автомобиля, генерал ему рассказал, что Сальвадор окончил юридический факультет Университета Мадрида и уже два года работает одним из начальников полиции в районе, в который входит морской порт. Говорит, что работа беспокойная, но интересная.
; Я, было, хотел посодействовать устроить его в министерство внутренних дел, ; сообщил генерал, ; но он заартачился, говорит, что когда наберется знаний, тогда и вернёмся к этому вопросу…
Мягко шурша шинами, подкатила машина. Санчес Копа, почему-то предложил Карлосу сесть рядом с Сальвадором, а сам разместился на заднем сидении.
; Куда едем, ; спросил внук, обернувшись к деду.
; Сначала отвезём моего гостя домой…

После ужина, уединившись в кабинете с внуком, Санчес Копа поинтересовался у него:
; Ну, как тебе показался член нашего клуба и внук генерала Пабло Алонсо Агиляра?
; Внешне симпатичный господин, а если он и тебе нравится, то значит всё в самый раз.
; А ты лицо его хорошо запомнил, если на улице встретишь, узнаешь?
; В течение месяца моя память будет хранить его «фото», а потом не знаю, может и забуду. А почему ты об этом спрашиваешь?
Генерал ничего не ответил, а встал с кресла и подошёл к книжной полке. Вглядываясь в корешки книг, извлёк одну и, передав её Сальвадору, сказал:
; В ней есть хорошая фотография Карлоса Агиляра.
Сальвадор раскрыл книгу и на первой странице увидел портрет её автора, а ниже краткий текст, не то его биографии, не то анонса книги «Андрей Платонов и его образы познания трагедии русского народа».
; Ну… и что?
; Дело в том, Сальвадор, есть неотложное дело, и я рассчитываю на твою помощь. Надеюсь, сейчас твой отдел не завален работой?
; Да вроде нет. Обычная текучка. А почему это тебя интересует?
; По моему недогляду возникла одна неприятная ситуация, которая легла тенью на господина Карлоса Агиляра, разумеется, и на меня. Оно не уголовное, но тем не менее. Будет время, и я тебе о нём расскажу подробнее, а пока тебе лучше ничего не знать лишнего.
; Что так?
; Речь идёт о наглом хищении огромного денежного капитала из одного Инвестиционного банка, к которому господин Агиляр не имел никакого отношения, также как и я. Но случилось так, что один из главных руководителей этого банка некто господин Пино, с которым можно связать это хищение, оказался членом нашего гольф клуба и чёрт меня надоумил просить его показать несколько уроков игры в гольф именно Карлосу Агиляру. Понятно, что в этом случае хочешь, не хочешь, он оказывается свидетелем, как минимум в качестве его знакомого... 
; Ничего себе, ; искренне удивился Сальвадор. ; Ну, и дружки у вас, господин генерал?
;Ты же понимаешь, что значит оказаться свидетелем, для тех, кто ищет эти похищенные капиталы, которые как мне сказали, в тайне копились не один год, а теперь вдруг исчезли?
; И какая тебе нужна от меня помощь? Как я понимаю, полиция исключается, если ты к ней ещё не обратился?
; Верно, но только не в первой фазе. Потом, когда дело получит государственную огласку, похищенными капиталами и их хозяевами пусть займётся сама власть. Тогда, те, кто не ведая того, шапочно общались с господином Амадо Пино, в том числе и я, как свидетели отпадут сами по себе.
; Полагаю, что мой дедушка уже имеет план этой спецоперации? ; спросил с улыбкой Сальвадор.
; А как ты думал? Дело серьёзное. По моим сведениям следователи уже прибыли. Пока неизвестно, откуда и по каким паспортам. Предполагаю, они могу быть из России или Колумбии. В начале они обязательно будут пользоваться нашим уголовным контингентом, на который они не пожалеют средств. Поэтому для начала не плохо бы встряхнуть осведомителей, которые кантуются в районе порта. Это, во-первых. Во-вторых, необходимо срочно организовать охрану господину Агиляру. Это не хлопотно, потому что вам всегда будет известно, где и когда он бывает.
И последнее, по моему замыслу, прибывшие следователи, могут воспользоваться самым простым и надёжным способом допроса ; похищением свидетеля и работы с ним, которое по моим расчётам его легко осуществить, в близи нашего клуба. Для этого и потребуется неофициальное участие полиции, а как это сделать сам подумай. По телефону эту тему не обсуждаем, только при встрече.
;Узнаю своего бравого деда. Эта публика даже не представляет, с кем связалась, ; с улыбкой подытожил внук. ; Уютную ты им устоишь ловушку.
; И ещё. Возьми с собою эту книгу, чтобы сделать с портрета фото, которые вам понадобятся.
На этом они расстались.

16

Вернувшись, домой, Карлос рассказал Мадлен только о дружеской выпивке с председателем гольф клуба Санчесом Копа и о его подарке, ещё не понимая, каким образом он, может ей сообщить о ситуации, которая, возможно, грозной тучей нависла над ними.
Уже поздним вечером, уединившись в кабинет, и размышляя, понял, что он оказался в предстоящих событиях как щепка в потоке воды. Точнее, попал в обстоятельства, на которые сам влиять не может. Подобное в его жизни было не раз, но самый памятной была та морозной ночь, когда неведомые десятилетнему мальчишке силы навсегда отняли у него маму. Он запомнил, как ледяной страх от возникшего одиночества вдруг преобразовался в злобу против зла, от которого в промороженной комнате ему стало вдруг жарко. И теперь, рассматривая то далёкое время, он подивился на того паренька Антошку Окаёмова, на его способность к яростному гневу, на котором, как ему потом казалось, вырастало его сопротивление несправедливости.
; Ну, что же, ; сказал про себя Карлос и улыбнулся, ; подведём итог. ; Вся эта воровская тварь, прибывшая в Испанию по фальшивым паспортам, материализовалась на земле так давно, что ей пора бы сдохнуть. Ан, нет, она ещё дышит, жрёт лангустов и омаров, греет свои задницы на пляжах Барселоны, скупает за ворованные или «честно» заработанные миллионы долларов дворцы, виллы, здравствует, не считаясь ни с каким моральными принципами, тайно надеясь в будущем на финансовую амнистию своих воровских капиталов. Не дождётесь…
И кто они, эти серые персоны, умеющие только воровать, сажать и запрещать? Возможно, с моралью большевистских расстрельных времён России, не способные ни к какому полезному труду, кроме узаконенного насилия, грабежа и убийства? Или подобная поросль неизбежно возникает при распаде любой диктатуры? Но почему-то подобного не произошло при ликвидации диктатуры франкистов. И старина Санчес прав, при встрече с этими плотоядными призраками, рождёнными идеологией Пролетарской диктатуры, не следует распускать нюни. Это те, кто воровали у страны её богатство, превращая их в золотые слитки, а теперь прибыли сюда, чтобы разыскать свою золотую заначку. Это те, кто жирует на шее безропотного, бесправного, полунищего народа в богатейшей стране мира?
Пожалуй, впервые он задумался над тем, почему от дня своего рождения до дня сегодняшнего на нём лежит метка человека, на которого распространяется власть этой чёрной силы, периодически создававшая ему в жизни препятствия порою со смертельным исходом. Откуда идёт это неприятие нормального человека, соблюдающего каноны морали, включающие в себя и свободу мысли, и гуманизма и право на справедливость?
Известно, что нацистскую Германию, после её разгрома Советским Союзом с союзниками трансформировали, в совершенно новое государство в Федеративную Республику Германии, в которой понятия «гитлеризм» и «нацизм» были не только уничтожены, но беспощадно вычищены даже из сознания народа не на словах, а на деле. А это, значит, были найдены и судимы все преступники нацизма, а это палачи и истязатели людей, прокуроры, следователи, сотрудники Гестапо и концлагерей и их сотрудники, не только военных, но и цивильных организаций, в том числе профессора и врачи медицинских учреждении и концлагерей, все кто служил преступной власти. Пусть не сразу, но они были найдены и сурово наказаны, с той мерой беспощадности, которая соотносилась с количеством совершённого ими зла. Только после этого Германия смогла превратиться из фашистского государства в демократическое, но не методами самоочищения от нацизма, что в принципе невозможно, а в результате физического внедрения системы демократических законов, по которыми теперь живёт  Германия. А последовавшее за этим покаяние немецкого народа за свои злодеяния в отношении других народов Европы, говорит лишь о том, что он действительно великая Нация не на словах, а на деле.
С чего начался интерес к мальчишке этой всё пожирающей советской диктатуры? Может, с Гражданской войны в Испании и советского военного инструктора Сидорова, в Советском Союзе оказавшимся комиссаром НКВД Зарёбрым? И вот теперь, даже спустя много лет она опять явила свою рожу уже здесь, в Испании, но уже в другой личине.
А может, всё началось раньше, когда его мама ещё ребёнком со своими родителями были выброшены из России устроителями светлого Будущего российского народа, прошитого голодоморами, концлагерями и чудовищным расходованием жизни её граждан в войнах, измеряемых десятками миллионов? А до этого что было? Лубянковский каземат ЧЕКА, в котором сидел его русский дедушка врач Александр Иванович Окаёмов, который в Поволжье спасал от голодной смерти ребятишек. И только? Нет, был ещё устремлённый на него холодный рыбий взгляд исполнителя побоища русского народа палача Дзержинского.
Но и это не всё. Был самый главный, самый выдающийся организатор истребления в России всего талантливого, способного к доброй и разумной деятельности, живущего по законам морали и Православия, а не разбоя. Этим человеком с мозгом, пораженным какой-то заразой, был Ленин и его политические клевреты создатели людоедской диктатуры Пролетариата, которая имеет заслуженное право именоваться большевистским фашизмом. Значит, это и было исходное ЗЛО, которое разлилось как половодье и затопило кровавой бедою всю Россию…
Карлос грустно улыбнулся, когда из его детской памяти вдруг всплыла клятва китобоя Ахава, охотника за Моби Диком, Белым китом, как олицетворением всемирного Зла ; Левиафаном. Тогда Антошка Окаёмов представлял себе, как одноногий капитан Ахав в ярости кричит со своего вельбота, обращаясь к океану, «что он отыщет Белого кита и за мысом Доброй Надежды, и за мысом Горн, и за норвежским Мальстремом, и за пламенем погибели. И будет гоняться за ним по обоим полушариям, покуда он не выпустит фонтан чёрной крови и не закачается на волнах его белая туша».
А что имел в виду автор романа «Моби Дик или Белый Кит» Герман Мелвилл? То и имел. Материя, несущая смерть, должна уничтожаться. А в ХХ веке это всего лишь диктатура в обличие фашизма немецкого или большевистского и она хорошо узнаваема. Только и всего…
А если за этим золотом, прибыли джентльмены не из Москвы, а из Боготы от колумбийских наркокартелей? Тогда как? Да всё равно. Хуже героина пока ничего не придумано, разве что водородная бомба, но она всё же каким не каким, но пока под контролем власти. А производители наркотиков, эти всемирные убийцы готовые ради золота засыпать весь мир этой смертельной отравой, под каким они контролем? Эта зараза для людей сродни бредовой идеи о Всемирной революции или Коммунизме, которые так и осталась подыхать за колючей проволокой в российской резервации. Зато наркомания без разбора гробит весь Мир. Как с ними поступать? По закону? Только по какому? По закону, как в современной России, где наркоделец может откупиться от правосудия, и дело в шляпе? А может по закону одноногого инвалида капитана Ахава? Пока, наконец, наркомания не выпустит из себя фонтан чёрной крови?
Может, Судьба рукой генерала в отставке Санчеса Копы и вложила ему в руку «вальтер» не только как оружие своей защиты, но и кары? А раз так, то жребий брошен, господа-кролики…
Подобные воспоминания внесли в его душу успокоение настолько, что он пожелал подробнее ознакомиться с пистолетом. Достал его из кармана куртки, вынул обойму, и патрон из ствола. Вспомнил, как когда-то студентом, с помощью чугунного утюга, упорно тренировал свою руку, чтобы в ней не колебался пистолет. Прицелился и нажал на курок. Раздался щелчок, в этот момент раскрылась дверь и в кабинет вошла Мадлен. Она с удивлением смотрела на мужа с оружием, не зная, что сказать.
«Опять надо врать!» ; скользнула мысль в его голове, «Чёрт знает что!»
; Как это понять? ; спросила она. ; Это тоже подарок от генерала Копы, в придачу с коллекционной бутылкой «мадеры»?
; Да нет, ; нашёлся он. ; Всё проще. У нас зашёл разговор о меткости стрельбы из этого музейного пистолета, и он предложил устроить соревнование в тире. Вот я и приучаю свою руку к нему.
; Пойдём пить чай, ; сказала она, покидая кабинет, и по её ухмылке он понял, ; она ему не поверила…
Утром воскресного дня он позвонил генералу и сообщил, что к вечеру намерен явиться в клуб.
; Хорошо, ; ответил тот, ; будет свободна одна дорожка…

Дня через два Санчес Копа попросил внука  приехать к нему домой и рассказать, как обстоят дела. Сальвадор сообщил, что под незаметную охрану взяты квартира господина Агиляра, его самого и его супруги. Затем, нужные люди договорились с районной властью, что гольф клуб решил отремонтировать свою автостоянку. Тогда под дорожных ремонтников можно замаскировать сотрудников из его отдела.
Недалеко от площадки будет также находиться автобус строителей. Недалеко от выезда с бульвара к автостоянке, около уличного телефона, тоже будет сотрудник полиции.
; Иными словами, милости просим в гости, ; подытожил Сальвадор.
;Это всё правильно и хорошо задумано, молодец. Чувствую у тебя сноровку и главное осмотрительность. Это и есть основное качество нашего мастерства. Но что-то мне подсказывает, что они будут не простыми гангстерами.
; Почему ты так думаешь?
; Во-первых, известно, что они прибыли, но вот где они? Полагаю, что и от портовых осведомителей у тебя нет сведений?
; Пока нет, ; согласился Сальвадор. ; На мой взгляд, это даже лучше, по крайней мере, мы имеем дело не с плохо управляемой шпаною, а профессионалами.
; Согласен. Но нам нужно принять во внимание, что в этом деле участвую такие деньги, которые нормальному человеку и в дурном сне не привидятся.
; Что ты этим хочешь сказать.
– А то, что изрёк один мудрец, «что количество, всегда меняет и качество». Это значит, они могут отказаться от ходульного варианта, и применить нечто такое, о чём нам и в голову пока не приходит. Вот над чем нужно размышлять. К тому же против нас фактор времени. Уверен, что у них в запасе есть ещё то, чего мы пока не учитываем…
Когда внук ушёл, генерал, ещё долго размышлял над задачей, в которой было слишком много неизвестных, и главные из них кто они и насколько им нужен господин Агиляр и он генерал Копа. А если они чихали на них? Тогда он с внуком решает задачу, которой нет? А может, они на это они и рассчитывают, подумал генерал.
Он достал подробную карту города и долго рассматривал окрестности гольф клуба, стараясь найти варианты, которыми могли бы воспользоваться похитители. Но ничего лучшего, что сконструировал Сальвадор, не было, и он порадовался за своего внука. Но тут его взгляд упал на прилегающее к зданию клуба само поле с девятью дорожками для гольфа.
Оно представляло собой каре в обрамлении не очень густых деревьев и кустарников, которое проглядывалось через них со стороны огибающей его аллеи. Он долго разглядывал карту, пытаясь с её помощью понять, могут ли их тайные противники, хоть как-то приспособить его для похищения человека и не как-нибудь, а средь бела дня.
Так, ничего не придумав, сложил карту и, как в былые времена, в подобных случаях, стал считать эту малопонятную деталь главным элементом операции противника. Он знал, что подобный принцип, с ощущение опасности, никогда его не подводил, возможно, за этот нюх беды его и ценил сам Каудильо…

В субботу Карлос позвонил генералу и поинтересовался, как обстоят дела с дорожками. Тот ответил, что, несмотря на прошедший ночью дождь, поле для игры вполне приличное и есть две свободных дорожки. Карлос понял, что-то произошло и ему следует посетить Председателя. Действительно на подъезде к клубу он отметил, изменение: на автомобильной стоянке бригада рабочих, то ли занимается ремонтом её колдобин, то ли ещё собирается. Около крытого брезентом грузовика лежали инструменты. Одни рабочие, покуривая, сидели на дощатой скамейке, другие занимались обмером площадки…
Потом генерал рассказал Карлосу о начавшейся подготовке к встрече  сыскарей, и о помощи его внука.
; Кстати, Карлос, за минувшие дни вы не заметили за вами слежки? ; поинтересовался генерал.
; Да, вроде нет.
; Это хорошо. Надеюсь, вы при оружии?
; Что заметно? 
; Как раз нет. Поэтому и полюбопытствовал.
Он замолчал, как бы подчеркнув значение сказанного.
; Мне под большим секретом сообщили, ; продолжил он, ; что в Инвестиционной банк уже прибыли зарубежные персоны. А раз так, то чего им тянуть время. ; Вот только откуда, пока не знаю. Пока по-прежнему конкурирует «золото КПСС» с наркокартелями Колумбии. Нужно иметь в виду, что банк круто заинтересован в поисках утраченных сокровищ, и я не исключаю, что он может быть связанным с этим таинственным жульём.
По понятной причине, администрация банка на эту тему помалкивает: ей расхлёбывать эту канитель с воровством, а значит, она не постоит за ценой, чтобы выкрутиться. С хозяевами этого банка позже разберутся, а пока мы сегодня вступили на тропу войны. И, главное, Карлос, помните мы не в том положении, что бы нам быть щепетильными. Ещё раз повторяю: при любом повороте событий мы для них просто мусор, который им надо убрать со своей дороги, на которой они зарабатывают свои капиталы. Тогда спрашивается, почему мы в отношении них должны быть иными, причём, ценою своей жизни? Я бы не был достоин памяти моего дорого учителя и Каудильо, если бы распустил свои нюни перед законом, который бы осудил бы меня за право испанца самому решать ; он гражданин своей страны или трусливый наблюдатель международной преступной шпаны.
Генерал замолчал, встал с кресла, прошёлся по кабинету. Карлосу показалось, что Председатель что-то хочет сказать очень важное, но не решается, и не ошибся.
; Поэтому, Карлос, ; продолжен он, ; ежечасно нужно быть начеку. ; Что делать? Всё может случиться мгновенно и на раздумья не останется времени, всё могут решать секунды. Я понимаю, дорогой мой, за свою жизнь вы хлебали передряги войн по полной программе, и по вашим словам, вы никогда не поднимали против своих врагов оружие, хотя это и хотелось. Подобное естественно для нормального человека, но те, кто протянет к вам руки, имеют лишь его облик и не более того, а значит, они просто ядовитые тени…
Санчес Копа замолчал. Было видно, что он разволновался и теперь хочет успокоиться, для чего достал сигару и, не торопясь, её раскурил, потом, положив на край пепельницы, продолжил:
; Вы думаете, что та далёкая Гражданская война, когда приходилось убивать людей, не оставила в моей душе шрамов? Оставила. Я ведь обычный грешный человек, а сколько грехов на моей совести, то Богу известно. Но даже и тогда речь шла не о деньгах, по крайней мере, мы ближайшие соратники генерала Франко так считали. А это очень важно, потому что безмерное желание их начисто стирает даже самый лёгкий флёр человеческого гуманизма. Поэтому тогда люди умирали в борьбе за идеалы, пусть и превращённые властью в их головах в мифы.
В то время, по роду своей работы, я хорошо познакомился с добровольцами, которые прибывали на помощь Республиканской армии Испании, из Советского Союза. По человечески, мне их было жалко. Это были дети раскулаченных крестьян, превращённых Советской властью в крепостных. Дети, родители которых сидели в советских концлагерях или умерли от устроенных властью чудовищных голодоморов или в тайге за Уральскими горами в Сибири. И с помощью таких граждан Советская власть хотела помочь испанским крестьянам отвоевать себе право на такие же нищие колхозы как у себя? Сподобить такую же судьбу и для народа Испании? Да пусть перекрестятся господа Советские коммунисты, на взорванные ими купола храмов, если ещё не до конца убили в душах граждан веру в Бога, а заодно и своих священников!
Помню, как во время войны к нам в плен попал не то советский военный инструктор, не то военный корреспондент. Он, к моему удивлению, неплохо говорил по-испански. Помню, сначала мы с ним разговаривали в тонах военнопленного, потом, разглядев друг друга, перешли к обычной человеческой беседе, из которой я и узнал и о крепостных крестьянах-колхозниках, и о жутких голодовках, устроенных большевиками для усмирения народа, обилия концлагерей для непокорных, о «славных» сталинских чекистах, мордующих и убивающий свой народ-кормилец. И о крестьянских Армиях, которые безоружные восстали против безумия коммунистического изуверства и многом другом. В этом не было для меня секрета ибо, как сказано от пророка Матфея: «Нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, что не было узнано и стало неизвестно всему Свету»
В то время, Карлос, когда вы был ещё мальчиком, в Мире столько было политического и идеологического мусора, и разобраться, что к чему и что делать, простому человеку было не понять. Испанцем предстояло выбрать что-то одно, которое для народа было бы главным и понятным. И неважно, из чьих уст это могло исходить республиканских пассионарий или от нашей хунты, точнее фаланги.
Фалангисты провозгласили: «Испания для испанцев», а вовсе не для победы малопонятному человеку всемирного Интернационала, а тем более какого-то Социализма вперемешку с Троцкизмом и Коммунизмом, с их голодовками и нищими колхозами. Народ нас понял, хотя и не сразу, а потому и победила Испания, а поражение понесла, анти – Испания.
Этот военный корреспондент или кем он был, усмотрел в моих словах что-то важное для себя. Это я понял по его взгляду, когда передавал его в руки сотрудников Красного Креста. Мы попрощались. Я пожелал ему удачи. Он грустно улыбнулся только и сказал:
; Может быть, не убьют!
Не знаю, как сложилась его судьба по возвращению в Советский Союз, думаю трагически. Зачем Советской власти очевидцы иной жизни, в которой граждане живут, хоть и трудно, но по человеческому, а не по людоедскому укладу концлагерей…

Понятно, как не старался Карлос спрятать от Мадлен свою тревогу, она всё равно это поняла и спросила в лоб:
; Ты не можешь мне объяснить, что с тобою происходит?
; Пока не знаю, ; ответил он. ; Мне не хотелось тебя вводить в происходящее, суть которого мне и самому до конца не понятна. Знаю одно, это опять связано с Амадо Пино, а значит с моей прошлой жизнью в России. Пока известно, что из банка, где мой «тренер» был одним из главных учредителей, исчезли, в пересчёте на золото, огромные средства. Понятно, что теперь начнут искать тех, кто, так или иначе, был связан с ним, полагая, что они могут пролить свет на это хищение.
; Но ведь ты…
; Вот именно. Поэтому председатель клуба Санчес Копа винит себя, что уговорил его ознакомить меня с этим развлечением. Но я-то теперь знаю, что это была тайная инициатива не генерала, а самого Пино…
О том, что тот выступал в качестве душеприказчика комиссара НКВД Зарёброго, Карлос промолчал. Он рассказал Мадлен лишь об охране её и их квартиры, и о том, что хотя не официально, но к этому делу уже подключена полиция. Последнее, Карлос сообщил Мадлен в качестве успокоительного момента.
Она, молча, слушала, известием и только, когда он замолчал, заметила:
; Надо же. Сколько прошло лет, а эта ядовитая грязь всё ещё тянется за нами. ; И что же делать?
; То, что делал капитан китобоев одноногий Ахав! ; ответил он с ухмылкой.
; Да ну тебя, я серьёзно, а ты как всегда всё шуточки.
; И я серьёзно, и старина Санчес Копа тоже серьёзно. А те, кто ищет утраченные капиталы персоны ещё серьёзнее.
; Я в толк не возьму, ; продолжила Мадлен, ; с этим Амадо наверняка общалась уйма народа, и что, все они свидетели произошедшего в банке воровства?
; Мадлен, не нам об это судить, хотя для всякого стороннего наблюдателя у меня с ним было лишь шапочное знакомство, это не меняет суть дела, но и такое знакомство сыскарям может показаться полезным.
; И чем же закончится эта канитель, на твой взгляд? Может, пора официально обратиться в полицию, пока не поздно?
; Полагаюсь на опыт и рекомендации генерала, тем более он принимает в этом очень близкое участие. Как я догадываюсь, хотя он и в отставке, но у него остались полезные для этого случая связи, а главное его опыт, которые он непременно использует. Считай, в который раз, но Судьба опять одаривает меня защитником, на этот раз бывшим сотрудником контрразведки из ареопага самого генерала Франко.

Спустя неделю, а это был четверг, утром ему позвонил почему-то Роберт и сообщил, что Председатель Санчес Копа просил передать, что будут свободны не только три, но и более дорожек; и настоятельно, без опоздания, просил прибыть в клуб, и точно в два часа дня быть на первой дорожке.
Он понял, это была команда от генерала. Значит, случилось что-то неординарное. Но на одну странность он обратил внимание: если произошло что-то необычное, то почему это сообщил ему охранник Роберт, а не сам генерал? Ведь всё готовится в секрете. Или это такая конспирация?
Так он рассуждал, когда ехал в машине в клуб. На этот раз он особенно внимательно следил по зеркалам за автомобилями, которые следовали за ним. Ничего подозрительного он не отметил, а если кто за ним следили, мог быть более осмотрительным.
По прибытии в клуб, на вопрос Роберту, где может быть Председатель, тот ответил, что тот утром заезжал и к двум часам просил обязательно явиьтся на поле, и там его ждать.
Карлос отправился в павильон переодеваться и обнаружил, что забыл в машине куртку с «вальтером». Пришлось вернуться. Пока он общался с Робертом, потом возвращался к машине, на стоянку прибыл автомобиль, марку которого он ранее здесь не видел.
; Никак новый член клуба? ; подумал, он, разглядывая её, из своего автомобиля.
Прибывший пассажир выгрузил из багажника сумку с клюшками, в которую запихнул лёгкую спортивную куртку, вспыхнувшую оранжевым цветом.
Внимательно огляделся по сторонам, и отправился не к павильону, как следовало бы, а к телефонной будке, стоявшей в отдалении около припаркованного грузовика, в то время как водитель продолжал сидеть в автомобиле, как бы дожидаясь его возвращения. Тот, позвонив, вернулся к автомобилю и теперь разговаривал с шофёром.
; Интересно, о чём они толкуют? ; подумал Карлос, постепенно наполняясь тревогой.
Их разговор был недолгим. Он опять пошёл не к павильону, а вдоль сетки, и кустов отгораживающих поле от аллеи. Автомобиль, развернувшись на стоянке, уехал. Единственно, что Карлос успел отметить, что водитель был с лицом, напомнившим ему какого-то киноактёра. Он посмотрел на часы, было без десяти минут два.
Ожидать в машине Председателя, когда в него вселилась тревога, у Карлоса не было желания, к тому же он даже не представлял, что он должен сейчас делать, а потому для своего успокоения, отправиться на гольф поле, рассчитывая, что Председатель там его найдёт.
Ровно в два часа, явившись на стартовую зону, Карлос от нечего делать, начал игру, для чего ударил клюшкой по шару и теперь следил за его траекторией в сторону площадки с лункой. И в тот момент, когда его взгляд коснулся вершин деревьев, увидел, как над ними стрекоча, возник небольшой вертолёт. Его явление было столь неожиданным и не к месту, что он даже не увидел, долетел ли до лунки шар.
Небольшая красивая машина, как огромная бело-голубая стрекоза с надписью на фюзеляже « Policij», на бреющем полёте трижды облетела поле, то ли выискивая кого-то на нём, то ли пробуя приземлиться, после чего медленно, не выключая двигателя, опустилась возле основной зоны гольф поля, наполнив окрестности грохотом и визгом двигателя.
Первая разумная мысль, пришедшая на ум Карлосу, ; это вынужденная посадка.
Двигатель продолжал работать на сниженных оборотах, когда из него спрыгнули на землю два человека и зашагали по игровому полю, не обращая внимания на катящийся вдалеке гольф кар с игроками.
По их уверенной походке и тому направлению, куда они шли, Карлос почему-то подумал, что они идут именно к нему. Уже издали, он разглядел, ; это были два офицера полиции.
; А может это ошибка, ; подумал он, ; и они идут к кому-то другому?
На всякий случай он обернулся и краем глаза увидел, как демонстративно полыхая оранжевой ветровкой, быстро приближающегося сзади к нему человека.
 «Двое спереди один сзади, ; мелькнуло в его голове, ; классика для нападения».
Только этот третий, как бы что-то сигналя своим оранжевым цветом, ещё издалека вдруг крикнул по-немецки:
– «Ahtung, achtung!» (Внимание, внимание!»).
Что тогда ему пришло в его голову он вспомнит потом. А в тот момент он лишь переложил клюшку в левую руку, а правой рукою достал из кармана носовой платок и, не торопясь, высморкался. Потом, убрав его обратно, уже не вынимая руки из кармана, на всякий случай, снял с «вальтера» предохранитель.
Как нормальный человек, он понимал: если это полицейские, то стрелять в них не с бухты-барахты в Испании не положено, это тебе не Россия, где существует такое беззаконие, что не всякого милиционера отличишь от переодетого бандита и наоборот…
Высадившиеся из вертолёта полицейские, приближались не торопясь, так шаг за шагом подбирается к своей дичи охотник, стараясь не спугнуть её раньше времени. И когда Карлос, разглядел их улыбающиеся физиономии, то громко и почему-то по-русски им крикнул:
; Вы кто такие? И откуда вас чёрт принёс?
По той мимике удивления, которая скользнула на их лицах, ему показалось, что его крик их озадачил.
Потом добавил, неизвестно зачем уже по-испански:
; Вы из России? Из Москвы?!
Возможно, поняв, что магии полицейской формы даже в антураже вертолёта, больше не существует, они растерянно на какие-то мгновения  остановились вблизи от Карлоса как бы размышляя, и тем выдали себя.
Наверное, в экстремальных случаях, возникающих для человека, управление его жизнью переходит к иным системам координат памяти и иному мышлению, которые ему уже не подвластны. Это вроде запасного парашюта, о существовании которого до момента беды он и не помышлял…
А иначе как понять, если за мгновения, возможно, измеряемые долями секунды, в его сознании в логическое целое сплелись: неигровой день, а потому почти безлюдье на гольф поле, рекомендации Санчеса Коп, полицейские с вертолёта, и огненный цвет ветровки на человеке, который неожиданно возник у него за спиною, и он с «вальтером» в руке, с которого уже снят предохранитель.
Он продолжал смотреть на ухмыляющиеся физиономии полицейских, которые как псы при виде дичи приняли стойку для прыжка. В его голове метался только один вопрос, требующего мгновенного ответа, прежде чем он может оказаться в их руках, ; кто они?!
; Если это действительно полиция, то какой чёрт их сюда принёс и зачем? А если это не полицейские, то тогда кто?! А кто тот, который в оранжевой  ветровке за его спиною и что означает его крик именно по-немецки ; «внимание, внимание!»
Секунды утекали, а он всё не мог решить, что ему делать, потно сжимая в руках невидимый для них пистолет. Ждал какой-то подсказки, а её всё не было, кроме приближающегося за его спиною человека, который теперь остановился, но значительно дальше полицейских и теперь как бы стал наблюдателем.
Из-за их спины был виден вертолёт, около которого началась какая-то суета. Ему казалось, что время остановилось, но в то мгновение, когда один из них резко кинулся на него, пытаясь схватить за плечи, Карлосу хватило мгновений, чтобы вытащить пистолет, и, не целясь, в упор дважды выстрелить в этого человека. Увернувшись от опадающего к его ногам тела, выстрелил во второго, который, видимо, миновала пуля, побежал к вертолёту.
; Стой!!! ; крикнул ему Карлос и выстрелил в воздух, Но тот, не оборачиваясь, только ускорил бег.
Карлос прицелился, и, видя, как плавает мушка его пистолета, вокруг силуэта бегущего человека, всё же нажал на курок, и тот упал…

Уже потом, размышляя над этими мгновениями, он пытался себя убедить, что может быть, не следовало это делать? Но почему-то именно в тот миг в его воображении, как вспышка возник в неистовом гневе одноногий капитан Ахав, так смачно изображённый замечательным художником ХХ века Рокуэлом Кентом. И этот выстрел был тот кинжал, который он достал  из ножен, чтобы подтвердить закон ; плоть, несущая Жизни смерть, должна уничтожаться…
А тот, в оранжевой ветровке, который стоял сзади, бросив сумку с клюшками, теперь наоборот быстрым шагом удалялся прочь от вертолёта, у которого выключили двигатель и появились какие-то люди, а к Карлосу уже катились два гольф кара.
Из первого, в окружении незнакомых ему людей, спрыгнул сам Санчес Копа и, подойдя к Карлосу, крепко его обнял. Было видно, как он взволнован.
; Вот и всё! ; сказал генерал. ; Я до чёртиков, счастлив, что всё так хорошо обошлось… для нас.
И он указал на тело, лежащее перед ними, из-под которого вытекала кровь на пожухлую траву.
; Сейчас их заберут кареты скорой помощи, ; успокоительно добавил генерал.
Может, её алый цвет в мгновение вернуло Карлоса к тому, кто был сзади него и, лица которого он так и не увидел, а запомнилась лишь его оранжевая ветровка.
; А где же третий? Что-то я его не вижу? ; спросил Карлос, чувствуя от волнения дрожь в теле.
; Так это твой «маркёр», по которому тебя искали на вертолёте. Его, видимо, уложил снайпер. Пойдём, взглянем на него. ; Он где-то рядом.
Его лицо осветила усмешка, когда он продолжил:
; Эти умники решили объехать на хромом осле старину Санчеса? Да вот маху дали. Когда мы разрабатывали с Сальвадором схему возможного похищения, мне не давал покоя это гольф поле. Всё думал, как его можно приспособить для такого дела. Потом допёр: это же идеальная площадка для вертолёта. А раз так, то где его можно достать, не привлекая внимания полиции Барселоны или взять в аренду? Или купить с тем, чтобы потом его ликвидировать в горах или утопить в море? Как бы вы, Карлос, поступил бы на их месте?
Было видно, что генерал Санчес Копа просто сиял от приятного возбуждения, от великолепно проведённой операции, в то время как Карлос физически чувствовал, как в нём медленно истаивает волнение, заполняя его тело холодной дрожью.
; Думаю, что лучше использовать Андорру, ; ответил он, убирая пистолет в боковой карман куртки. ; Всё же это другое государство.
; Правильно! ; и генерал дружески, в знак полного согласия, хлопнул его по спине. ; Поэтому я заранее связался с нужными людьми, а дальше было дело техники.
Твою безопасность полиция обеспечивала трёмя снайперами. А в качестве пилота вертолёта «сыскарей» использовался наш человек, который на условии анонимности и больших денег от заказчиков согласился участвовать в бандитском похищении, но только при условии, что на гольф поле «маркёром» будет его родственник, который укажет нужного человека.
Карлосу не хотелось смотреть на убитого, а может тяжелораненого, около которого уже стояли двое полицейских, в ожидании комиссара полиции. Он не любил видеть явления смерти.
 ; Кто он? ; думал Карлос, пока они шли до участка, поросшей высокой травою…
Исходно он допускал, что в центре всей этой опасной истории были только он и господин Пино. Но, судя по размаху операции можно было допустить, что господин Пино, мог быть жив, а, попав в руки советских мастеров «заплечных дел», они могли из него вырвать тайну исчезновения банковских счетов и кодов и много другого связанного с «золотом КПСС», переданных им на имя Агиляра. Если представить, что в закопанном  цилиндре хранится их единственный экземпляр, то тогда и он становится хранителем этой финансовой махинации с адресами международных банков, офшоров по которым всё было перепрятано и, по которым его можно не только найти, но и изъять.
 Если это так, то теперь он золотой ключик, которым они попытаются открыть сейфы с этим богатствами. Тем более размах только этой операции, указывал, что им занимаются серьёзные люди, которые не мелочатся.
; А что случилось бы, не окажись в его жизни старины Санчеса и его восьми зарядного «вальтера»? ; продолжал размышлять Карлос. ; На этом она бы и кончилась, ; ответил он сам себе.
На гольф поле к нему подошёл бы ни весть откуда появившейся господин в оранжевой ветровке и с клюшками. И когда над ними завис бы вертолёт, в вихре ветра и оглушающего грохота работающего двигателя, он, наклонившись к его уху, прокричал бы, например: «Извините, ради бога! Это за мной!». И пока он в удивлении соображал бы, к чему здесь на игровом поле вертолёт, из него спрыгнули бы ряженые под полицейских похитители. И два амбала, которые теперь валялись на зелёной лужайке как кучи навоза, подхватили бы его под руки, и им бы хватило и пяти секунд, чтобы втиснуть его в грузовой отсек вертолёта и ещё пять на взлёт, чтобы навсегда исчезнуть с ним в небе. Только не понятно, зачем тот, в оранжевой ветровке, перекрывая вой вертолета, прокричал именно по-немецки: «Внимание! Внимание!»
Но что-то у них не сложилось. Может, старина Санчес Копа был им не по зубам? Знать не зря сам каудильо Франко высоко ценил его чутьё….
Когда они подошли к оранжевому пятну, просвечивающего через пожухлую траву, то увидели тело человека. Одна рука была под щекою, а другая вытянулась вдоль согнутой ноги. Казалось, что он спокойно заснул на Солнышке…
Карлос нагнулся, чтобы лучше рассмотреть лицо убитого и тут, под отворотом куртки, увидел выпавший из кармана в потёртом кожаном переплёте записную книжку. Он её поднял.
И пока Санчес Копа разговаривал с подошедшим Сальвадором и криминалистом, Карлос раскрыл её. Первое, что внутри увидел за прозрачной пожелтевшей плёнкой её обложки фотографию очень молодой улыбающейся женщины, за спиной которой было видно море.
И чем острее он всматривался в неё, в лик явившейся в столь непотребный момент его жизни, что подумал ; его голова не совсем в порядке.
На фото была его мама, молодая и весёлая Дарья Окаёмова - Агиляр. Почему-то в это мгновение как вспышка ему примерещился даже запах моря, и она, выходящая из набегающих волн, и себя бегущего к ней по горячему песку пляжа. Ожил даже её голос, не тот, который хранился и с годами терял его красивые обертоны, а совершенно живой, с которого в это мгновение спала тусклая пелена времени, и теперь эхом прокатился в его голове. И пока он всматривался в её лицо, ему послышались даже её слова «Ну, здравствуй, мой воробушек! Вот, видишь, я опять с тобою. Потому, что я тебя очень люблю и ещё я счастлива, что ты всегда помнишь меня, свою маму»…
По полю от санитарной машины в их сторону шли два санитара с носилки. Когда они подошли, один из них перевернул лежащее тело на спину.
Карлос смотрел на совершенно незнакомого человека, когда криминальный эксперт, нагнувшись к голове убитого, чтобы её фотографировать крупным планом, вдруг сказал, обратившись к стоящему рядом коллеге:
; Тебе не кажется, что на его лицо вроде бы наложена маска?
; Ты уверен?
; Похоже.
Криминалист раскрыл свой чемоданчик и, достав пинцет, начал снимать с ещё тёплого лица убитого какие-то аппликаторы,
Полицейский их стягивал и бросал на траву, но когда перед генералом Санчес Копой и Карлосом Агиляром стал возникать лицо одного из Председателей Инвестиционного банка, а именно хорошо им известного господина Амадо Пино, у Карлоса и генерала от удивления вытянулись лица.
; Это, что значит?! ; нервно вопросил Санчес Копа, обращаясь к Карлосу.
; Ума не приложу, генерал! Какая-то чертовщина, ; ответил он, пожимая плечами. ; Значит, он не улетал в Колумбию или тайно вернулся обратно, а может, всё это время находился в Барселоне?! Так что ли?!
; Думаю, что туда улетал кто-то другой, ; ответил генерал.
; Тогда у меня к вам, Санчес, есть вопрос, но не для посторонних ушей. Отойдёмте в сторонку.
Они отошли, и пока санитары занимались трупом и носилками, Карлос спросил:
; Вы мне можете ответить: каким образом была определена дата и время моего похищения?
; А это важно?
; Очень и чуть позже вы это поймёте.
; Если без деталей, Карлос, это было самым сложным моментом всей операции. А если честно, то над нами ангел распростёр свои крылья. Вы же понимаете, с кем мы имеем дело? Не мне вам объяснять, что наш мир так устроен, что за деньги, а тем более за живое золото, разве что динозавра тебе не откопают в Африке, и то не факт.
Я этого бы не знал, не произойди следующее: кто-то, не знаю до сих пор, из уличного автомата позвонил Сальвадору, и сообщил эту дату и приблизительное время этой операции. Внук тот час в тревоге прибыл ко мне за советом, потому что из этого звонка следовало, что о нашей подготовке кому-то известно. Я был в жуткой растерянности, чего со мною никогда не бывало. Не мог понять, кто он ; доброжелатель или дезинформатор? В такой игре, где на кону человеческой жизни стоит гора золота, могло появиться Бог весть, что и кто, не исключался и таинственный благодетель. Конечно, эту информацию я принял к сведению, но не больше, всё же полагаясь на гангстерский вариант захвата, а потому гольф поле, на всякий случай, было под контролем  но, как видите, всё прошло мягче… для нас… 
Но в этом ребусе генерал Санчес Копа не знал главного, искренне полагая, что Карлос не имел ничего общего с господином Пино, кроме гольфа. А то, что он когда-то слышал о каком-то комиссаре очень похожем на господина Пино, то было давно забыто, как невозможное.
Теперь, глядя на своего «индикатора», лежащего на траве, Карлос понимал, что с этого дня ему следует исходя уже из другой парадигмы, ; теперь он точно остаётся единственным хранителем денежных счетов, возможно, с охватом банков от Каймановых островов до Швейцарии. Но это не всё: ещё следовало понять в этой операции роль Амадо Пино.
И, Карлос, перебирая в своей памяти секунду за секундой, не мог найти главного, что могло всё расставить по местам. А то, что сейчас вертелось в его голове, было мало совместимо. И тут искрой вспыхнуло в его голове то, во что поверилось и что его огорчило своей несуразностью.
; Как же я это не принял в расчёт? ; подумал он. ; Повторим те секунды, ; сказал он про себя, ; в которые уложились всё: бросок ряженного полицейского, и тот, стоящий за его со спиною, как маков цвет посреди уже увядшей травы. Что это значило?
Ему показалась, что в этой неравной по силам схватке, в которой он оказался победителем, была странная синхронизация этих секунд. Нечто подобное, происходит с воздушными гимнастами, когда под куполом цирка один из них, отцепившись от лонжи, должен на подлёте успеть в нужное мгновение, именно мгновение, схватить руки другого иначе сорвёшься вниз…
Вот тут его и осенило: Амадо Пино своим появлением предупредил его, что это не полицейские, а бандиты. Опоздай на секунды и «вальтер» ему бы не понадобился. Тогда получается, что он-то и завалил всю операцию московских или иных сыскарей… ценою своей жизни?! Или это не так?! Да нет, вроде так... А всё же странно.
Санчес Копа продолжал, что-то говорить, но Карлос его прервал вопросом:
; Генерал, а мне кажется, вы знаете, кто был этим ангелом?
Санчес Копа с удивлением воззрился на Карлоса, которому даже показалось, что старый генерал на него обиделся.
; Карлос, если вы, считаете, что я не договариваю или что-то утаиваю от вас, то вы ошибаетесь!
; Дорогой Санчес, ради бога, не обижайтесь на меня, ; смутившись, ответил Карлос. ; Сейчас я вам покажу одну вещь, и вы поймёте, что я имею в виду. ; Я думаю, и даже уверен – это был Амадо Пино!
; Да вы что, Карлос?! Причём тут Пино?!
Он передал генералу записную книжку, которая выпала из кармана убитого.
; Обратите внимание на фотографию.
Генерал, взяв её в руки и, пристально рассматривая фото за пожелтевшей от времени пластмассовой плёнкой, высказал своё мнение:
; Очень красивая, стройная девица, этакая хохотушка, а, судя по цвету волос, блондинка. Это что вырезка из журнала? Реклама купальника?
; Ни то, ни другое. ; И вы сейчас в этом убедитесь. Это фотография моей мамы Дарьи Александровны Окаёмовой ; Агиляр.
; Вы что?! Не может быть!!!
От удивления генерал Копа даже колыхнулся, будто мимо его головы просвистел осколок снаряда.
Сальвадор, освободившись от разговора с криминалистом, подошёл к ним и, увидев в руках записную книжку, спросил своего деда:
; Это его?
; Нет, Сальвадор, теперь это собственность уже вашего ведомства, правда, кроме фотографии, которую сейчас заберёт её законный наследник.
И он передал книжку Карлосу
Фотография была герметично упакована в полимерную плёнку и, чтобы её не нарушить, пришлось попросить криминалиста скальпелем аккуратно отделить её от внутренней стороны обложки.
Санчес Копа, взяв фотографию, на обратной стороне прочёл потускневшую запись химическим карандашом: Барселона. Городской пляж. Дарья Окаёмова ;Агиляр, лето. 1935 год. Да храни нас Бог!
Теперь уже генерал попросил у Карлоса разъяснения.
; Мне ясно одно, ; ответил он генералу, ; хотя оно и не материально, но создаётся впечатление, что моя мама как ангел хранитель оберегает мою жизнь во всех опасных случаях моей жизни. Видимо, такова сила любви, которая способна существовать даже после физической смерти человека. Вы в это можете верить?
; Пожалуй, нет, но допустим.
; Вот и сегодня, думаю, без этого не обошлось, ; продолжил Карлос. ; А что касается фото, которое хранил Пино, то приходится согласиться с фактом, что он действительно был и советским инструктором Сидоровым на Гражданской войне в Испании, и бригадным комиссаром НКВД Зарёбрым в Великой Отечественной Войне в России и, снова вернувшись в Испанию, стал финансистом господином Амадо Пино. Одним словом, откуда ушёл на войну туда же и вернулся. А такая неизбывная любовь одного человека к другому, то есть к моей маме, кем бы он ни был, это дар божий. И остаётся поверить, что настоящая любовь охраняет от смертельных передряг многие годы даже таких людей как он.
; Но ведь его не спасла?
; Это, генерал, лишь с уровня нашего понимания бытия, а там за некой чертою может всё и по-другому. Думается мне, он фанатично, до конца служил своей любви. Только поэтому он сообщил вам и день, и время этой операции. Только поэтому, он подставил под мои пули своих приспешников. А то, что его завалят снайперы, полагаю, он допускал заранее и, как видите, не ошибся. Он по высшей цене рассчитался перед своей любовью за свои грехи и за своё спасение в военном госпитале Юрьева ; Польского, сохранив то, что она больше всего любила, её ребёнка, то есть меня…
– Но я как специалист, могу сказать, что это скорее похоже на самоубийство и снайперы здесь не причём. Я думаю, он знал о них, и мог не попасть под их пули, если бы захотел, – прокомментировал генерал.
– Пожалуй, вы правы, генерал, – ответил Карлос, а сам подумал о данном обещании Амадо, положить в Москве букетик цветов от его имени и неизвестно кому, а может в память своей любви к его маме?
Снова чихая, загрохотал двигатель вертолёта, который спиралью начал набирать высоту над полем, а потом шустро исчез за верхушками деревьев.
Когда возникла тишина, генерал предложил прогуляться по аллеи поля.
; Ваше объяснение, Карлос, крайне романтично, впрочем, это и понятно, вы же писатель, но оно не имеет отношение к похищению валюты или точнее золота, с которым связывают Амадо Пино. 
; Его записная книжка, вместе с фото вашей матушки, ; неожиданно прервал его размышления генерал, ; может оказаться подставой для наших следственных органов. Хотя может это не так. Всё будет зависеть от того, где эти капиталы наворовали или где его «намыли». Если в Колумбии, то для его поисков будет одна методика, если это «золото КПСС» то другая.
; А вы что надеетесь, что его найдут и вернут в этот Инвестиционный банк? ; поинтересовался Карлос
; А почему нет?
; А это будет законно?
;Для национализации ворованной валюты, в том числе и золота, все средства хороши. Банк, который связан с подобным криминалом, это прекрасно понимает, потому пока держит в секрете величину потери и к сегодняшним событиям, мог иметь отношение. С этим ещё нужно разобраться.
Санчес Копа улыбнулся и добавил:
; Но чтобы нам поставить точку на этой драме мы должны узнать, чьи же они. Если от колумбийских наркокартелей, то после такого впечатляющего результата они больше сюда не сунутся. А если это московские охотники за «золотом КПСС», то их не остановишь, когда перед ними маячит такой куш.
; Значит, мы вляпались в некую тайную перманентную войну за свою жизнь? Ничего себе! И охота на меня продолжится? Может, есть вариант, когда, к примеру, эта коммунистическая шпана нас забудет?
; Тут, дорогой мой, есть только два варианта: либо они найдут, что ищут и тогда отстанут, либо государство, которое они обворовали, сгинет вместе с ними.
; Вы полагаете, что нашей жизни хватить, чтобы увидеть, как в России окончательно исчезнет Советская власть, а точнее диктатура фашистского типа? ; с усмешкой бросил кость Карлос, ; и это без перлюстрации? Так это просто невозможно.
; Вы правы! Эта государственная система феодального типа, рождённая русской революцией 1917 года, при всём внешнем краснобайстве своего благополучия, остаётся экономическим уродом, да ещё, как вы заметили, с фашисткой сердцевиной. Вопрос лишь в том, когда и как это произойдёт: через год, через десятилетие, а для России может и столетие. Во всяком случае, семьдесят лет она уже проплутала в поисках своего «Коммунизма». До столетия осталось немного.
Генерал Копа тяжело вздохнул, потом дружески притянул Карлоса к себе и уже с улыбкой сказал:
; Не следует столь серьёзно воспринимать и московских сыскарей, если это было делом их рук, они тоже сделают свои выводы, надеюсь, не в пользу повторной попытки.
И всё же, пока ситуация не прояснилась окончательно, настоятельно советую вам быть при оружии, тем более, уютная конструкция «вальтера» будет вам совсем не обременительной, – добавил он с улыбкой.
– А я скажу так: вы, Карлос, как человек не военный были просто молодцом, достойным внуком генерала Пабло Алонсо Агиляра, а потому в знак моего уважения к вам, прошу оставить пистолет себе в качестве моего подарка. Дай бог, чтобы он более не пригодился, а если что, не забывайте его, ; и он многозначительно улыбнулся
И Карлос понял, что сегодня с момента своего появления в клубе, он был под внимательным охранным надзором Санчеса Копы и полиции…
Они уже подошли к автомобильной стоянке, где их поджидал Сальвадор со своими офицерами. Прежде чем им разъехаться Санчес Копа, отведя в сторонку Карлоса, как бы показав присутствующим их особые отношения, сказал:
; Карлос, дорогой, простите мою сентиментальность, в подобный день она к месту, но вы мне глубоко симпатичны, и я хотел, чтобы вы это знали. Это первое. Второе, не особенно детализируете сегодняшнее событие вашей жене, а если будет возможность, то и вообще помалкивайте на эту тему. В этой истории еще много неясного. Когда будет подходящее время тогда и расскажите. В вечерних известиях по телевизору сообщат о попытке похищения, но в нём вы не будите поминаться. Считайте так, ; было и прошло, ; и он ещё раз пожал на прощание руку Карлоса…

По дороге домой Карлос размышлял, следует ли ему рассказать Мадлен о том, что четыре часа назад, он застрелил двух человек, которые пытались его похитить. В этом случае он материализовал бы нависшую над ними опасность, от которой в итоге может не быть спасения. Или промолчать? Тем более об этом происшествие на площадке гольф клуба непременно будет сообщено уже в вечерних теленовостях. Как тут быть? И тянуть с этим нельзя ; событие это слишком яркое, что бы нормальный человек, лишь месяц спустя мог сообщить своей супруге как бы, между прочим: «Ах да, Мадлен, я совсем забыл тебе рассказать: месяца два назад меня хотели похитить. По этому случаю, я из своего «вальтера», который ты видела у меня в руках, завалил этих похитителей. Вот такие дела. Так что у нас сегодня к чаю?». Если он ей всё же расскажет об этом пришествие? Тогда погрузит её душу во тьму постоянных тревог, хуже которых может быть лишь печальный диагноз консилиума врачей. И тогда он решил воспользоваться советом генерала, тем более, что генерал Копа гарантировал ему в этом прошествии анонимность. Просто взять и забыть навсегда, как тяжёлый сон, но который навсегда останется в его памяти. Может быть, спустя годы он ей расскажет, как в одном своём сне он оказался на вельботе с капитаном Ахавом и как он вместе с ним крушил странные человеческие тени, олицетворяющие Зло. От этой идее он почувствовал, как его теле стало наполняться теплом…

Когда он вернулся домой, то был встречен взволнованным вопросом Мадлен:
;Ты вечерние новости по телевизору видел?!
; Нет! Что случилось? ; осторожно поинтересовался он, решив, что она имеет в виду событие минувшего дня, от которого он ещё не пришёл в себя.
; Случилось то, что в горячем бреду не могло бы придти в голову ни одному жителю России, а тем более её Президенту, который отдыхал на Чёрном море: диктатура Советской власти в одночасье рухнула!
;Так уж и в одночасье? ; ответил он улыбнувшись, а сам, подумал «пока пронесло!»
; Восемьдесят лет властвовала Советская власть, точнее диктатура с начинкой фашистского типа, которая ещё до войн грохнула не за что ни про что 21 миллион своих граждан и вдруг в одночасье? Так не бывает, ; ответил он с усмешкой, проходя в ванную, чтобы умыться.
; В России ничего в одночасье не происходит, разве что в одночасье власть меняет декорации своим благостным обещаниям, проводит девальвацию валюты, обесценивает взятые у нищего населения денежные займы и прочее.
; На этот раз ошибаешься! Представь, ; в субботу россияне ложились спать, веря в гранитную незыблемость власти КПСС, которую как зеницу око свирепо защищал от народа целый сонм охранников: ВЧК, ОГПУ, НКВД, МГБ и КГБ. И на тебе фортель: по телевизору, по утру, какая-то умная голова на весь Мир запустила танец маленьких лебедей, а на экране TV пять или семь, не успела пересчитать, новых диктаторов, отстранивших по состоянию здоровья Президента Советского Союза, объясняют народу, что только они знают, что к чему и почему, и что теперь надо делать. И, главное, куда идти. И тут такое началось, боюсь, как бы власть не применила к народу военную силу. Сейчас будем ужинать, и смотреть очередной выпуск телевизионных известий из Москвы по CNN. Жуть как тревожно!
И она удалилась на кухню
; Никак российскому послушному большинству надоело ездить в Москву за макаронами, баранками, колбасою, а если очень повезёт, то и за тушенкой из стратегических запасов страны? Так что ли? ; донеслось до Мадлен из ванной комнаты, в которой Карлос приводил себя в порядок.
Понятно, что на фоне такого планетарного события в Советском Союзе, сегодняшнее происшествие на поле гольф клуба было просто мелочёвкой, хотя он всё ещё чувствовал, как в его теле медленно истаивало возбуждение, оставляя после себя довольно гадкое ощущение не то от вины перед убитыми, а может это были остатки страха.


С этого вечера они стали ежедневно следить за московскими событиями, которые поступали из Москвы и становились всё круче. По телевизору они видели, как по улицам, заполненными народом, несли огромное двухсот метровое трёхцветное полотнище флага России, как символ демократической России. А во всю ширину «Садового кольца» Москвы шла миллионная демонстрация радостных москвичей, которые впервые за всё время Советской власти открыто, сказали, что они о ней думали и думают, веря, что, наконец, пришли новые времена, когда народ обретёт ту свободу, которая даст ему двигаться в лучшее будущее, а не протухать под руководством выживших из ума вождей диктатуры КПСС.
Потом события стал обретать уже трагический характер. В Москву из-под Нара ; Фоминска прибыли танки Кантемировской дивизию, на которые залезали взволнованные демонстранты, что-то объясняя танкистам. Было видно, что власть растерялась перед миллионной толпою народа, который ещё вчера был людской массой безразличной к своей судьбе, вроде мумии Ленина в Мавзолее на Красной площади, а теперь, вдруг, встал на дыбы.
Советская власть, с дрожью запомнила, как её чуть не смахнули мятежные Крестьянские армии в 1920 году. Вот тогда для своей защиты от своего народа она и создала НКВД, МВД. Так что Россия единственная страна, у которой власть имеет специальную армию, направленную не на оборону страны, как во всех цивилизованных странах мира, даже в тех, где обезьяны бегают, а на свой народ. Она боится, что однажды он ей припомнит все злодеяния фашистского типа, которые она совершила против него за минувшие десятилетия
; Как думаешь, Карлос, ; с тревогой спросила его Мадлен, ; Политбюро КПСС, если оно ещё не разбежалось как тараканы, может направить против взбунтовавшегося народа армию, как это было  при подавлении возмущённого народа в ГДР, в Будапеште и Праге. Или когда летом 1962 года расстреляло из бэтэров мирную демонстрацию собственных граждан в Новочеркасске, которые под красными знамёнами и портретами этих самых членов Политбюро пришли к зданию Обкома с протестом против повышения цен на продукты питания?
;Пока нет, а что потом не знаю.
; Это почему же?
; Да потому, ; с ухмылкой ответил он, ; что для такого злодейства нужно хотя бы уметь в конце ХХ века обеспечивать народ картошкой. А она, эта власть, за семьдесят лет даже этому не научилась, рассчитывая лишь на нищие личные подсобные сотки крестьян и горожан. Это лишь один пример из тысяч подобных. Ты же знаешь, что для народов России картофель, это его второе дыхание, ; продолжил он с улыбкой, ; главнейшая культура, надёжнее хлеба и правительственных обещаний о грядущем благополучие, потому, что наличие картофеля зависит только от человека, а не от государства, а это принципиально. Помнишь, что нам рассказывал Арсений, когда мы были в гостях у Окаёмовых в Москве: «Если ехать в поезде от Мурманска до Владивостока, а это тринадцать тысяч километров, или почти треть экватора Земли, то перед твоими глазами будут мелькать бесконечные рукотворные делянки с картофелем».
Советской власти пора бы поставить памятник господину Картофелю, который остаётся самым надёжным подспорьем для народа в его постоянных социалистических лихолетьях.
Представляешь, Мадлен, вдруг настанет время, когда в центре Лубянской площади на месте железного Феликса Дзержинского на пьедестале воссядет внедритель и почитатель картофеля российский Император Пётр I желательно работы скульптура Михаила Шемякина. В одной руке, как держава, будет огромная золочёная картофелина сорт «Лорх», имени русского селекционера, а в другой, в качестве скипетра лопата. Уверен, что всякий человек, глядя на такой памятник, непременно улыбнётся, проникшись тёплой благодарностью к этому овощу, который с разварца и сольцою дюже хорош, да и Петра помянет добрым словом, за то, что он его внедрил в сознание тёмного русского народа, как спасителя от грядущих большевистских голодовок. А когда на этом месте москвич или приезжий видит памятник Дзержинскому, то непременно недобрым словом поминает его, а заодно и всех чекистов, с их «чистыми» руками и такой же совестью и своих родственников замученных его ведомством. Заодно и расстрельных подземелья дома 24 на Никольской улице рядом с Лубянкой. Его духовного единомышленника прокурора-палача некто Васи Ульриха, Председателя военной коллегии Верховного суда СССР, который лично подписал, как только рука не отсохла, более тридцати пяти тысяч смертных приговоров шпионам и заговорщикам. Поэтому граждане, не «обкуренные» государственным враньём при виде создателя ВЧКа, ; Карлос замолчал, а потом добавил, ; могут не удержаться от крепкого словца в адрес «правосудия жреца».
; Да ну тебя! ; рассмеялась Мадлен, ; я тебя о серьёзном спрашиваю, а ты мне о какой-то картошке рассказываешь. ; Я помню эту средневековую трагедию, когда в Ирландии случился картофельный неурожай. Последовавший за этим голод так раскидал ирландцев по Земному шару, что многие навсегда забыли обратно дорогу на свою родину.

17
 
Наконец, настал день, когда под громоподобное улюлюканье народа и гвалт одобрения на глазах перепуганных служащих «Лубянки», глазеющих на происходящее из окон, начался демонтаж «железного Феликса». Одни сотрудники этого ведомства в это время в спешке уничтожали какие-то документы. Другие в смятении взирали на взбунтовавшийся народ, который с помощью подъёмного крана стальною удавкой сдёрнул с пьедестала тщедушную скульптуру народного палача и благодетеля для своих сотрудников Феликса Дзержинского. Ещё мгновение, и она повисла в воздухе, в перекрестье лучей света, под восторженные крики сто тысячеголовой толпы москвичей. Нечто похожее было летом 1941 года, когда с этого места зенитками сбивались фашистские «Юнкерсы», попавшие в перекрестье прожекторов.
Мадлен, наблюдая по телевизору это народное ликование, вдруг спросила Карлоса:
; Не напоминает ли тебе это бесславный конец Марии Антуанетты времён Великой французской революции, а за одно, и её кумиров Робеспьера, Марата и Дантона и других её организаторов?
; Напоминает, только, по форме, ; ответил он. ; Пока никому голову не отрубили и подземные казематы «Лубянки» чекистами за их чёрные дела не заполнены. Но, как вещает История, у каждой революции всегда есть своя расплата и свой «Термидор». Только вопрос ; кто его осуществит и когда он случиться. Но надеюсь, что у власти хватит ума не устраивать очередную заварушку на подобие 1917 года. А народ не польстится на провокацию власти, после которой тогда была полностью разрушена великая страна Мира Россия, а на шею народа, как показали последующие трагические десятилетия, влезла обычная шпана с «наганами» на своей тощей заднице, ; будущие организаторы Красного террора, голодомора народов России равных геноциду. После подобного кровопускания большевикам за свою власть можно было не беспокоиться, а народ России тогда ещё не понял, что для него Советская власть хуже чумы.
Как ты знаешь, диктатура большевиков так обрушила экономику страны, что за первые пять лет её владычества только в одном Поволжье от голода погибло не то пять, не то семь миллионов человек, не считая того, что было потом. Большевики не любят вести счёт погибшим от их деятельности. А ведь была ещё Украина и другие огромные территории вроде Казахстана. Отныне Россия уже не выходила и не выходит из постоянного дефицита продовольствия. Я хорошо помню, как жители огромной, богатой природой страны, своё благосостояние десятилетиями мерили буханками хлеба, за которыми с раннего утра приходилось занимать очередь в лавку или магазин, если это был город. Этой страною была и есть Россия.
С тех пор большевистская власть, на удивление всему Миру, всё время кого-то догоняет, то по зерну, то по мясу, то по молоку, то по машинам, то по здравоохранению, то по домостроению, то по образованию и науке, то хрен знает ещё почему. Точнее: по всему! Я думаю, что даже ортодоксы коммунистической мистерии уже разуверились в бесполезности этих догонялок и приняли это как данность советской экономике. Для примера, Советский Союз в шестнадцать раз больше произвёл комбайнов, чем США, и не понятно, почему приходиться зерно покупает у Америки и Канады. Земли что ли мало? Именно глобальное «околхозивание» разрушило сельское хозяйство страны, вновь превратив его тружеников в крепостных ХХ века.
Спору нет, сегодняшняя ликвидация в России диктатуры КПСС с её преступно знаменитой шестой статьёю Конституции, насилием превращающая граждан России в «буридановых ослов», а точнее в холопов, на первый взгляд кажется народу великим благом. Надеюсь, ты не считаешь, что диктатура большевизма рухнула при участии шести или семи правительственных дурачков, которые, изолировав Президента России, объявили себе верховной властью?
; Конечно, нет? ; ответила Мадлен. ; Ведь эту опереточную Кремлёвскую компанию через неделю убрали и тем расчистили дорогу народу в будущее. Теперь он сам может в стране реализовать лучшие стороны совремённой капиталистической системы, обеспечивающие худо- бедно, но демократическое развитие стран. Сегодня уже есть государства, в которых рыночная экономика многократно превосходит возможности советской экономической системы. Примеры тому всем известны: такие страны как Швеция, Норвегия или та же Германия, которые по своим природным богатствам в сравнение с Россией просто бедняки. Согласись, Карлос, что произошло главное: ; в России исчез большевизм являющий собою диктатуру феодально ; фашистского типа, которая, ценою обнищания своего народа, сначала пыталось разжечь пожар Всемирной революции, а когда это оказалось всего лишь кровавым блефом, занялась, не считаясь с огромными финансовыми затратами, пропагандой социальных «достижений». Советского Союза по миру, да так активно, что его начали сторониться и именовать не иначе как «империей зла». Я дословно помню, что написал, в своё время, по этому поводу в Совет Народных Комиссаров русский учёный, Нобелевский лауреат, физиолог, академик Иван Павлов: «Вы сеете по культурному миру не революцию, а фашизм. До вашей революции фашизма не было».
Можно надеяться, что с ликвидацией советской экономической системы абсолютно неконкурентной капиталистической, но почему-то претендующей на свою исключительность, наконец, исчезает почва военно-политического противостояния Российского государства с остальным капиталистическим миром. Разве для неё неважно быть в системе единого экономического, технологического и культурного развития человечества? А не потрясать своей исключительность в виде духовности, которая выражается в стоическом согласии российского народа со своею бедностью, а то и нищетою. Конечно, остаются вопросы, связанные с экономической конкуренцией, но для этого требуется играть не мускулами, а мозгами. Тем более уже доказано, что достижение иной цели методами экономики, менее затратно, чем даже самая маленькая война, не говоря уже о гибели людей и разрухе.
Потом следует считаться и со странами, которые вместе с Россией существуют на Земле. Смешно, для своего народа не сумев за семь десятков лет достичь в экономическом и социальном отношении даже равенства со странами Европы, Советской власти учить Мир, как надо строить экономику страны, а если кто не внемлет их желаниям, те превращаются в её глазах в недоброжелателей и даже откровенных врагов Советского Союза. И получается, что Россия единственная страна Мира, народ которой по воле коммунистических диктаторов, вынужден жить во вражеском окружении, которое она ему организовала ради личного благополучия. Так что ли?
Карлос грустно улыбнулся, подумав про себя, а так ли думают о происходящем в России миллионы россиян, взирающий на мир через экран телевизора, многие поколения которых дурачила коммунистическая пропаганда?
Всё же непонятно и странно устроен российский народ, он как ребёнок доверчив, забывает, что с ним было, а значит, если что будет опять не так, он подумает «да хрен с ним, лишь бы, не было войны», которой он нахлебался не на одно столетие вперёд. И тогда он ответил Мадлен так:
– К сожалению, я далёк от твоего оптимизма, милая, и потом у меня к российскому народу, может это не скромно, есть вопрос. Может ли он воспользоваться открывшейся перед ним свободой. И из прогнившего до основания феодального «коммунизма» войти в Мир общечеловеческий демократии? Только она позволит народу России самому распоряжаться своей жизнью, а не самоназначенной кучке людей, далеко не лучших умственных, а тем более моральных качеств, которых интересует лишь личное обогащение, да благодать под свои задницы и задницы своей родни, как бы будущих хозяев российского государства?
А это значит: неукоснительно требовать честных свободные выборов власти, защиту конституционных прав граждан, право на частную собственность и защиту её. Не надо забывать, что российский народ все семьдесят лет, находился лишь в найме у диктатуры большевиков. К сожалению, он давно свыкся с тем, что у него своего ничего нет, если не считать, что у крестьянина оставалась от родителей, какая ни какая изба и двенадцать соток земли для картошки, на случай голода или спонтанной войны, которую может организовать власть. Он даже не имел в собственности комнаты в городской коммуналке или в бараке, а лишь в найме у государства. И как после подобного он психологически может перестроиться из человека подневольного, по сути холопа, в хозяина своей жизни? Для меня это большой вопрос. Потому что те грамотные граждане с моралью созидателей и их потомки, а не воров и насильников, те, кто мог сегодня организовать для этой трудной работы гражданское общество, в своей массе ликвидированы усилиями Советской власти и её органов ВЧК, ОГПУ, НКВД, МГБ, КГБ, ради своего персонального существования. А если кто из них и остался, те долго не проживут. Таковы неписаные законы коммунистической диктатуры. А потому никакой десоветизации и даже десталинизации душегуба Сталина в России, в отличие от денацификации Гитлера и люстрации в Германии, на государственном уровне не только не будет проводиться, но даже не обсуждаться. А это значит, у ныне формирующейся власти есть все условия вновь создать из России закрытую экономическую систему типа Северной Кореи, где персонально ей будет не плохо, а как это будет для народа, то и дураку понятно.
Проведённая чудовищная стерилизация властью интеллекта народа под уровень люмпенизированного пролетариата в цивилизованном мире ХХ века не может оказаться без последствий, и они непременно проявятся, и, прежде всего, в научном и технологическом даже не отставании, а просто в необратимой деградации.
Не удивительно, что даже в сегодняшних условиях свободы волеизъявления народы России даже не желают осмыслить своего нищего существования в богатейшей стране Мира. Не пытаются знать, смирено глядя в рыбьи глаза «избранной» им власти, что по количеству жертв, принесённых им, сначала во имя призрака Всемирной революции, потом обеспечение своими жизнями существования большевистской диктатуры, превзошла фашистский режим Германии.
Осуществлённая усилиями Советского Союза и его союзников денацификация Германии была решительной. В тоже время мозг граждан Советского Союза так замусорен коммунистической пропагандой, что он, психологически не может понять близкого родства между нацизмом и коммунистическим большевизмом. Ликвидация нацизма в Германии был проводилась извне силой антигитлеровской коалицией, когда метод люстрации, то есть самоочищения, был для страны, пропитанной «гитлеризмом» неприемлем. Только поэтому Германия после Второй мировой войны была интегрирована в объединенную Европу и лишена любой альтернативы кроме как превращения в нормальную для Мира страну.
В Советском Союзе этого не произошло, поэтому огромные жертвы за время коммунистической диктатуры не вспоминаются так часто, как жертвы гитлеризма. А они были столь ужасны, что власть и поныне старается их не поминать: более 21 миллионов до начала Великой Отечественной Войны и около 42 миллиона граждан с её окончанием, потом от тяжелейших ран в течение пары лет ещё добавятся не один миллион рано умерших инвалидов.
Подведём эту ужасную бухгалтерию смерти российского народа, которой он не желает интересоваться, не понимая, что незнание трагедий прошлого, непременно аукнется в его «светлом» будущем. От 180 миллионов граждан в 1917 году по 1953 было уничтожено около 61 миллиона граждан, что составляет около 34% граждан всего населения страны. При этом большевистская диктатура уничтожала свой народ не как чума или татаро-монголы, которые без разбора истребляли население стран, в том числе России, а выборочно: в первую очередь самых талантливых, самых деятельных, самых образованных граждан не равнодушные к судьбе своей родины. Такое чудовищное выборочное демографическое обрушение, непредусмотренное диктатурой большевиков, отбросило Советский Союз на обочину цивилизации, как в экономическом, так и в социальном отношении, а победа Советского Союза над фашисткой Германией демонстрирует лишь одно: государство, которое не считается с людскими потерями непобедимо, только и всего. Зато такое никогда не будет великим среди тех стран, где берегут своих граждан.
Время потеряно, его невозможно наверстать ни спорадическими успехами в области космонавтики, ни обилием танков, атомного оружия, грохотом военных Парадов и материализацией исторического вранья. Россия, оставшись за пределами «холодной войны», вновь стала агрессивной и непредсказуемым государством. Она не станет нормальной страною до тех пор, пока в Москве, Петербурга и других городах не уберут с улиц имена и памятники душегубам и палачам российского народа. Не появятся мемориалы жертвам тоталитарного террора переходящего в геноцид. Пока прославление ленинизма и сталинизма не станет преступным, пока не будут раскрыты архивы, а имена всех без исключения палачей и их приспешников не будут названы поимённо.
О глубине «пропитки» самосознания народов России, не состоявшейся благодатью Коммунизма, можно судить, хотя бы по тому по тому, как и ныне образующаяся вроде бы демократическая власть, не желает согласиться, что советская символика должна быть запрещёна, как напоминание о государстве, которое на протяжении восьми десятилетий было главным врагом своих граждан. За то в Германии, такие понятия как «гитлеризм» и «нацизм» не только уничтожены, но беспощадно вычищаются не на словах, а на деле. А это значит, были найдены и судимы все преступники нацизма, а это палачи и истязатели людей, прокуроры, следователи, судьи, помощники Гестапо и концлагерей, сотрудники, не только военных, но и цивильных организаций, в том числе профессора и врачи медицинских учреждений и концлагерей, все кто служил преступной власти. Пусть не сразу, но они были найдены и сурово наказаны, с той мерой беспощадности, которую они заслужили. Только после внедрения системы законов демократии, живёт и богатеет современная Германия, а принесенное Миру покаяние немецкого народа за свои злодеяния в отношении других народов Европы, говорит лишь о том, что она действительно великая нация не на словах, а на деле.
– А что разве нет иного пути превращения тоталитарного государства, того же Советского Союза, в демократическое государство, не силовым методом, а на основании принятых в Мире демократичных законов? – спросила Мадлен.
– Ты имеешь в виду эволюцию?
; Хотя бы её.
– Поборники Советской власти, которые сумели сохраниться у её кормила, никогда на это не согласится не только с люстрацией, но даже с рассекречиванием своих преступлений. Они считают, что она всегда права, и не подсудна человечеству. Даже о её покаянии перед своим народом не может быть речи. А миллионные человеческие жертвы под её руководством во имя победы Коммунизма во всём Мире, как она считает, всего лишь незначительная плата за проведённый ею эксперимент.
Сейчас на революционную вакханалию из окон «Лубянки» созерцают её хозяева. Это идеологические потомки тех, кто до смерти замучили великого русского ученого биолога академика Николая Ивановича Вавилова, а он лишь единица из десятков тысяч учёных убитых и замученных чекистами. Это они следователи, прокуроры, судьи, лагерные Кумы и их охранники, профессора медицинских Институтов и их психушек исполняли преступные приказы Советской власти. Смертным боем били на допросах будущего конструктора космических ракет, академика Сергея Павловича Королёва. А кто эти истязатели с генеральскими звёздами на петлицах и лампасами на своих портках? Да палачи, человеческие отбросы, которые были не только не судимы, но даже коммунистическая власть поимённо не вынесла им своего порицания, а себе покаяние, не говоря уже о наказаниях, и понятно почему. А зачем, это делать, если Советская власть есть воплощение тоталитарной большевистской диктатуры с полным контролем государства над всеми сферами жизни общества и человека, с фактической ликвидацией его конституционных прав и свобод, репрессиями в отношении к оппозиции и инакомыслящих.
Короче, насилие и беспардонная ложь есть суть самой КПСС. Учитывая её бывшие и настоящие «заслуги» в кавычках, следует по христианским законам предать её анафеме, а по человеческим, наконец, понять, что большевизм это не политика, это тяжёлое заболевание, это чума. Как всякая чума, большевизм или тот же фашизм возникает внезапно, распространяется быстро, он ужасно заразен, болезнь протекает мучительно и может, заканчиваться смертельным исходом. Когда же большевизм, как и всякая тяжёлая болезнь, наконец, отступит, люди ещё долгое время не смогут придти в себя. Много потребуется времени, чтобы их глаза засветились разумом, и они вновь поняли, что дважды два ; четыре, а не пять. Когда это станет понятным большинству граждан России, тогда всё остальное приложится и без революционных потрясений.
Так может ли подобная власть, фундамент которой зиждется на трёх столпах: беззаконие, насилие и вранье, даже в состоянии своего раскардажа саму себя реформировать?
– Нет, – ответила Мадлен.
; То-то и оно!
; И всё же, Карлос, ты не веришь, что ликвидация Советской диктатуры для народа это благо?
Карлос грустно улыбнулся.
– Я согласен, что это яркое, блистательное событие, неожиданно свалившееся на голову народа в чём-то схоже с Праздником 9 Мая 1945 года, когда народ России, ощутил его как порыв чистого воздуха. Но сегодня народ получил как бы свыше: сигнал Судьбы, не взрывая фундамента экономики страны, как это было в 1917 году, приступить к инвентаризации экономически важных объектов, чтобы исключить воровство народного имущества, казнокрадство и реализовать современные законы капиталистической экономики, которые как показано способны совершенствоваться и поднять экономический уровень страны, а значит и российских граждан.
Но опять возникает тот же вопрос: где те люди, которым можно доверить богатейшее достояние российского народа? В какой стране Мира власть многие десятилетия систематически не поездами, а уже пароходами выдворяла из страны свою интеллигенцию, учёных, инженеров и просто деловых людей? Чтобы в этом убедиться, достаточно по листать скромные тома изданных мартирологов, посвящённых учёным всех специальностей, инженерам, изобретателям, экономистам, врачам, философам, филологам, историкам, а также людям искусства, писателям, артистам и даже поэтам. В общем умными и деятельными гражданам страны, а заодно с их близким и дальним родственникам, чтобы и от них следов не осталось в России. Всех под корень!
Иными словами, серая, полуграмотная, большевистская власть впервые в Мире, ради утверждения своей силы над великим народом России, убивая в стране интеллигенцию и всех несогласных с её диктаторскими методами правления, уничтожала интеллект русской нации на уровне геноцида. По своей умственной убогости, не понимая, что вековые приобретения мысли теряются легко, но непотребно тяжело восстанавливаются, порою за столетия, а может, уже и никогда.
Так коммунистическая партия Советского Союза совершила свое главное тягчайшее преступление не только перед Россией, но и перед мировым человечеством, уничтожая и уродуя интеллект российской нации.
Малограмотным с предельно низким интеллектом душегубам естественно не могло придти в голову, что когда источник свободной энергии иссякает, а это и есть интеллект народа, он утрачивает черты нации. Это один из фундаментальных законов биологии социальный жизни человеческого общества, который пока ещё не написан, но он существует.
 Чекистов и их прихлебателей, занявших все ключевые должности государства, интересовала только власть, а эта премудрость «свободной энергии» была им неведома. Поэтому вожди советской диктатуры, в силу своего чекистского мышления и образования, считали и считают до сих пор всех людей, кроме себя, одинаковыми, как овец в стаде. Им в голову не приходило, что мощь и сила всякого государства, в том числе и того, которое они якобы защищают от врагов, измеряется, прежде всего, интеллектом нации и уровнем её науки, а вовсе не танками, атомными бомбами, ракетами или коммунистическим краснобайством и фантазиями, а тем более громыханием военных Парадов. Поэтому при всех исторических кульбитах для государства так принципиально важна последовательность и неразрывность развития науки и культуры. Но его носители, на примере судьбы многих русских учёных, Советской властью на протяжении десятилетий систематически уничтожались. Кого не убили, тех вытряхивали из страны как мусор на примере таких философов как Иван Александрович Ильина, Николай Александровича Бердяев. И не только их, но и многих других выдающихся учёных и талантливых инженеров. Чего далеко ходить? Достаточно сравнить жизнеописание великого человека, первым сумевшим поднять человечество в космическое пространство, академика Сергея Павловича Королёва, которого Советская власть, в лице её палачей типа «заслуженных» большевиков Ульриха, Берии и их подручных лишь случайно не замучили до смерти. Зато германский фашизм заботливо относился к своим учёным, к тому же ракетостроителю Вернеру фон Брауну. Представить его в руках Гестапо даже сумасшедшему не могло бы придти в голову. А вот нахождение Сергея Королёва в застенках ведомства НКВД, для руководителей Советского власти и её почитателей было явлением нормальным. В этом принципиальное отличие большевистского фашизма, от фашизма нацистского!
Не по этой ли причине российским народам в минувшей Войне пришлось за одного немецкого солдата, экипированного «шмайсером» и в достатке гранатами в землю уложить семь, а может и более бойцов Красной армии вооружённых трёхлинейными винтовками и зажигательными «коктейлями Молотова»? К сожалению, на эту тему нет исследований. Для Советской власти этот вопрос был всегда праздным, точнее секретным. А вот это жаль1
Теперь известно, что когда нацистская Германия готовилась к войне, большевики в это время занимались не обороной страны от надвигающейся войны, а грызнёю между собою за власть, под бравурные песни вроде «я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек!» Вдалбливали в головы простодушных граждан уверенность в непобедимости Красной армии. Убеждая, что она врагам «не отдаст ни пяди своей земли».
Так что на этом фоне, судьба каких-то маршалов Тухачевских, Блюхеров и других 35 тысяч командиров высшего командного состава Красной армии, приговоренных приказом Сталина к смерти и расстрелянных за «шпионаж и предательство», а тем более Королёвых, Келдышей, Лебедевых, Вавиловых, Туполевых, Сикорских, Капиц, Ландау и многих, многих других реальных создателей обороны страны, для них не имела никакого значения.
Вот поэтому уже через неделю с начала Великой Отечественной Войны немецкие танки под командование генерала Хайнца Вильгельма Гудериана уже вползли в Минск, а через месяц в плену немецкой армии оказалось три с половиной миллиона бойцов из пяти миллионной армии Советского Союза. Одних только танков Вермахтом было захвачено 9000.!!!
Такого жуткого разгрома под руководство «гения всех народов» Сталина, История человечества не знала и не узнает. А через три месяца войска Вермахта уже уткнулись в Москву, чтобы здесь и подохнуть. Но за это была и плата, о котором власть помалкивает ; гибель Московского ополчения. Вечная ему Слава!
; Мне рассказывали о нём, ; прервала его Мадлен. ; На мой взгляд, это было побоище сродни тому, если бы пожар люди начали гасить своими телами, а ими были пенсионеры, вчерашние десятиклассники, учителя и учёные, жители, по здоровью освобождённые от воинской службы, вообще все москвичи, хоть как-то могущие затормозить катящуюся на Москву стальную военную армаду. А они не обученные, плохо вооруженные умирали под немецкими танками и бомбами юнкерсов, отвоёвывая своими жизнями минуты, веря, что ещё не всё потеряно и подмога вот-вот подойдет. А в это время, то было 16 октября 1941 год, когда немецкая разведка проникла в окрестности Москвы и поняла, что дорога на Кремль свободна, но уже нет сил, доехать до Кремля. А в это время «подмога» в образе московской коммунистической власти в панике бросилась в бега, спасать свои жизни и своё барахло…
Она замолчала, Карлос заметил, как заблестели её глаза и, понял, что и много лет спустя, московская трагедия, о которой власть намерена помалкивать, её печалит.
; Спустя много лет, ; продолжила Мадлен, ; я услышала песню, посвященную этой трагедии ;. Меня в ней поразили не только удивительные слова, но и простая пронзительная до слёз мелодия. Потом как не пыталась о ней что-либо узнать, увы,…больше её по радио не повторяли. Думаю, на всякий случай: зачем народу бередить душу минувшими трагедиями, лучше внушать народу, что лучшее ещё впереди – празднование побед.
Я думаю, что в представление Советской власти, российский народ в своей массе глупенький. Поплачет, поплачет, высморкается да и забудет преступления Советской власти и по-прежнему будет верить в её  мудрость и заботу о нём.
Карлос, выдержав паузу, что бы Мадлен успокоилась, продолжил:
; Отсюда вывод: германский фашизм, во имя господства своего государства, уничтожал чуждые ему народы, оберегая интеллект немецкого, как высшую ценность своей нации.
В то время как фашизм большевистского разлива уничтожал свой народ во имя своих персональных бредовых идей вроде Всемирного торжества Коммунизма, победа которого, как теперь показало время, была бы сродни космическому поражению всего Человечества.
Спрашивается: какой фашизм кручи для своего народа? Ещё раз повторю, что по количеству уничтоженных своих граждан и его интеллекта большевистский, ибо с 1917 года ещё до начала Великой Отечественной Войны от рук чекистов погибло 21 миллион граждан. Эта цифра включает жертвы Гражданской войны, Красный террор, голодомор, когда только в хлеборобных краях Поволжье погибло 7 миллионов, а еще были другие территории, войну с Крестьянскими армиями, мятеж армии против беззакония Советской власти на примере Кронштадта, уничтожение казачества, жертвы войны с Польшей и Финляндией, террор 1936 – 38 года. Плюс к этому 41 миллион граждан погибших во Второй мировой войне. Для сравнения окончательные людские потери Вермахт 7 миллионов, то есть в 6 раз меньше. Поэтому суммарная утрата населения России в ХХ. веке под руководством КПСС составляет более 60 миллионов, а относительно 180 миллионов числа граждан в 1917 года, это больше 33% населения страны. Таковы результаты строительства большевиками нового «Социалистического общества \
; А почему ты приписываешь потери Великой Отечественной Войны большевистскому режиму? Войну начала фашистская Германия? Разве не так? – с некоторым удивлением спросила Мадлен.
; Это не совсем так. Но как показали последующие события, власть большевиков, трубившая на весть Мир о своей мощи и способности громить захватчиков на её же территории, ничего не сделала для реальной защиты страны от агрессии. Всё, что было создано трудом народа для обороны, по сути, ценой разрушения сельского хозяйства, этого для защиты страны было достаточным. Пусть не всегда была совершенная военная техника, но способная неплохо стрелять, летать, бомбить, топить, сжигать, взрывать, но ничего это не пригодилось. Всё было уничтожено или захвачено уже в первые недели войны. Такой разгром Красной армии и её обеспечения объясняли народу якобы вероломным нападением Германии на Советский Союз, что было трусливой ложью и преступной безответственностью персонально Сталина с его послушным Политбюро. Сталин, накануне войны не нашёл ничего разумного к приказать перебазировать дивизии Красной армии на Западную границу СССР абсолютно не оборудованную к оборонительным боям, что было на руку агрессору, который надёжно подготовился для нападения на Россию.
 Финал столкновения Красной армии с Вермахтом был для войск Советского Союза ужасен. Как я тебе уже сказал, Вермахт без усилий уже в первые недели войны не только ликвидировал военно-техническое равенство, но взял в плен более трёх с половиной миллиона красноармейцев и командиров из пяти миллионной Красной армии, которых отныне согласно приказу блистательного «стратега» Сталина следовало считать трусами и предателями. Цифры людских потерь не ужасны, они просто чудовищны. Подобного унижения, которая претерпела малограмотная Советская власть, в Истории человечества не было и не будет. А что касается Дня Победы, то он принадлежит не Советской власти, а лично солдатам народа России, которую он одержал вопреки «руководству» её полоумного параноика Сталина с его единомышленниками и трусливыми холуями.
Вот тогда для исправления преступных промахов будущего «генералиссимуса» и его Политбюро и потребовались жизни 41миллиона советских граждан, которые по пояс в крови, матеря, на чём Свет стоит, своих «гениальных» вождей-душегубов, будут отвоёвывать захваченную территорию за эти три месяца начала Войны почти четыре года. Так что в этих 33 % погибших, небрежно подсчитанных с точностью до миллионов, есть и личный сталинский вклад, о котором власть старается не поминать.
;И в чём же он выразился,; поинтересовалась Мадлен, разве; солдаты Вермахта и красноармейцы, находились не в равных условиях?
– Да нет. В первые два месяцы немцы, сидя в танках, автомобилях, мотоциклах, велосипедах захватили почти без потерь огромную территорию, потом окопались, то есть создали надёжную оборону, а это окопы, дзоты, доты, которую Красной армии пришлось отвоёвывать, что называется в лоб, а отсюда огромные человеческие потери.
Но фундаментом национальной трагедии было то, что во власти оказались довольно необразованные персоны, экономические и политические промашки, которых нещадно исправлялись за счёт здоровья и жизней народа.
Начитавшись с пята на десята западноевропейской марксисткой макулатуры, они оказались не только «светочами» ума, но даже плохо владели здравым смыслом. Спрашивается, а кто они, эти господа? Господи, да это же всем известные товарищи журналисты и агитаторы светлого будущего для народов Росси, для которых экономика была делом простым: отбираешь наработанное народом и делишь по своему уразумению.
Понятно, что такой экономике не нужна высшая математика, хватит и арифметики, в которой к тому же дважды два не всегда четыре, а бывает и пять. Этой «арифметикой» и было разрушено самое могучее государство Мира – Россия. а вовсе не усилиями мирового Империализма, о котором талдычили коммунистические вожди и их бонзы, а усилиями «родной» коммунистической Партии в лице В.Ленина, Л.Троцкого, И. Сталина, Н Бухарина, Ф. Дзержинского, Г. Каменева, Л Берии, В.Молотова, А. Микояна, К.Ворошилова, Л.Кагановича, А.Жданова, Г.Маленкова, М.Суслова, Н.Хрущёва и далее такие же по списку последующие составы ЦК КПСС и его Политбюро со своими Генсеками и Первыми секретарями.
Не они ли эти граждане в своей масс плохо или малообразованные, духовно посредственные люди, с трусливой душою холуя приказывали расстреливать или соглашались вышвыривать граждан из страны как рухлядь лишь за то, что те имели всего лишь свой взгляд на происходящее в России? И заграничная бедственная жизнь истиной элиты России, а не каких-то вороватых прохиндеев с фальшивыми дипломами «учёных» и прочего жулья имя которым во все времена было одно – чернь, была ей спасением. Потому что ещё были тысячи расстрелянных и закопанных в сибирскую мерзлоту, печорские и Магаданские болота или в Бутовские рвы Москвы. А сколько их было в концлагерях ГУЛАГа, то ведомо лишь господу Богу, да песцам, которые за колючей проволокой лагерей кормились мёртвой человечиной, а в городе имени Ленина кровь казнённых сливалась по канализационной трубе прямо в Фонтанку, окрашивая воду реки в алый цвет, Видимо, там, работала уже не гильотина, а бензопила!
И эта власть, и её политическая синекура, насилием принуждая народ к бесправию и холуйству, изолируя его от цивилизованного мира, обеспечивала себе лично коммунистическое благосостояние ценою столетнего отставания России от остального Мира.
Даже в умирающем от голода и холода блокадном Ленинграде она, эта шлёндра, иначе не скажешь, не отказывала себе в ресторанных деликатесах в виде очень калорийной чёрной икры, пирожных и аппетитных тёплых булочках, копчёной колбасе и прочего, доставляемых ей в термосах из Москвы самолётами с огромным риском для военных пилотов. Нынче уже всемирно известен её ресторанный разблюдаж четырёх разового питания в умирающем не Петербурге, что не могло бы случится, а именно в Ленинграде. Имени человека, для которого умные люди, интеллигенция, являлась просто говном, а весь российский народ был просто « массой» пригодной для реализации его бредовой идеи – Всемирного коммунизма…
А где гарантия тому, что пришедшая новая власть на смену Советской для своей безопасности тем или иным способом, ради своего спокойствия, не содействует дальнейшей эмиграции остатков наиболее активного и талантливого населения в страны Европы и Америки? Я пока не вижу!
Поэтому, повешенный на стальной удавке как символ большевизма палач Дзержинский, олицетворяет лишь «любовь» той части народа, которая ещё не утратила веру в замену диктатуры Советской власти, на демократическую, существующую не на словах и бумаге, а на деле.
И потом, Мадлен, в какой стране Мира сама власть нещадно уничтожала своего же кормильца ; крестьянина? В какой? Может, сторонники Кромвеля в Англии или вожди Великой французской революции? Или хунта генерала Франко, или тот же Гитлер, когда отправлялись вооруженные отряды, которые грабили крестьян, для того чтобы они скорее передохли, а если они этому грабежу сопротивлялись, то их расстреливали или травили газами? Нет, этого у них не было, но, то было у нас, ; в России.
Во время Гражданской войны в Испании, которую начал Франко, погибло около миллиона испанцев. Такая утрата для любого цивилизованного государства трагедия, но только не для большевиков. Для них это так себе мелочёвка, как я уже помянул по приказу Ленина исполненным Дзержинским в компании с членом ЦК Партии Землячкой-Розенфельд и любителем кровавых мистерий венгерским коммунистом Белой Куном в одночасье смахнули с лика Земли миллион пленённых казаков хлебопашцев с их семьями.
Народ Испании до сих пор не может простить своему Каудильо миллион погибших. Зато русский народ, если и слыхивал о своих 60 миллионах, то в его памяти и душе так ничего и не о село. Подумаешь, ; каких-то 33% погибших от рук большевиков? Не подумаешь! Эти проценты превратили обескровленный народ из Нации в обычное безразличное население, которое становится хорошей средой для процветания в нём любой диктатуры, хоть самого змея Горыныча, то бишь душегубов типа Ленина ; Сталина с его почитателями. Не случайно Советская власть от своего возникновения и до самоликвидации смертельно боялась своего народа. И если, не дай Бог, она будет вновь возрождаться, то её боязнь, при виде болтающегося в стальной петле скульптуры Дзержинского, может стать уже паранойей, что будет гибельным для народа и страны. Даже тогда, когда народ требовал всего лишь исполнения узаконенных Советской властью гражданских прав, то она, на примере народного восстания Кронштадта, с трусливой жестокостью его кроваво подавляла. Это не единственный пример того, когда она защищает свои личные привилегия над народом и страною, повторив подобное расстрелом из пулемётов уже мирной демонстрации трудящихся Новочеркасска уже в 1962 году.
Да что тут говорить! Примером необъяснимого коллективного прогрессирующего маразма Политбюро КПСС уже на изломе Советского Союза, ничтожнейшим в сравнении с убийствами миллионов граждан, явилась её «благородная» борьба с народным пьянством. Не путём создания условий нормального человеческого бытия, когда в выпивке нет потребности, а как всегда ; уничтожение пьянства путём нещадной ликвидации в стране виноградников, элитные сорта которых создавались многими поколениями селекционеров!
И так у вождей Советской власти происходило наперекосяк во всём. Как говорится: им что мир, что война, им всё по фигу, ведь за приступы её паранойи платил и платит своими жизнями не они или их дети, а народ, а ему тоже, видимо, по фигу, пока не припечёт, а тогда уже не приведи Боже!
Вот глядишь на них ; с виду вроде люди: две руки, две ноги, питаются и отдыхают лучше некуда, сморкаются, по радио издают какие-то обнадёживающие звуки радости и лишь вопрос, ; а где голова-то? Невольно вспомнишь губернаторов из бессмертного произведения Салтыкова – Щедрина «История одного города».
А теперь, с открытостью мира и доступности его соблазнов, новая власть во имя личной благодати, может отказаться даже от субтильных коммунистических догматов, касающихся всеобщего бесплатного здравоохранения и образования, по сути, даже бесплатного коммунального жилья и отдыха трудящихся.
Вот только своеволие и бесконтрольность в законодательстве, которое окажется в их руках, может привести к невиданному доселе «законному» казнокрадству, лихоимству, распродаже природных богатств земли и её самой, даже морских территорий, исконно принадлежащих российскому государству.
Ты спросишь, какая может появиться новая власть из обломков Советской, если семьдесят лет страною управляли большевистские вожди? Понятно какая, власть, – коррумпированная и вороватая до мозга костей. Мы же помним уровень коррупции и воровства в Среднеазиатских республиках. С какого бодуна, ей быть озабоченной проблемами своей страны и его народа, если ей и так хорошо? Зачем ей вкалывать, если это можно ничего не делать, а только болтать на эту тему, используя в хвост и в гриву телевиденье, продажных журналистов и радио?
Конечно события, начавшиеся с поражения ГКЧП 22 августа 1991 года в Москве, можно воспринять как зарю новой эры, как прелюдию неизбежного распада Советского Союза, с надеждой, что порядки беззаконий власти больше никогда не вернутся в Россию. Хотя этого может и не быть. Нет сомнений, то, что сегодня происходит с Россией это лишь результат руководства малограмотных большевиков, у которых был и остался губительный недостаток: прежде чем что-то сделать, они как люди малокультурные, никогда не задумывались над тем, а что будет потом?
Так для увеличения хлопковых посевов в Средней Азии, воду рек Амударьи и Сырдарьи, которые миллионы лет питали Аральское море это бирюзовое око, обращенное во Вселённую, их воду стали отводить в пустыни на хлопковые поля. Хватило всего лишь пятьдесят лет, чтобы осушить его до уровня солёного болота, в растворе которого неотвратимо погибает всё живое, а это и обилие рыбных запасов и смышлёные тюлени. Результат – ни хлопка, ни рыбы, ни воды. Зато в близкой перспективе азиатские ветры будут из рукотворной гигантской солонки засаливать плодородные российские чернозёмы.
Это произошло в Среднеазиатских республиках, а что стало с матушкой Волгой? Что Советская власть, строя на ней чудовищные равнинные платины-отстойники, с тухлой водою, зарастающие ядовитыми сине-зелёными водорослями, заливая плодородные пашни, думала, что будет потом? Думала о сохранение драгоценных рыбных богатств и их разнообразия? Да не хреана она никогда ни о чём не думала! Видимо, как всегда не чем было думать.
А строительство ядовитого для всякой природы Бумажного Целлюлозного Комбината на берегу озера Байкал, хранителя планетарного запаса чистейшей воды, продута более ценного, чем все богатства и блага мир вместе с его бриллиантами и золотом, ибо без неё не может быть жизни на планете?
А создание по дешевке на Урале хранилища отходов атомной промышленности, которое от перегрева так рвануло, что заразила огромную территорию полезной земли радиацией? О чём после этого думала власть? Да не о чём, старалась помалкивать. А ведь следовало подумать, ведь это стало предтечей Чернобыльской трагедии для славянских народов. Произошло то, что должно было произойти, как результат «экономного» строительства АЭС без учёта возможных аварий.
И это лишь малый перечень её губительных задумок не только для народов России, но и для всего человечества, ибо Советский Союз существовал не один на планете, как бы он это не декларировал с помощью своего герба страны. Поэтому опубликование мартиролога результатов владения Советской властью природой России, как бы это было не горько, он необходим в качестве охранного документа во благо не только страны, но и всего Мира.
А какие мысли ее посещали, когда она «выжигала» вокруг себя всё, что определяется умом, трудолюбием, честностью, совестью на поколения вперёд?
Карлос замолчал, как бы устав от перечисления дел совершённых большевиками, из которых ничего путного не получилось
; А тогда, что дальше? ; растерянно спросила Мадлен.
; Что может сделать безгласный народ, который почти столетие покорно простоял на семи ветрах в очередях, где за хлебом, где за подаянием, где за калошами, а где на пересылках? Народ, который по своему беспамятству и активной пропаганде власти, всё ещё выискивает в делах Ленина – Сталина что-то благостное, чего не было и не может быть по определению в природе душегубов, и сопротивляется ликвидации их памятников? А такое духовное беспамятство уже трагедия страны. Да это и понятно, если для государственной власти жизнь гражданина была лишь частью некой безликой «народной массы», которой она распоряжалась хуже, чем работорговец своими рабами, потому что она была ни чья.
Наверное, следует особо указать и на «Ахиллесову пяту», большевистской диктатуры, которая принципиально отличается от других тоже деспотических: ; она не приемлет, как я тебе уже сказал, рядом с собою умных людей, инстинктивно понимая их опасность для своего незаконного существования.
Большевики, придя в 1917 году к власти, поняли, ; если для диалога с политическими противниками они будут распускать свои нюни, как это допускалось при царе – батюшке, им не удержать власть над народами России
Действительно, за политическую деятельность царское правительство высылала патентованных революционеров в сибирские дали. Но непременно, с денежным содержанием, обеспечивающим им пропитание и жильё на уровне местного населения. При этом сохранив им общением с книгами, газетами, почтой. Понятно, что при этом их родня ближняя и дальняя, в отличие от грядущей большевистской диктатуры, не была репрессирована. Дети по-прежнему учились в гимназиях, и даже мать Владимира Ленина, у которой старший сын Александр Ульянов поднял руку на императора, не была лишена генеральской пенсии по умершему мужу. Даже сохранилось за ней именьице, за счёт которого Ленин неплохо существовал в иммиграции. Такова была царская деспотия в отношении своих политических противников. Что от них требовалось? Да ничего, сидите тихо и не рыпайтесь! Можете на досуге увлекаться как Ленин охотой, шахматами, флиртовать с дамами, сочинять философские трактаты, дискутировать на политические темы, о том какой счастливый Мир вы построите на планете Земля и в России, в частности, только дай вам власть. Понятно, что им не сиделось на этой «каторге», с которой за время своей ссылке без особого труда можно было неоднократно сбегать.
Большевики, придя к власти, знали по своему опыту, что подобноё слюнтяйство к своим политически оппонентам, как заявил Ленин, будет для большевиков «смерти подобно», поэтому для её сохранения они применили насилие на уровне паранойи под названием «Диктатура пролетариата», даже ещё не понимая, как это может аукнется на их личной судьбе и судьбе самого могущественного в 1913 году государства мира, России.
Отсюда идут корни кровавого остервенения к интеллигенции со стороны большевиков, возглавляемым лично Лениным., в которой он видел не политических противников, с их демократическими и экономическими идеям, а заклятых врагов его диктатуры. Поэтому он именовал этих «хлюпиков говном, от которого следует освобождаться с помощью расстрелов и изгнания из страны», натравливая на неё обманутое бесправное, малограмотное и люмпенизированное население.
Понятно, когда большевики получили над народом абсолютную власть, они своих политических оппонентов тотчас пересажали за колючую проволоку в холод и голод промороженных бараков, с двух разовой едой из баланды и работой на лесоповале, в рудниках и приисках до упада под конвоем ражих чекистов. Я навсегда запомнил один из лозунгов великого душегуба Владимира Ленина: «Диктатура означает ; примите это раз и навсегда к сведению ; неограниченную, опирающуюся на силу, а не на закон, власть!
Так юрист-самоучка, вождь Всемирного пролетариата и великий «гуманист» планеты Земля Ленин, шастая с ружьишком на охоте в Шушенском, в своей гениальной голове уже замыслил первый крупный концлагерь в каменоломнях Соловецкого острова. Эту идею его ученик и душегуб Сталин разовьёт до полного уголовного абсурда, организовав в стране производства с помощью рабов ; ГУЛАГА.
Теперь ГУЛАГ как родимое пятно навсегда останется в памяти человечества Эверестом злодеяний совершённых большевизмом над народами России.
Так что у нормального гражданина нет вопроса, охранять памятники людоедам, тысячами расставленных по всей Руси великой или их демонтировать. Но один экземпляр убийцам своего народа и их приспешникам следует оставлять в музее «История Большевизма и Советской власти». Под каждым поместить две табличке. На одной, слева, его добрые дела, если они были, на другой, справа, те преступления, которые он совершил.
И всякий, посетивший этот музей пусть сам убедится в том, как обещанная большевиками народам дорога в коммунистический Рай превращалась дорогой в Ад.
Это очень важно для человечества, ибо никто, даже сам господь Бог, существующий в трёх лицах, не может исключать появления идей родственных нацистскому, большевистскому, или иному типа фашизма. И теперь, потеряв под руководством большевиков 33% лучших своих граждан, бывшая великая Россия 1913 года превратилась в конце ХХ веке в рядовое государство, но с большим имперским гонором и с очень малым населением для такой огромной территории, где к тому же треть её составляет вечная мерзлота.
Сегодня, страна характеризуется бедным населением, отсталым сельским хозяйством и технологическим производством, безобразным здравоохранением, дряхлеющим образованием и отсталой от цивилизованного Мира наукой. Это уже не компенсируется ни случайными успехами в ракетостроении, ни количеством накопленного атомного и прочего оружия, и даже былыми спорадическими космическими достижениями
Причина хронического отставания Советского Союза от стран Европы и Америки всем понятна, – это сохранение любой ценой экономической и политической системы государственного типа, которая не способна стимулировать развитие науки и соответственно современных производств, что приводит экономику страны к её катастрофической изоляции от всемирного технологического и социального прогресса.
Но что любопытно: для объяснения народу причин нараставших из года в год в стране экономических трудностей власть всегда указывала только на происки враждебного Запада и злобной Америки и её Госдепом, правда, непонятно, а на хрена им это нужно?
 Винит всех кроме себя любимой, для острастки вдалбливая в сознание народа, что кругом только враги, а значит, готовь себя к войне. Далее уже под сурдинку подразумеваются «пушки вместо масла!». Отныне, это будет считаться фундаментом патриотизма, по аналогии с призывами бывшей нацисткой Германии, для которой в предвоенные годы врагами были Франция и Англия.
Так что власть, которую на глазах всего Мира, москвичи сбросили под откос Истории, как изгаженный железнодорожный вагон, в котором они ехали все эти восемьдесят лет, не вернёт им из могил тех, кто мог бы сегодня поднять страну из феодальной спячки и развернуть её экономику в будущее. Для этого достаточно посмотреть на сонные физиономии депутатов Думы последних созывов.
Большевики, по утлости своего разума, полагали, что им всё доступно и дозволено, а потому и распоряжались народом как безликой массой, как травой, которую косить, не перекосить.
Повторю ещё раз: десятилетия её бесконтрольного владычества над народом с использованием государственной лжи и обмана, немыслимого по жестокости физического принуждения к своей морали, с не проходящей нуждою, беспросветной бедностью и бесправием, полностью отторгли у народа инициативу и стремление к познанию Истории своей страны причин её трагедий и значения своих побед. Наконец, своей доблести и беззаветной преданности родине, а вовсе не власти с её вождями душегубами, которые, если и поминаются им, то, как говорится, не к столу будет сказано.
Даже если представить, что всю советскую партократию с её плутократией за последующие месяцы народу удастся снести на свалку как памятник Дзержинскому, то кто заполнит образовавшуюся пустоту? Где разумные граждане, а не ражие политические клоуны и их вороватые холуи, озабоченные нуждами очень бедного народа богатейшей стране Мира? Те, которые способны заниматься организацией гражданского общества и его экономикой в собственной стране, а не переустройством Мира, в котором ей ещё только предстоит завоевать авторитет сильного, миролюбивого и дружественного государства?
Где они, если коммунистическая власть, ради своей сохранности, старательно и беспощадно уничтожала или изгоняла их на поколения вперёд?
Если за 70 лет её владычества осуществилась 33%-ная интеллектуальная стерилизация российского народа, а это, возможно, уже не исправимый генетический уровень. А те, немногие, что случайно ещё остались недобитыми, позже могут быть физически изолированы, чтобы не мозолили глаза новой власти своими советами и критикой их показушной заботой о стране и сотнями тысяч будут вынуждены покидать родину.
Так будут создаваться идеальные условия для расцвета оголтелого воровства самой власти, коррупции и бесправия гражданина перед законом.
– А что теперь никого не будет? ; растерянно спросила Мадлен.
; Почему? Будут. Только образующаяся на наших глазах новая демократическая власть, пожалуй, слишком слаба, чтобы противиться обломкам чугунной феодальной системы при создании совремённой капиталистической экономики. Ведь пока не обсуждается даже вопрос о проведении перлюстрации государственного аппарата. Даже не запрещена КПСС, как преступная антинародная организация. А раз так, то к власти придут те же самые прихлебатели и выкормыши КПСС из Райкомов ; Обкомов, а это редакторы печатных органов партии и его Политбюро, активисты Комсомола, ловкие и самые осведомлённые о финансах страны и её экономики, сотрудники КГБ и МВД. Молодые и средних лет, хищные, как правило, малообразованные, порою с поддельными научными дипломами докторов наук, но стерильные от всех моральных принципов. Как нищие духом, жадные только до денег и благодати под свои задницы и задницы своей родни.
При несостоявшейся в стране перлюстрации они все тайные поборники реставрации Советской власти и всех её «прелестей» всемирно известных не только по произведению Александра Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ».
Теперь, когда перед ними распахнуться границы России, и они увидят не утлый мир страны Советов, страны постоянного дефицита во всём, даже в воде и воздухе, а блистательный мир достатка и роскоши, созданные за столетие экономикой капитализма, тогда и потянутся их руки к тому добру в своей стране, которое было до них создано и накоплено неимоверными трудами граждан России.
Тогда из силовых структур развалившегося государства могут, объявиться никому не известные новые «хозяева». Они будут создавать законы, по которым национальные богатства, как и всю землю России, теперь будут с какого-то бодуна, считать своей собственностью. Создателей этих богатств, живущих на этой земле, будут именовать безвольным, равнодушным к своей судьбе быдлом, пригодным лишь для обеспечения им красивой жизни, не в задрипапнном государстве как Россия, а в странах, обустроенных для достойной жизни…
; Дело в том, Мадлен, – продолжил Карлос,– что народ, каким бы умным и рачительным не был, ничего не может сам строить. ; Для этого нужны, как писал в своих трудах русский философ Иван Ильин, люди хотя бы среднего ума, но высочайшего уровни совести и бескорыстия. Даже на таком минимуме Россия, как безмерно богатая страна Мира, могла бы за зримое время сравняться не только по количеству атомных бомб, в ущерб благосостоянию народа, но и по экономическому потенциалу с развитыми странами Европы и даже с Америкой.
; А какое по твоему мнению, воспитание могло быть у деятелей Советской власти? ; поинтересовалась Мадлен.
; Высшее, пролетарское, ; с усмешкой ответил Карлос. ;А что касается патриотизма, как ты знаешь, о котором талдычила всю свою жизнь власть в качестве важного фактора защиты своего существования, то он у неё формировался не на заботе о благосостоянии народа, а на враждебной зависти к благополучным странам. Но там гордость граждан за свою страну понятна: это доступная, а часто современная бесплатная медицина и образование, пенсионная система, гарантирующая трудящемуся человеку не нищету, а достойную жизнь, исполнение законов, охрана не наворованной, а заработанной своим трудом собственности.
А для начала, надо хотя бы не разбазаривать по Миру народные деньги, чиновноё ворьё сажать в тюрьмы с полной конфискацией наворованного и «честно» заработанного, в том числе и «оприходованного» их близкой и дальней роднёю, как это делалось в Испании при режиме генерала Франко и как это происходит в современном мире. А не ограничиваться, как плевком в лицо народу, «правосудием», когда за ворованные миллионы и миллиарды рублей государственные преступники будут отделываться десятилетним условным наказанием, а то и амнистированием за счёт ордена – бляхи, причём без конфискации наворованного, что, возможно, происходит согласно учению «гуманиста» Ленина: «Да он мерзавец, но он наш мерзавец!»
И потом, какой может быть патриотизм у граждан, к примеру, живущих в бездорожье провинции, даже не в какой там карельской Чупе, а в подмосковной деревеньке рядом Серпуховом, вроде Еськиной, на которую тридцать лет у Советской власти не хватает электричества? Представляю, как «уютно» в метельную зимнюю пору её жителям при керосиновой лампе узнавать из телевизора, работающим на батарейках, о выдающихся космических успехах страны под руководством мудрой КПСС. Когда десятилетия газ из России уходит в тёплую, уютную для жизни человека Европу, минуя многие дома жителей провинции России. А она не тёплая страна, у неё более трети  территории вечная мерзлота, которая, как нарочно, даже помечена белой полосой на её государственном флаге.
А потом, какой может быть патриотизм у верующих, если церковь, вроде бы независимый от государства экономический субъект, с его тайной финансовой поддержки  власти будет процветать, а школы и медучреждения в городах провинции систематически закрываться? На сегодняшний день к нашему удивлению количество церквей превысило число школ. Разве это нормально для светского государства, на словах претендующего на первенство в научных открытиях и космических путешествиях? Думаю, более чем нет!
Члены Политбюро КПСС и их высшие партийные «патриоты» всегда талдычили народу о важности патриотизма, вот только почему-то их дети и уже внуки, а теперь и правнуки Сталина, Хрущёва, Жданова, Маленкова Андропова и других высших и не высших чиновников, конечно, не без помощи «патриотов» родителей, давно переселились кто во враждебную Англию, кто в злобную Америку, Австрию, Швейцарию или Германию. Они даже стали их гражданами. А, стало быть, патриотизм, как считает власть, это удел народа- быдла, проживающего в городах и селениях вроде Еськино? Так что ли?
Действительно, на хрена чадам руководителей страны Советов и её синекуре, всю жизнь муздыкаться в такой задрипанной и очень неуютной, на их взгляд, стране как Россия. Пусть даже за пятиметровым забором в мини замке своего поместья с обширным подворьем, включающим шубо хранилище, дом для прислуги, бассейн и прочее, способное приютить человек пятьдесят гостей, а может и более, прибывших на Мерседесах и Бентли в гости. То ли дело благоустроенные капиталистические страны.
 Да и переселились их отпрыски туда не по таланту или каким-то творческим особенностям, а всего лишь за счёт немалых деньг их родителей. Так что патриоты посёлка Еськино, в качестве анекдота, могут слать привет «патриотам» России, проживающими во вражеской  Англии или в злобной Америке. Его можно отправлять даже без адреса. Например, будет достаточно одной фамилии: «США, Сергею Никитовичу Хрущёву» Тамошняя почта этих «патриотов» знает всех наперечёт и найдёт любого без труда. Там все патриоты России находятся на учёте.
Организующейся «демократическая», в кавычках, власть без проведения десоветизации не претерпела морального изменения, в главном осталось советским. Но есть важное отличие: теперь она ни кем и ничем не ограничена бесконтрольным распоряжением национальными финансами и природными богатствами страны, принадлежащими по закону человеческого бытия на планете Земля только народу страны, а вовсе не её политической шолупони.
Иными словами, теперь сама власть будет, как во времена Императоров времён феодализма, раздавать национальные богатства  по своему усмотрению персонам без учёта их способностей, а лишь за преданность, назначая их миллионерами и миллиардерами и разрешая этим чиновникам зарплату в день, кому 2 миллиона рублей, кому 8 и более с учётом ленинского принципа: «да, правительственный чиновник может, оказаться вором, но он наш вор!».
В условиях ХХ и близкого ХХI века это будет медленно текущей катастрофой. Потому что такая политическая конструкция Временщиков обязательно приведёт к деградации экономики и соответственно к обнищанию послушного населения, в перспективе с неприятными последствиями для самой власти. Глупо полагаться, что Россия перед Историей человечества в этом случае будет иметь какие-то преференции. Увы, этого не будет.
События, приведшие к падению Советской власти, наглядно показали, не только неспособность, но и нежелание власти интегрироваться в современную мировую экономическую систему. Для этого ей не хватило гибкости ума, привыкшего лишь к простому решению сложных государственных проблем, только с помощью методов ВЧК, ГПУ, НКВД, КГБ, а они примитивны: это запрещение, беззаконие и насилие. Причём, проблемы часто решаются на основе арифметики, в которой, постулировано, что дважды два не всегда четыре, а может быть три и даже пять.
Чтобы России оказаться на обочине мирового экономического и социального прогресса ума много не надо. Достаточно сермяжного чекисткого образования, чтобы вновь восстановить диктатуру поломанного скелета Советской власти. Затем, под предлогом мнимого величия, рассориться со странами капиталистического мира, откуда могут поступать не только новые научные знания, но и технологии и даже военные.
Потом, опутав, страну колючей проволокой, заткнуть рот критиканам власти, а при случае их изолировать, а то и уничтожать, при этом оставаясь, как бы ни при чём
После чего соответствующая организация приступит к изысканию в стране «врагов народа». Для этого наиболее подходящим контингентом традиционно для Советской власти опять окажется интеллигенция и учёные.
Потом можно вернуть выездные визы, принудительную покупку акций государственных займов, восстановить профилактику принудительного «лечения» критиканов  власти в Институтах психиатрии. Потом у фермеров, под тем или иным предлогом, будет отбираться земля. С помощью «холдингов» будет ликвидироваться частная торговля и любое предпринимательство и много чего другого необходимого для реанимации дегенеративной Советской власти.
Наконец, уже как апофеоз страны, «встающей» из дерьма, появятся уличные портреты передовиков производств и памятники Героям «капиталистического труда», и непременно транспаранты со стандартными призывами к объединению трудящихся всего мира в борьбе с Империализмом, за Мир во всём мире. Может такое случиться? Думаю, что может и даже очень!
Хотелось бы думать, хотя это и глупо, что «пролетариат», создавая большевистскую диктатуру для построения коммунистического общества на Земле, лишь по трагическому заблуждению «коммунистических романтиков», оказался в ГУЛАГе с его баландой и смертями, а народы России были лишь случайно обильно политы бедностью и кровью. Если это так, то в происходящих событиях 1991 года не должно быть даже намёков на возвращения народа в прошлые тенета советской диктатуры фашистского типа. Оно просто немыслимо для разумного человека, поколения которого по полной программе уже нахлебалось её чудовищными беззакониями, уничтожением миллионов её граждан и очередями к полупустыми или пустым полкам магазинов.
По сути, российское государство было инфицирована болезней в лице коммунистической диктатуры с её преступной шестой статьёю Конституции, о руководящей роли КПСС, которая, тормозя жизненные процессы страны, спустя семьдесят лет и привела сама себя к ликвидации.
И теперь глядя, на то, что происходит в России, можно надеяться, что российский народ, наконец, выйдет из своего тухлого уже скоро столетнего исторического загона бедности и бесправия на светлую дорогу всемирного прогресса.
Но если этого не случится, тогда придётся признать, что Большевизм он же, Советская власть это раковая опухолью, метастазы которой год за годом будут истощать страну.
Интересно из первых рук узнать, что понимает образующаяся современная Кремлёвская власть под понятием «независимость»?
Независимость от всемирной модернизации промышленного производства, бесплатного здравоохранения и качественного образования, а заодно и от науки? От жилищных проблем граждан?
От модернизации и развития сельского хозяйства? И это на фоне возрастающей эмиграции граждан России в страны Европы, Америки, которая теперь измеряется сотнями тысяч самого активного, самого грамотного населения страны, которое, видимо, новая власть намерена с лихвою поменять на безграмотных и  бесправных чернорабочих из Средней Азии?
Может оказаться, что новой власти будет дешевле строить патриотизм и его «скрепы» на ненависти к странам более удачливым в экономике, а не на заботе о своём народе, где ей положено трудиться в «поте лица своего», а не только получать огромные миллионные зарплаты за свою безграмотность и при этом ещё безопасно обворовывать казну и народ.
И не случится ли так, что власть вместо того, чтобы сплачивать народ на решение важнейших национальных задач, а это проблемы домостроения, образования, здравоохранения, науки, создание современного сельского хозяйства, обеспечивающее продуктовую и оборонную независимость страны, будет пытаться объединять его вокруг «продуктивной» идеи ; страха войны? Но если это случится, то это будет уже за гранью добра и зла.
Только умалишённые могут рискнуть задеть Россию под завязочку наполненную атомными бомбами, и это Кремлёвская власть со своим «чемоданчиком» знает. Поэтому, заткнув народу рот, власти будет легко спекулировать на возможной агрессии. Ибо к её услугам могут появиться и телевизионные программы, со стряпанные угодливыми и продажными лгунами корреспондентами, которые по латыни можно именовать «Бовиста липердонами», а по народному «бздюхами», и другие приёмы дезинформации и агитации. А вот заниматься развитием национальной конкурентной экономики, обеспечивающей каждодневное улучшение жизни народа, ей будет не по уму. То ли дело не создавать, а только покупать, а то и воровать, благо народ терпелив и молчалив. Для такой экономики, да с узаконенным бесконтрольным воровством много ума не понадобится.
Современной России будут требоваться на руководящие экономические должности не чекисты с посредственными, а того и с плохими знаниями не только экономики современного мира, но и методов, включающих всемирный технологический и научный прогресс. Поэтому формируемый Кремлёвской властью анти европейский и анти американский курс неизбежно приведёт Россию к ещё большему экономическому отставанию, которое может перерасти в катастрофу и для самой власти. Тем более, нужно знать и помнить, что Россия превратилась в великую державу, лишь, после того как стала частью Европы, а вовсе не Азии, а тем более Китая.
Совремённое упоминание ею к месту и не к месту, что у России могут быть только два друга это армия и флот созвучно лишь с временами феодализма российских императоров, когда-то сотрясавших Европу. Но те времена минули в лету. А спекуляция на этих вымыслах сегодняшних пугливых дурачков может указывать на одно: новая российская власть продолжит следовать советской военной доктрине. Тупо воспринимая окружающий её Мир, лишь с примитивной позиции былой военной силы восемнадцатого века, а не с позиции разума, гибкости мышления и создания благополучия своему народу, для которого только тогда страна станет частью его души. Поэтому ей следует направить свои усилия на создание дружественных отношений с экономически развитыми странами, что только усиливают главенство армии и флота.
И вот что интересно, стоит только чиновнику «доверенному» Президенту оказаться там, где много денег, не неважно какому, ; министру ли обороны или сельского хозяйства, как тотчас организуется в свой карман миллионное, а то и миллиардное воровство.
Понятно, будущим Президентам с советским мышлением сподручнее заниматься не экономикой страны, ликвидацией государственного ворья, а бряцанием атомными запасами перед носом соседей. Хотя, войдя в единую мировую экономическую систему, экономика России не только освободилась от многих присущих ей проблем феодального типа, но и включилась бы в русло мирового научного и технологического прогресса – единственного источника будущего благополучия любой страны. Мира.
Но вместо этого новая российская власть может продолжить на своём  «бездорожье» искать свой путь экономического развития. Точнее право на своё феодальное существование в современном Мире, которое уже невозможен по определению, когда она в роли «бычка» с 2% ВВП пробует, на смех всем, бодаться хотя бы с «дубом» европейских стран с 45% ВВП, не говоря уж о ВВП США и даже « дружеского» Китая
Из такого «бодания», в лучшем случае, возникнет только «мирное сосуществование», с возможным переходом в «войну холодную», результатом которой советский народ уже нахлебался, как говорится, по самую маковку.
А вот цивилизованным странам Мира, в отличие от России, в научном, технологическом и экономическом плане от этого «бодания» ни жарко, ни холодно. Они проживут и без России. Им не надо ни кого догонять, ни кого перегонять. Зато в России, как жило в бедности и глухого бездорожья сельское население со своей безработицей и пьянством, так и будет жить. А это ни много, ни мало больше трети населения страны.
Результат очевиден: современная капиталистическая система при всех её недостатках, тем не менее, способна к совершенствованию. В своих лучших вариантах иллюстрируется реальными социалистическими успехами не только в ряде европейских государств и Северной Америки, но уже и странами Юго-восточной Азии, от которой советская Россия, даже при забубенном оптимизме уже отстаёт на десятилетия. А это бесплатное высшее образование и здравоохранение, и многое другое, а о проблемах жилья или губительном бездорожье и речи нет.
; А как же тогда с особой духовностью России, о которой дённо и нощно трубит российское телевиденье? ; решила уточнить Мадлен и даже лукаво улыбнулась
; Если власть выдаёт за особую «духовность» последствия того душевного надрыва, который столетия копился в народе от беспросветной бедности, крепостнического рабского угнетения и кровавого насилия, то провались пропадом такая духовность вместе с её пропагандистами любого типа, с их идейными «скрепами», основанными на модернизированном крепостничестве.
Моё мнение такое: каждый народ имеет свою духовность, и она зависит не от болтовни власти о ней, а от его бытия, которое им создаётся, прежде всего, на основе своих способностей и природного богатства своей страны. Она в каждом государстве разная, но главных только две ; это духовность свободных людей и духовность рабов. Так что у всякой власти всегда есть выбор.
На виду всего Мира, власть самой большой страны планеты, обладающей огромными природными ресурсами и финансовыми средствами, за последние десятилетия спокойной жизни не удосужилась поднять на достойной уровень жизнь своих граждан. Недаром, окружающий Россию Мир после этого с пренебрежительно улыбкой, воспринимает не только её «духовность», но и попытки этой «духовности» учить другие народы Мира уму разуму.
Власть с тупым упорством, с помощью не очень умственно нормальных чиновников проводит  пристраивание, якобы для лучшего, среднего и высшего образования.
Начинает смешивать между собою многие важные Институты страны, подгоняя их задачи под своё убогое мышление бухгалтеров и счетоводов. Не исключено, что однажды Академию Наук России превратят в хозяйственно-производственную единицу под руководством, Бог весть кем остепенённых крайне очень посредственных чиновников, опять же с интеллектом колхозных счетоводов или бывших сотрудников КГБ
На глазах народа промышленные производства и целые заводы демонтируются, заброшено сельское хозяйство, порушено среднее, техническое и высшее образование, ликвидируется качество медицины и обеспечение жильём рядовых граждан, которые зарабатывают средства своим трудом, а не финансовыми махинациями и воровством. История нам сообщает, что человечество, как биологическая субстанция на планете Земля, развивается не по законам надуманных ворьём или жуликами, а по законам социальной биологии, которые в отличие от политических сентенций не меняются, а потому рано или поздно, ворованное тем или иным способом, непременно будет народу возвращено.
Я имею в виду намечающееся властью узаконенное Президентом чудовищное разграбление национальных богатств, с помощью так называемых «Залоговых аукционов», после которой богатства страны, созданные потом и кровью многих поколениями граждан, могут оказаться в руках не более 1% населения. Всё это по «закону» распределиться между ворами-чиновниками государственной власти, её плутократией, состоящей из вонючего букета синекуры и камарильи, придворной клики, влияющей на государственные дела в интересах личной выгоды. Иными словами может быть создан капитализм самой примитивной и отвратительной формы – олигархический, который в отличие от капитализма миллиардеров типа Генри Форда, династии Рокфеллеров и им подобным, неспособен создавать экономическое величие и богатства своей страны и нации, а только расхищать накопленное народом.
; А почему будущие российские миллиардеры на твой взгляд будут не соответствовать, к примеру, миллиардерам США? – спросила Мадлен.
; Потому, что те лично перемазанные нефтью и копотью вагранок своими руками и умом были нацеленные не на воровство, а на создание не только личного благополучия, но и своей страны. Они не требовали у власти денег на покрытие своих экономических промашек. Для них Америка была их родиной, а не только местом создания капитала. Они богатея, работали на свою страну, а олигархический капитализм России заставит народ работать на него.
А кто такие сегодняшние российские «создатели» экономического нефтяного, газового и прочих богатств государства? Да хрен знает кто они! Может сотрудники из КГБ или МВД. Обычные малокомпетентные в области промышленности и экономики назначенцы власти ; сегодня одни, завтра другие. Если в их деятельности будут миллиардные промашки, за которые Рокфеллер или тот же Генри Форд тотчас бы их выгнал, а то и посадил бы в тюрьму, этим власть поможет за счёт средств народа. Они же свои, а потому их экономические миллиардные «промашки» власть компенсирует, не за счёт их персональных миллиардных бонусов. Они неприкосновенны ни при какой погоде, ибо в России ещё живы ленинские экономические принципы: «кухарка может руководить страною», «да, он мерзавец, что своровал миллиарды рублей, но он наш мерзавец». А потому финансовую дыру, в бюджете страны возникшую по их малограмотности или разгильдяйству, а то и воровству заткнут с помощью «Пенсионного фонда» полунищих трудящихся.
Поэтому даже не нужно гадать ; народ помалкивает, но помнит этот грабёж. Придёт время и он отберёт ворованное. Это я повторяю на заметку потомкам грабителей, чтобы потом не хныкали, ; всё будет по закону граждан, которые создавали национальные богатства для своей страны, а не для доморощенных грабителей.
Назначенные властью персоны на «расстрельные» должности будущих миллиардеров, будут напоминать скорее липирдонов грибов-дждевиков или по народному «бздюх»,о которых я тебе уже сказал , Наступил на такую «бздюху» и она воспарится коричневым облачком спелых спор и нет больше «бздюхи».
Подобные джентльмены, прогуливаясь по палубам своих яхт стоимостью в миллионы долларов и обсуждающие приятные перспективы будущих яхтингов, по своей умственной сущности, морали и своим желаниям являются обычными российскими липирдонами ХХI века и не более того.
Не исключено, что и новая власть будет, вдалбливать в сознание народа, что народ ещё не дорос до понимания происходящих в Мире событий. Что он, в отличие от неё, необразован. Может, путать белое с чёрным, а чёрное с белым. А вот она, власть, хотя народ и знает, что она и воровата, и подловата, и злобновата ему объяснит, кто его враги. Что такое Госдеп США и объединенная Европа с её НАТО, как правильно дышать и куда идти, что смотреть, что читать, и что видеть, и кого ненавидеть, что слушать, и главное кто его враги.
Это может и так, если власть опирается на интеллект дворовых гопников и политических люмпенов и прочих липирдонов. На «народные» массы из серии «что прикажете», особенно, если им за это заплатят. На публику, которая никогда ни чему не училась и не хотела учиться и которая никогда ничего путного не создала и не может создать кроме смуты на подобие 1917 года обрушившего страну.
Иными словами, власть на словах вещает народу о его духовности свободного человека, а на деле считает его своим рабом. И если он, не дай Бог, в чём-то проявит не рабскую покорность, то новая власть, на манер советской власти может ему впарить отсидку от «двушечки» до «десяточки». А то и вообще убрать с белого света, чтобы не мозолил ей глаза, как говорилось и говорится в кабинетах Гестапо и оживающей Лубянки, которая как была такой и осталась, ; «человека нет и проблем нет!»
А, что касаться претензий новой «демократической» власти на своё «геополитическое величие», то ей и её предшественникам господам коммунистам, любителям экономических фантазий и праздничных феерий, можно ответить так: без научного и технологического развития страны, а оно включает современное бесплатное среднее и высшее образование, которое уже похерено современной властью за минувшее десятилетия, такого величия не бывает. Ленин, истреблявший интеллигенцию и её родственников, бывает, Сталин с «Гулагом», Катынью и Бутовским полигоном в Москве и уничтожавших учёных бывает, а вот «геополитического величия», увы, не бывает.
А потому господам, исповедующим заповеди своих вождей ; душегубов и их поклонникам, пора понять, что реализацию «геополитического величия» России в ХХ и ХХI веке большевики, грубо говоря, просрали в незабвенном для Истории человечества 1917 году. Этого они достигли с помощью Гражданской войны, кровавой диктатуры и таких же экономических экспериментов. Возродить его невозможно. Тем более с помощью вранья. сотрясения военными Парадами брусчатки Красной площади в Москве и прочей дорогостоящей показухой, чём-то уже похожей на «дружественную» Советской власти Северную Корею.
Пока вы куролесили со своими «праведниками» чекистами в Гражданской войне, лютовали террорами, голодоморами и прочими людоедскими экспериментами в виде ГУЛАГа и бессмысленных войн, поезд Времени ушёл, а оно, господа коммунисты, невозвратимо.
;А нужно ли на словах народам России это «геополитическое величие», если, допустить, что они обладатели огромных земельных угодий? ; перебила Карлоса Мадлен. ; Стране самодостаточной по своим природным богатствам? Допустим, государству с обеспеченным и далеко не глупым народом, работящим, душевно щедрым и хорошо защищённым своей армией и оружием от политической и другой шпаны?
Предположим, страной, в которой власть в первую очередь заботится сначала о благосостоянии своего народа, а лишь потом о народах на других континентах планеты? Государством, с которым приятно иметь дружеские отношения и знать, что оно никогда не посягнёт ни на ближних, ни на дальних соседей на примере Польши, Финляндии, Чехословакии, Венгрии, Афганистана или тех же Прибалтийских народов, граждан которых Советская власть в своё время как скот увозила в сибирские и казахские дали? Я думаю, что тогда люди Мира будут уважительно произносить её имя. И на хрен им это фальшивое «геополитическое» величие. Этот словесный блуд бывшей Кремлёвской знати с её плутократией, которым она размахивала как жупелом на страх другим странам всего лишь ради личного самосохранения. Лживо представляя миролюбивый народ России в качестве опасного соседа, чего нет в его природе.
Спроси любого гражданина, что для него важнее – благополучие его семьи или, в ущерб этому ; создание в глазах Мира величия страны времён испанских королей, и ты знаешь, каким будет ответ нормального человека, а не чиновника или замордованного государственной пропагандой психа.
Но Советская власть с 1917 года по день её падения вбивала в сознание народа, что его задача служить государству точнее её территории, хотя сама власть с помощью очередного политического прохиндея грузинской национальности, не спросив разрешения народа, неизвестно за что отдала США огромную, самую рыбную часть акваторию в районе пролива Беринга, куда российским сейнерам теперь вход запрещён.
Всему Миру давно известно, что власть должна служить своим гражданам, а не граждане ей. Так утверждено и в Конституции России. Из этого и произрастает в душе народа чувство патриотизма, когда власть служит гражданам, а не своим, часто преступным делам, за счёт благополучия и жизней народа. Когда это нарушается, тогда головы королей скатываются в корзину гильотины, а памятники «Дзержинским» зависают в лучах прожекторов перед миллионным сборищем народа.
– Всё так – ответил Карлос. – Но ты забываешь, что образующаяся ныне новая российская власть, сформировывается на основе, не люстрированной советской бюрократии, а это принципиально. При полученной ею от власти вседозволенности перед ней могут открыться такие горизонты узаконенного воровства, который Мир, за минувшие столетия, ещё не видывал.
К тому же в этом революционном кураже народ пока ещё не осознал самого главного: ; коммунистическую инфекцию, в основе которой лежит не только разрушение гражданского общества, морали и прочего, что на руку власти и врагам России, но и воровской чекистский принцип «отобрать, поделить и здравствовать». И пока он жив в сознании народа Советской власти ещё не «кердык».
Вот на это надеются почитатели Сталина и Дзержинского, в руках которых, ещё много чего имеется против взбунтовавшегося не то народа, не то населения, а может уже и публики.
; А что имеется? ; поинтересовалась Мадлен.
; Хотя бы его доверчивость, патологическая терпеливость, наконец, его беспамятство о своей многострадальной судьбе и нежелания ей интересоваться и помнить, по причине своей очень короткой полувековой жизни. Ведь он даже не пытается осознать, что так бедно жить в богатейшей стране Мира, где власть безотчётно и преступно по всему миру разбазаривает народное достояние в угоду своим заморочкам налево ; направо, уже не только стыдно, но и нетерпимо…
Допускаю, что, по понятной причине, она до сих пор не считает нужным знать, сколько же миллионов граждан погибло в Великую Отечественную Войну. Но тоже происходит, когда она безвозвратно, ни весть за что списывает чудовищные миллиардные долги и кредиты странам, в то время как её народ уже семьдесят лет не может выбраться из острейшего бесквартирья, плохого здравоохранения и образования в Мире. В мировом реестре университетов даже витринный МГУ мается, где-то между 80 и 160 местом. А в каком убогом состоянии находится обеспечение российской Академия Наук?
Вот недавний пример паскудного равнодушия властей к судьбам её граждан. В одном крестьянском хозяйстве Ивановской области, кажется, в селе «Михалково» проруха вышла. Ситуация обязала крестьян взять банковский кредит на восстановление своего нищего хозяйств, да облапошились, то ли по своей неграмотности, а может кто в этом помог. А рассчитаться за кредит нечем, разве что своей бедностью. Согласен, плохо получилось. Но почему в этой катастрофе не помочь хозяйству с возвращением кредита, если власть, не стесняясь, на глазах своих граждан, безотчётно прощает миллиардные не рублёвые, а долларовые долги многим странам Мира, у которых нефти под ногами, хоть утопись, а не тверской или владимирский суглинок? Это что ; справедливо? Списываются миллиардные долларовые долги не только Египту, Ираку, Сирии, Кубе, и другим странам. Вопрос: за какие такие дела такая расточительная щедрость, часто сомнительным режимам? А каков результат такой помощи? Может, кто расскажет о них? Государственная тайна? Об этом народу не сообщается. Зачем? Он же для неё всего лишь быдло, и ему не положено на эту тему хрюкать! А потому на своё бедное крестьянское хозяйство не нашлось нескольких миллионов не долларов, а лишь рублей. А это была лишь стоимость одного «Феррари» за 14 миллионов рублей или «Бентли» под жирные задницы чиновников средней руки. А потому хочется власти сказать:
 «Господа! Эти крестьяне не пришельцы, это наш народ! И кто же дал вам право так издеваться над ним? Может быть Европа со злобной Америкой с её Госдепом? А может всё проще: сама Кремлёвская власть? Тогда получается, что это право, по недоразумению, он дал вам сам, господа, или вы обманом и силой у него отобрали? А раз так, может быть, уже настаёт пора указать на дверь толстожопым «иностранцам» с паспортами двойного ; тройного гражданства, разъезжающих по России в «Мерседесах», «Бентли», а их детки на «Феррари», порою давя людей? Отправить туда, где в офшора хранятся ворованные у народа капиталы, где в европейских столицах живут их семьи в обретённых шикарных квартирах, виллах и дворцах, где ими на «трудовые сбережения» скуплены тысячах гектар земли? И тогда, наконец, двинется российское сельское хозяйство, как и всё остальное в стране с места, да так, что редиску не нужно будет привозить с берегов Средиземного моря, а картошку из Египта?».
; Яркий эмоциональный пример, ничего не скажешь, ; с улыбкой заметила Мадлен. – Откуда ты это узнал?
; Случайно по московской станции «Эхо Москвы».
; Вся сложность создания новой власти, Мадлен, ; продолжил Карлос, пропустив её комментарий, ; заключена в самом нашем народе. Как показал результат большевистского эксперимента, если его отгородить колючей проволокой от остального Мира и семьдесят лет, а это четыре, а то и пять поколений людей, с утра до ночи вдалбливать в их сознание под страхом насилия, что лучше Советской власти в Мире ничего нет, а капиталистический мир гнилой и антинародный, а Ленин и Сталин это вовсе не людоеды, а добрые дедушки и любители детишек, родителей которых они убивали голодом или расстреливали, то всё равно будет много обездоленных, униженных и малограмотных граждан, которые будут искать этим душегубам оправдания, когда историческое, когда человеческое.
Особенно клёво это получается у бывших сотрудников Райкомов и Обкомов, до которых, к сожалению, прости меня Господь, не дотянулась рука любимых ими диктаторов-душегубов. Вот тогда бы их родня не шаталась бы по улицам с их портретами под красными знамёнами.
В этом и состоит духовная трагедия в первую очередь русского народа. У него ведь нет другой родины, кроме той, что именуется Россией. Всё это может указывать только одно: русский народ очень болен. Отсюда его духовное равнодушие к себе и судьбе своих детей. Отсюда физическая расхристанность, вандализм, пьянство, наркомания, воровство, полное презрение к человеческой жизни, безразличие к качеству своего труда на всех уровнях и даже к уничтожению Природы, в которой он живёт сам. И самое преступное случиться, когда новая власть решит излечивать его от этой духовной болезни не с помощью улучшения его жизни за счёт энергичной модернизации экономики, а с помощью церковного звона.
; Ну, уж в это я не поверю, Карлос. С какой это стати?! Власть сама себя хочет закопать что ли? ; спросила Мадлен.
; К сожалению, может оказаться, что власть, которая придёт ей на смену в силу своего невысокого интеллекта опять будет желателен народ, который прошёл, и дальше будет проходить умственную и духовную дебилизацию. Это будет достигаться с помощью специфического упрощения до примитивного среднего и высшего образования и государственной лжи через телевиденье, радио, печать и даже искусство с помощью, как я сказал, своих «липердонов» или проще. Малограмотному гражданину легче внушать, что новоявленные вожди, якобы растоптавшие идеологию и методы советского Социализма, есть скопище энергичных очень умных, честных, бескорыстных, ужасно совестливых и озабоченных проблемами народа людей. А что касается одной из составляющих духовную суть русского народа ; Православия, то её Клир, понесший от рук большевиков чудовищные утраты, как я вижу, до сих пор не желает объяснить своим прихожанам причину этой трагедии, трагедии Православной Веры в России, будто ничего этого не было. Просто было тяжёлое сновидение и всё. Где очевидцы? А их уже нет!
Если Православная церковь в будущем хочет хотя бы отчасти быть духовным наставником российского народа, в его устремлении к правде и любви ко всему живому, то она обязана документально объяснить своей пастве, почему народ, многие столетия исповедовавший учение Христа от дня первого своей жизни, до дня последнего, хватило одного 1918 года, чтобы своих пастырей и духовных учителей отправить на Голгофу. До основания разрушать храмы, сжигать иконы, вышвыривать из могил прах своих святых, сажать священников на кол или замораживать водой на морозе.
Такое честное объяснение будет покаянием русской Православной церкви перед многострадальным русским народом, который в минувших веках своим трудом. обеспечивал ей не безбедное существование. Или она считает, что ей не в чем каяться?
Ты спросишь, за что? Отвечу: Клир Православной церкви на протяжение веков не всегда оказывался защитником своего народа от власть имущих, а бывал и прислугой ненавистной народу царской власти. А раз так, то под нож большевизма и пошли без разбора православные пастыри.
А чем теснее Церковь припадает к власти, тем будет меньше её влияния на души мирян, тем больше соблазна Церкви сползти к фарисейству, стяжательству и обслуживанию власти и её безобразий, а не паствы, лишь на словах демонстрируя ей свою приверженность учению Христа. Чтобы это понять, не надо даже оканчивать Духовную академию в Сергиевом ; Посаде.
Надо знать, что на Руси народ всегда поклонялись не попам, а Вере, сдобренной обильной внешней атрибутикой.
Как-то я обнаружил в работах русского философа Николая Бердяева следующую мысль: «Церковь должна возвышаться над царством кесаря и не приспосабливаться к власть имущим и конформизм в религиозной жизни не допустим». Только в этом случае она не погрязнет в роскоши, алчности и разврате. По-моему яснее ясного, но, кажется, Клир этому ныне не следует, рассчитывая на подачки от государства.
; Мысли желанные для души мирянина, но боюсь, ты прав, что современный Клир не согласится с этим, ; ответила Мадлен с улыбкой.
; Посмотрим. Ещё не вечер. Верить хочется в лучшее, а что касается новой власти, то если у кормила всё же окажутся бывшие советские ныне «верующие» функционеры в качестве заразных обломков советской системы, то вместо реформ, необходимых народу он может получить, лишь шиш с маслом, в виде невыполненных обещаний. Их исполнение опять будет планироваться, как всегда, годами очередных трёхлеток и пятилеток. Так что «живите и радуйтесь, нам не жалко», так в древности по такому случаю изрёк римский чиновник и знаменитый лирический поэт старина Овидий
Возможно, я циничен в оценке будущих достижений новой власти. Рад был бы ошибиться, но надо помнить, что эти новоявленные «демократического» пошиба вожди в основном выученики с «Лубянки» с их синекурой и присными с малолетства питались благодатным «молоком» незабвенной для них КПСС, фундаментом которой всегда была безграмотность и некомпетентность, которую всегда заменяла преданность.
Не окажется ли, что и власть новых правителей России, в защиту которой народ строил баррикады около Белого дома, ложился под танки и был готов умереть за святое слово «Свобода», жаждет лишь право на личное благополучие и обогащение, причём задарма?
; Ведь в утлых мозгах большевиков и её вождей Ленина и Троцкого с их камарильей, ; продолжил Карлос, ; кроме идеи Всемирной революции, топливом которой была чуждая им Россия, ничего другого не было. Как показало время, даже коммунистический лозунг «Пролетарии всех стран соединяйтесь» для трудящихся всего Мира, по крайней мере, его цивилизованной части, оказался пустышкой. А результат от деятельности этих «фантастов» таков: на сегодня граждане России в богатейшей по своим природным богатствам стране Мира, живут значительно беднее и хуже чем в странах, которые на фоне России просто нищенки. Вот это, Мадлен, и есть фундамент национальной идеи, который спрятан властью с глаз народа и хранится за семью печатями. Вместо неё на его голову сыплют лишь мусор болтовни на эту тему: «свобода лучше не свободы», «главное духовность», какие-то «скрепы», «была бы страна родная», «денег нет но, вы держитесь», а что касается человека его недлительного существование в забытой Богом стране, то хрен с ним «бабы ещё на рожают». Получается, что не государство в найме у народа, а народ у государства и при этом орава её «лучших» представителей власти получает свою месячную зарплату измеряемую пятитысячными купюрами в килограммах. Это, конечно, патология, но в соответствии с законами Орды!
И понятно, почему: воссоздание современной, достойной уважения экономики страны, в которой не может быть бедности, требует от власти неотложной и очень тяжёлой умственной работы, а не разглагольствования о каких-то помехах вроде Госдепа США и хромого НАТО. Если у власти на это не хватает ума и энергии, про деньги речи нет, в России они есть, тогда пусть не считает себя незаменимой и убирается к чёртовой матери со своих тёплых насиженных мест. Разве не так?
Скажу больше: а не случится ли так, что, осмелев от вседозволенности, эта власть начнёт издавать законы, по которым государственный чиновник казнокрад и ворюга, зато свой «в доску», будет считаться уважаемым и неподсудным гражданином России? Более того, она будет прятать его от народа за спиной продажной прокурорской и судейской системы, а всякое возмущение этой мерзостью будет рассматриваться властью как мятеж против основ государства, с вытекающими отсюда последствиями насилия над гражданами?
Есть и ещё одна проблема, о которой я уже упомянул, созданная большевиками в России: чудовищная демографическая пропасть, как из неё выбираться народу, то ведомо только Богу.
; Но ведь пока ещё осталось сто сорок миллионов, разве это мало?!; спросила Мадлен
; Смотря для чего. Если копать каналы, с помощью заключённых, перегораживать равнинные реки плотинами, топя плодородные земли, прокладывать нефтяные и газовые трубы через тундру и пустыни, вырубать леса, выгребать из шахт ценное минеральное сырьё и даже воду и всё это на продажу, и только на продажу может и хватит. Но, чтобы сохраниться народу как интеллектуальной Нации, подчёркиваю интеллектуальной, а не кастой послушных рабов XXI века, этого мало. А если учесть, что на сегодня церквей в стране в больше чем больниц, а школ столько сколько церквей. Что в школах отменена «Астрономия», а потому и Планетарий вроде теперь не к чему, и не удивительно, что уже появляются граждане, которые уверены, что Солнце и вся Вселенная вращается вокруг Земли, то куда дальше?
А если добавить возможную международную изоляцию страны, ради сохранения вертикали будущей власти, путём дешёвого хвастовства и вранья о своём могуществе, то и совсем будет хорошо, правда, до поры до времени.
 Понятно почему, новая власть формируется по ленинскому принципу ; и «кухарка может править государством», тогда Академией Наук России, и в правду, могут командовать никому не известные, хрен знает, кем назначенные чиновники. Ни ухом, ни рылом не способные отличить Науку от использования рутинных научных методов для решения хозяйственных задач, то есть производства, которое может давать прибыль, но никогда ничего не сделает нового. А цивилизацию двигают только научные открытия. Поэтому у новой власти сельское хозяйство страны может, возглавить какая ни какая, но своя «в доску» вороватая мадам, с образованием прораба или директора продуктового рынка. Медициной станет управлять бухгалтер средней руки, а министром обороны, например, назначить не чистым на руку специалиста по таможенному надзору или торговлей мебелью и так далее по списку. Тогда граждан такой страны ждут большие огорчения. Это вроде нарушения Второго закона термодинамики, о котором бравые чекисты, в силу своего образования, слыхом не слыхивали. Согласно которому нельзя построить Вечный двигатель, хоть тресни, хоть заведи в стране нового Сталина с Лениным, с их синекурой и присными вроде палача Берии и ему подобных холуёв.
Но, исходя из аксиомы, что всякая власть диктаторов преемственна в главном, в своей защите и своего обогащения, даже на уровне патологической жадности, то развитие российской экономики может не состояться. Такой может оказаться цена жадности, так называемой, управляемой клептократии, то есть воровской, взращённой на ядовитом навозе Коммунистической партии России…
; Я что-то не пойму, ты говоришь о каком-то абсолютно беспомощном народе ; инвалиде, из которого мы родом? ; вопросила Мадлен, несколько обескураженная столь огорчительным пассажем мужа. ; Так ведь не может быть. Обязательно должны в народе ожить какие-то потаённые силы, способные организовать и сплотить его ради лучшего будущего. А потом, разве у Советской власти не было светлых сторон в её руководстве?
; Это ты серьёзно, ; с улыбкой спросил Мадлен Карлос.
; Не очень, но интересно твоё мнение.
; Тебе ответить честно? И это после того как за время своего существования она угробила десятки миллионов своих граждан?
Карлос грустно улыбнулся и, желая закончить эту печальную статистику, вдруг почувствовал, как к нему, будто эхом донеслись с далёких берегов родины его мамы, образы людей, наполнявшие его жизнь человеческим величием.
Может быть они, эти гладиаторы последнего боя за свою страну, оставили ему тайну национальной Идеи? И тогда, кто-то стоящий за его спиною или ему так показалось, спросил:
«Так ты ищешь её для вдрызг замученного народа? Какая она может быть у него, которого более века приучали к безысходной бедности, истязая непомерными муками и налогами на всех уровнях его бытия?
Если из 180 миллионов россиян 1913 года в сумме погубили более 60 миллионов или около 33 % населения. Много это или мало?
Впервые в мире Советская власть, не ведая того, экспериментально доказала, что происходит с Нацией, когда селективно выбивается 33% её активных граждан. При этом, как показало время, качественно нарушился умственный, интеллектуальный, этический и духовный склад Нации, которым Россия, при всех недостатках феодальной власти обладала до 1917 года.
Если подобное соотносить с Китаем, в котором за такое же время от жестокой коммунистической диктатуры погибло порядка 40 миллионов человек, то относительно одного миллиарда 350 миллионов его жителей, это лишь 3%. населения.
Можно согласиться, что при самой изуверской интеллектуальной селекции народа, три процента погибших граждан не могут оказать существенного влияния на основные параметры характера китайской нации, как её интеллектуального, трудового, этического, так и национального характера, что она сегодня и демонстрирует своим дальнейшим устойчивым экономическим развитием, превращаясь в отличии от Советского Союза во вторую великую держава Мира, оставив его далеко позади себя.
А вот узколобое мышление малограмотного российского большевизма воспринимало и воспринимает Нацию только в виде некой однородной массы, вроде глины, как нечто не изменяемое и всегда воспроизводимое, что не верно.
Есть параметры, которые характеризуют народ как Нацию, они включают такие понятия как интеллект народа, его трудовую и психологическую энергию, стремление к самовыражению и независимости, выработанную столетиями его существования.
В случае с трагедией российского народа, когда его гибель составляет около 33%, да ещё с использованием селекции под интеллектуальный и духовный мир необразованной коммунистической диктатуры, то есть раба или холуя, то происходит необратимая утеря основных элементов Нации, и она распадается на безвольное, равнодушное ко всему население. Его уже ничего не трогает ему даже лень отделять жизненную правду от государственной лжи, оно действительно превращается в некую бесформенную массу, у которой нет претензий ни к власти, ни к своему бытию и беспросветному будущему, а потому власть может из неё, лепить, что ей угодно.
Например, может организовать на ровно месте войну, либо у себя под боком или у чёрта на куличиках, или отправить население облагораживать на семи ветрах пустыни, где раз в три года бывают дожди, или рыть котлованы, а на равнине устраивать чудовищные водохранилища, уничтожающие плодородные пашни или высушивать моря.
33% уничтожение большевиками российской нации, которая столетия формировалась в условиях естественного развития общечеловеческой цивилизации, её необратимо обрушило. Почему необратимо? На это отвечает такая наука как генетика ХХ век, которую диктатура советской власти уничтожала огнём и мечом в сознании российских граждан.
Вот примитивный, но наглядный пример. В одной из горных республик, назовём её Таджикистаном, овцеводство было горным. Овцы ходили по горам и питались той растительностью, которая не была для них ядовитой, Руководители советской власти полагала, что чем больше в горах животных, тем лучше для экономики. Но не прошло и двадцати лет интенсивной эксплуатации пастбищ, как выяснилось, что растения съедобные для животных ими исчерпаны и единственный путь восстановления горных пастбищ посадка их по склонам гор, но это уже невозможна даже с помощью вертолётов. Эти полезные травы появились в этих горах до ледникового периода и сохранялись сотни тысяч лет в этом ареале природы вплоть до указаний КПСС, когда неразумная интенсификация скармливания их уничтожила…
Таким же способом произошла гибель бирюзового ока Средней Азии ; Аральского моря, которое теперь необратимо превращается в солёное болото. Эта рукотворная катастрофа произошла по причине неразумного использования для орошения воды Амударьи и Сырдарьи. Человеком был необратимо нарушен баланс между поступлением воды в море и её испарением. Иными словами, это море, богатое рыбой, где жили даже тюлени, которое существовало миллионы лет, а вот большевикам хватило 70, чтобы оно стало огромной солёной лужей.
Тоже происходит и с человеческой популяцией, существования которой характеризуется неизменяемым генетическим многообразием, которое в своей основе не может определяться лишь воспитанием. И когда умных и с подручных к делам граждан власть истребила под корень вместе с их роднёю, как опасный элемент для своего режима, то теперь вынуждена опираться, грубо говоря, на неполноценный, а иногда и дефектный человеческий контингент. Например, для реализации миллиардных космических программ власть, как анекдот, вынуждена назначать в качестве погоняла журналиста с респектабельными холуями недоучек, вороватых приспособленцев, а то и воров. И хотя этот журналист ни бум-бум в этом деле, зато преданный своему хозяину надёжный холуй, никогда не скажет: «Господин Президент! Спасибо вам за доверие, к сожалению, это не моя специальность. Но я убежден, что в России ещё не перевелись «Королёвы» и им подобные специалисты, но чтобы их найти, надо перестать бояться умных, деловых граждан. Поручать подобное дела стоимостью в миллиарды рублей народных денег журналистам, выходцам из института Международных Отношений или бухгалтерам, в том числе сотрудникам КГБ, согласитесь, это глупо».
Факт на лицо: для российской власти главное преданность холуя, а не его знания. Если власть ему скажет, что отныне дважды два пять, холуй согласится. Наиболее «преданные» до поры до времени ей рискнут возразить, что дважды два не четыре, а семь и будут, возможно, ею вознаграждены!
Людоедский большевистский эксперимент показал, что если в 1913 году Китай был заброшенной, отсталой страной, нашпигованной бандами хунхузов, окутанной дымом опиума, страной доступной для грабежа всякой международной швалью, то Россия, напротив, в это время была первой державой Мира
А теперь сравним, какое воздействие оказали эти демографические проценты на российскую Державу 1917года и на нищий разорённый грабителями Китай,
После 70 лет руководства Великой державой коммунистической диктатурой, в результате которого погибло 33 % самого деятельного, самого талантливого, самого культурного слоя народа, экономика, Россия впала в стагнацию. Не секрет, что в международном реестре экономик стран Мира она сегодня находится на низком уровне.
Зато, Китаю, в котором коммунистическая диктатура уничтожила лишь 3 % самого умного самого грамотного, самого деятельного населения, не помешало, за эти же годы не только выбираться из непролазной нищеты, но стать высокотехнологичной второй державой Мира, к которому российская власть теперь обращается с поклоном за финансовой и умственной помощью.
Такой экономический обвал Советского Союза случился не по вине США или европейских стран или ещё кого, которые, между прочим, не раз в трудные годы оказывали ему помощь. Виною этому была изуверская политика душегубов, закопавших в могилы миллионы своего населения, которая и превратила великую российскую нацию в заурядное государство, пока ещё с огромной территорией, которую уже столетие не желает обиходить, пологая «авось и так проживём». Зато, какое у власти гипертрофированное самомнением о своём «особом» историческом назначении и величие на планете Земля, за счёт царского прошлого, которое систематически уже столетие вымывалось из сознания народа.
Поэтому новой российской власти следует принять к исполнению как мессию, как постулат Александра Солженицына, который своим телом и душою искупался в российской планетарной трагедии человечества, организованной коммунистической диктатурой, что на сегодня и на далёкие будущие годы нет, не может быть более важной задачи, чем сбережение жизни граждан России. С надеждой, возродить из российского народа Нацию и вернуть ей былое величие миролюбивой страны Мира.
Без этого не надо много времени, чтобы Россия как цивилизация, распавшись на куски и, утеряв культурную роль русского языка в мировой цивилизации, может исчезнуть даже политическихс карт Мира.
И когда сегодняшняя власть продолжает талдычить о русском духе, о патриотизме, о каких то, «скрепах», при этом, нахально рассорившись со всем Миром, начинает бряцать к месту и не к месту своим не всегда качественным оружием, устраивать военные феерии на глазах всего мира, и в тоже время своими «экономическими» методами рушить в стране здравоохранение, образование, науку, а заодно и социальное обеспечение её граждан, у здравомыслящих людей это вызывает оторопь.
Российская власть, надувая свои упитанные щёки, вдалбливает в сознание народа, что Мир без России не обойдётся. Это самоуверенная глупость! Ещё как обойдётся. У него всё есть, даже сотни тысяч грамотного и талантливого населения, постоянно прибывающего из России по вине самой власти.


Сегодняшняя государственная власть со своею устаревшей и стагнирующей экономикой может себя презентовать в качестве одной из великих держав мира, лишь в глазах малообразованной или замусоренной лживой пропагандой публики. Но, обладая оружием исключительной мощности как защитой от любителей разбоя, и, не раздувая щёки, от былой исключительности, ещё может успеть стать среди стран Мира экономически сильной, миролюбивой и уважаемой страною. Это путь надежды на лучшие времена. Второй путь существования страны состоит в превращение её в резервацию для реставрированной советской власти, с которой странам Мира придётся ухо держать востро, и цена этих отношений будет ни в пользу народа России..
Что касается выбора, то сейчас он лишь формально в руках народа, который на данный момент превратился из Нации в затюканное население, давно утратившее ощущение своей значимости в стране, а потому его финал будет ясен.
 Выбирать будет не народ, а власть, которая чиновникам, приближенные к ней, на фоне бедного населения страны одним назначает зарплату в день два миллион, кому все шесть, а кому и восемь! Не пугайтесь, я не оговорился. Это значит новые «хозяева» проникли в сокровище Али-Бабы пока ещё не могут нажраться российским богатством до рвоты.
; Так ты полагаешь, что у народного сознания нет никакой идеи о своём будущем? ; спросила Мадлен
; А какая может быть Идея у народа, которого холодного, голодного, без квартирного от рождения и до самой смерти, власть кормила только обещаниями и водкой, заранее зная, что она их никогда не исполнит?
Какая может быть Идея у народа, у которого малограмотная власть, обладая воистину планетарными природными богатствами, в отличие от других стран, за последние шестьдесят лет мирной жизни не решила для него ни одной из трёх главных жизненных проблем ; доступного жилья, обретения современного бесплатного здравоохранения, образования и науки. При этом год за годом, хронически отставая в своём научном, технологическом и экономическом развитии в результате самоизоляции от цивилизованного мира. Нужно обладать очень ограниченным умом полагая, что мощь государства зависит только от наличия атомных бомб. Увы, она зависит, прежде всего, от интеллекта нации, образования и уровня науки.
Одна нация, в частности США, может разъезжать по Луне или, запустив 35 лет назад в космос спутник «Вояджер», который, покинув Солнечную систему, продолжает посылать на Землю информацию о Вселенной. Другая, Россия, разогнав своих учёных по всему миру, до сих пор никак не справится с проблемами сельского хозяйства, бездорожьем даже в Московской области и чудовищным воровством. Полагаю, что убрать воров, власти не позволяет отсутствие у неё совести.
; Какая совесть? ; не поняла Мадлен.
; Воровской.
Сегодня народ победитель живёт значительно хуже, чем побеждённый в кровопролитной Второй мировой войне её бывший враг – народ Германии, а она по природным богатствам в сравнении с Россией страна совсем небогатая.
Но Советскую власть не смущал и не смущает этот абсурд, и понятно почему:: для неё народ просто молчаливое долготерпеливое быдло с грустными глазами овцы или барана, продукт идеологической «баранизации» с помощью своих «липирдонов» или по-народному «бздюх» из телевизора.
; А кто такие липердоны, которые ты всё время употребляешь? ; поинтересовалась Мадлен и её губ коснулась усмешка.
; Так по латыни именуются грибы дождевики, появляющиеся в лесу в виде белых шариков разной величины от лесного ореха до пинг-понга ; Липердон бовиста , а по народному «бздюхи». Когда в них созреют споры, а ты наступишь на них ногой, они пыхают коричневой пылью своих спор.
И вот что интересно власть Германии, даже не располагая газо – нефтяными запасами как Россия, стремиться в угоду здоровью своего народа, отказывается от АЭС, потенциального, смертельно опасного радиоактивного источника для всего живого на Земле.
Всё сказанное подтверждает,; коммунистам, претендовавшим в 1917 году на руководство Россия, оказалась делом «не по Сеньке шапка»? Необъяснимо, как огромные экономические возможности России за время своей диктатуры в ХХ веке, извини за выражение, они просто просрали во благо свой заднице и нелепым фантазиям. Типа: построим счастливое общество свободных людей на планете Земля, где все ровны и счастливы, а в 1980 году осчастливить народы Советского Союза Коммунизмом. Напрасно советские вожди считали народ дурашкой, в голову которого можно было втюривать любую ахинею. Достаточно прослушать, как он под гармошку на гулянке отвечал на это частушкой.
 « У моей милашки в жопе
 разорвало клизму!
Призрак бродит по Европе,
 призрак Коммунизма»

Потом началась пропаганда: на тему: поможем народам Мира в их борьбе против Империализма, которая обошлась народам Советского Союза, миллиардами долларов. Как и следовало ожидать, они были растрачены на сомнительные режимы ни в честь, ни в славу. Итог: освободили от колониальной зависимости Африку? Догнали и перегнали Америку по сельскому хозяйству или возродили в Афганистане советские колхозы ; совхозы? Освободили? Перегнали? Возродили? Да нет, только ещё больше отстали от цивилизованного Мира, хотя в 1913 году «неграмотная», «лапотная» Россия была самой богатой страною Мира, несмотря на немалые экономические и социальные трудности.
Ты спрашиваешь о светлых сторонах деятельности ЦК КПСС. Они были, как и наша с тобою молодость, только она их похерила в чудовищной демографической яме. Если бы было по другому, то Россия не зависела бы от американской и канадской пшеницы и технологий мира, и на стальной петле не болтались бы памятники «Дзержинским» и не рушились бы в бывших «братских» республиках монументы вождям большевизма и их приспешникам.
А что касается национальной Идеи для народа, то власть обошлась как всегда дешёвкой. На этот раз пытается силой убедить граждан, стоящих в очереди за визами для отбытия в другие страны, что самое главное это не человеческое благополучие, не проблемы образования своих детей, здравоохранение, наконец, достаток жилья, уже не говоря о свободе научного и художественного творчества, а патриотизм
Патриотизм это для народа, то есть для быдла. Для членов государственной власти любого уровня это понятие не существует. Их дети, внуки непременно отбывают на обучение в лучшие европейские и американские колледжи и Университеты, где эти чада российских «патриотов» от власти сначала получат современные знания, вид на жительство, а затем паспорт европейской страны. Так что на хрен им сдалась какая-то задрипанная неуютная для их жизни Россия, если у них весь мир на ладони – выбирай не хочу.
Так что «патриотизм» в устах Президентов и его холуёв, с точки зрения нормального человека лишь слюнявая пустышка.
Подобных идей, точнее вранья у КПСС было навалом, вроде Коммунизма 1980 году или каждому гражданину хотя бы по комнате в доме, а не в коммунальном бараке с сортиром на улице, а потому её фантазии никогда не воспринимались народом как программа к действию. А подобных идей у неё было за минувшие десятилетия столько, что она уже и сама в них давно запуталась. Один только Севера ; Запад страны раз пять планировали возродить из забвения и нищеты. Но воз и поныне там. Зато на «революционные» страны столько миллиардов долларов истрачено впустую, что жуть берёт, а потому мозги народу сподручнее морочить, проблемами лучшей жизни не в своей стране, а жизненными проблемами угнетённых  народов Африки и Южной Америки.
Какая может быть идея у народа, у которого право голоса фиктивно? А возможность его волеизъявления даже в виде Референдума или народных Собраний, да и простых одиночных пикетов со своими требованиями представлена как наглое надругательство титульной власти над ним. Хотя согласно Конституции власть принадлежит именно Народу, а вовсе не чиновной бюрократии во главе с выбранным им лично Президентом с его охранниками и персональной армией.
А, видя на телеэкране многие ражие физиономии депутатов, сидящих в дремоте в зале заседания, я всегда поражаюсь их выражению. В основном их только три: равнодушно сытое, мучительно борющееся со скукою или возбуждённо радостное как у орущих клоунов. Вот и вся палитра чувств высшей законодательной власти страны, которая лепит законы на посмешище всему Миру, а гражданам России во вред.
; Да ну тебя, ты опять шутишь! А я спрашиваю серьёзно, ; ответила она, однако, представив, эти личики, рассмеялась, добавив, ; ты имеешь в виду народное наблюдение «выражает то лицо, чем садятся на крыльцо»?
; Понимаешь Мадлен, ; продолжил Карлос, пропустив её прибаутку, ; Россия, в самом деле, уникальная страна не похожая ни на одно из современных цивилизованных государств. Но её самобытность всего лишь в её примитивной феодальной архаичности, прошито гнилою дратвой именуемой ленинизмом.
Несмотря на изначальные успехи в ХХ веке в космическом ракетостроение, достигнутые ценою бедности народа, в строительстве гигантских платин, ценою гибели плодородных земель и ещё кое в чём, при такой системе управления страною, нет надежды на иной путь её развития ев ХХI веке.
Она уже не одно столетие с удивительным постоянством воспроизводит свою феодальную конструкцию, где вертикальная власть представляет собою консерватизм, обвешенный как глистами, чрезмерным количеством вороватого чиновничества. Где человек является полу рабом и не может рассчитывать ни на закон, ни на справедливость его исполнения, ни на защиту от произвола власти, которая в его сознании существует как похабень.
Иными словами, в России народ принадлежит власти, а не власть народу. А это значит, что не далеко то время, когда от неё начнёт попахивать диктатурой, если кресло уполномоченного по правам человека займёт, займёт, например, мордатый генерал МВД. Куда уж больше.
В Европе и Америке феодализм давно остался в минувших веках. В России он по-прежнему жив и процветает от времён царя-батюшки Ивана Грозного с его опричниной до славных лет вождей и Генеральных секретарей в купе с их охранниками, свирепыми чекистами и кэгебешниками. Меняются лишь фанерные декорации этой конструкции и их оформление. И не исключено, что в голове новой власти, особый путь России мыслиться, также как обитание в дремучих тенетах феодализма, где её вертикалью будет всё тот же удобный для безответственной власти грабительский консерватизм. И я не удивлюсь, если эта нарождающаяся «новая» власть, во вред себе, но на зло всему технократическому Миру в наступающем ХХI веке настойчиво потянет страну во тьму очередной всемирной изоляции и построения некого церковного, то есть теократического феодального общества.
И это будет результатом несменяемости власти, которая в прежние времена определялась царским наследованием. В ХХ веке большевики, расстреляв императора Николая II вместе с его семьёй, утвердили свою феодальную вертикаль несменяемости власть, в лице пожизненных Вождей и Генсеков, отличие которых состояло лишь в их физическом обличии и в количестве потребляемого алкоголя.
; И как же это будет выглядеть? ; не поняла Мадлен.
; А вот так. Например, в Физико-Техническом Институте или там, где изучают строение Мироздания и космическую материю, пока факультативно, для расширения «культурного» уровня предложат студентам курс теологии,… конечно, с негласного согласия опять же власти, хотя по Конституции Россия только светское государство.
Или в школах, по настоятельной рекомендации церковного Клира пожелают ввести со второго по десятый класс изучение основ религиозной культуры за счёт уменьшения уроков по математике, физике, химии, биологии, истории, литературы и прочих дисциплинам, необходимых современному человеку, который ученикам станет растолковывать эту «культуру» батюшка в рясе.
Хотя со времён костров святой Инквизиции известно, что Церковь всегда была и будет противником расширения знаний человека о Мире и законах Природы. Она была и будет ярым противником права человека как на свободное осмысления самого себя, так и окружающего его Мира, что, между прочим, выгодно и формирующейся власти России. Поэтому во все времена Церковь вдалбливала в сознание человека, что он раб божий, подразумевая не Бога , власть! Но быть рабом это важно не только для Церкви, а, прежде всего, для власти, ибо у раба нет права выбора своей судьбы. Где-то я прочитал, «что симфония государства и церкви повышает управляемость народом», а потому не случайно Церковь, склонившись к плечу власти, подспудно внушить своей пастве, что власть и Вера это одно и то же. Но так мыслилось лишь в дремучих временах константинопольского Православия. Подобное уже не годится в ХХ веке, не говоря уже о XXI. Когда человек уже из космического телескопа «Хаббл» рассматривает во Вселенной рождение и гибель галактик, изучает её свойства и разъезжает километры по поверхности Луны на автомобиле. А американский спутник «Вояджер» вот уже 34 года, мчась в космическом пространстве, сообщает землянам, что видит. Он уже покинул Солнечную систему, улетая в безбрежный Космос с золотым диском, на котором от имени всего человечества запечатлены достижения землян, природа планеты с её звуками ветра, плеска воды, пением птиц, включая музыку Баха, Чайковского и многих других и много чего другого. А потому какое может быть возражение мыслям русского учёного, физиолога, лауреата Нобелевской премии Ивана Петровича Павлова, который утверждает «Да, человек не может жить без Веры, и моя Вера, это Вера в то, что счастье человечеству даст прогресс науки». Именно, такая Вера, пропитанная любовью к человеку, к поиску знаний и является ему опорой на путях его земной жизни.
Потом Карлос улыбнулся и сказал:
; Угадай, кому могут принадлежать эти строки:

«Я не люблю религии раба,
 Покорного от века и до века,   
И вера у меня в чудесное слаба,
Я только верю в знание и силу человека».

; Кто-нибудь из « Серебряного века»?
; Правильно! Это Сергей Есенин, из сборника его стихов издания 1927 года
Так, что когда личные финансовые интересы Церкви будут сливаться с личными интересами власти, то Вера, неспособная существовать без правды, совести и любви к человеку и всему живому, умирает как бы Клир не осыпал на глазах паствы себя и храмы золотом.
; А тогда, что должен понимать студент вуза под понятием «Вера» с большой буквы? Разве внешне она изменилась от времён первых византийских Первосвященников, с её понятием о вечной жизни и прочих чудесах? ; спросила его Мадлен
; Пока существуют чудеса, а Природа для человека всегда будет непознаваема, будет и Вера в них, а студент пусть сам решает остаться ему с Верой, что он раб божий или он, под стать свободному человеку, будет жить с Верой, в душе, о которой говорил академик Иван Павлов.
По мере просвещения человечества Церковь будет вынуждена приходить к пониманию, что её основная роль всё же не в прислуживание власти, а в поддержке человека с помощью Веры в благодать справедливого Мира живых. Так католическая церковь уже принесла своё покаяние за дела своей инквизиции в отношении Коперника, Галилея и сожженного Джордано Бруно. В конечном счёте, «Рай», о котором повествует Церковь это лишь плохая «калька» снятая с удивительного и прекрасного Мира под названием планета Земля, которую и должно любить и обихаживать человечество, и у Церкви в этой ипостаси есть обязанность быть всегда первой. Только, к сожалению, православный Клир в настоящее время слишком занят изысканием денег, даже ценою потери духовного авторитет в глазах своей паствы.
Власть, поражённая стяжательством и узаконенным казнокрадством, разрушающим экономику страны, может демонстрировать свою мнимую мощь с помощью затмевающей разум роскошью Олимпиад и Праздничных военных парадов под грохот военной бронетехники полагая, что народ, погрязший в своих заботах, ей поверит.
; Почему мнимую? ; удивилась Мадлен.
; Ты же знаешь, как за месяц до начала Великой Отечественной Войны в 1941 году на Красной площади тоже громыхал Первомайский парад частей Красной армии, а через три месяца фашистская мразь доползла до окраины Москвы. Правда, в этот момент произошло чудо: вместо «талантливых» маршалов типа бывшего рабочего К.Ворошилова и бравого конника С. Будёнова и других таких же, как они, оказался ещё мало кому известный комбриг Георгий Константинович Жуков. Потом были и другие подобные ему маршалы, с которыми народы России эти три месяца бездарного командования Советской властью потом отвоёвывали их у немцев четыре года по колено в крови.
Ты думаешь, российская власть сделала для себя выводы из национальной трагедии первых месяцев войны и вообще из войны?! Да хрена два! Нынешние генералы, с отличием окончившие Академии, из рук вон плохо изучали опыт Великой Отечественной Войны. Это показала война в Афганистане, в Чечне, в Цхинвале, и прочих военных событиях, таких как в Чехословакии, Венгрии, коли забыли, что в городах и горах танки бесполезны, а отправлять дорогущие бомбардировщики на бомбёжку без сопровождения истребителей, надо быть не генералами, а обычными липердонами в лампасах. А если что и осталось от времён Великой Отечественной Войны, то лишь на словах, а главное, либо уже уничтожено, либо хранится многие десятилетия под грифом «Секретно», чтобы народ России так и не узнал истинную цену людских потерь в Великой Отечественной Войне, самой страшной войны в Истории человечества под руководством коммунистической партии Советского Союза.
Сегодня на эту тему не надо ломать голову, достаточно поинтересоваться: кто сегодня в России министр обороны, чем занимаются его помощники и сколь ответственно имеет к этому вороватому контингенту очередной главнокомандующий. А потому, как я понимаю, в недалёком будущем за оборону страны можно не волноваться.
Однажды всё произойдёт тихо и спокойно. Мировой капитал с помощью российских люмпенизированных «родных» российских олигархов, с которыми повязана власть, мирным путём, преобразует Россию из страны в территорию под названием «Россия», где он будет обогащаться во благо своих стран. Потому что миллиардеры капиталистических государств работают на свои страны, и только в России, бредущей «своим путём древне Орды», народ трудится на своих миллиардеров и миллионеров.
Иными словами, сегодняшняя власть создаёт все условия для своей трансформации во власть не только космополитическую, но и компрадорскую, или, по простому, колониальную обсуждающей комфортность собственных персон с их яхтами, поместьями на лазурных берегах тёплых морей и океанов, приобретённых островов и многого другого за миллиарды долларов. Для них, как я сказал, страна Россия окончательно станет дойная коровой в лице российского народа, который будет им и их родне обеспечивает благодать.
 Этой черни, проживающей в приятных для неё странах, где она хранит и прячет наворованные и «заработанные» «тяжким» трудом «свои» капиталы даже в голову не приходит, чем для них это кончиться. Впрочем, на эту тему уже высказывался выдающийся политический деятель ХХ века и последователь Ганди премьер министр Индии Джавахарлал Неру. В одной из своих книг он пишет: «Любопытно, что люди Власти глупеют по мере углубления кризиса и тем способствуют собственной гибели»…
Карлос тяжело вздохнул, потом по его лицу скользнула грустная улыбка, предназначенная Мадлен, после чего он продолжил:
; Но может это всё предусмотрено Историей развития человечества? Посуди сама, может ли нормально «обслуживать» такую громадную территорию как Российская федерация, раскинувшуюся на четверть планеты при хроническом бездорожье да ещё в холодном климате всего каких-то сто сорок миллионов человек под управлением вороватых, малокомпетентных государственных чиновников, в основном выходцами из силовых структур, на содержания которых тратятся половина государственного бюджета. За то для народа на его здравоохранение, образование, науку, культуру и социальное обеспечение как я уже сказал лишь около 7%.
Причём, по данным ЮНЕСКО на сегодня, в России смертность населения по миллиону в год и превосходит его прирост, что является, следствием «совремённого» здравоохранения, о котором, якобы, очень заботится новая власть… на словах.
Другое дело, не будь Вселенского коммунистического побоища русского народа, сегодня он составлял бы пол миллиарда, а это уже иные перспективы владения территорией, которую россиянам завещали их деды и прадеды.
То, что происходило в Москве это событие почти всемирного масштаба, ибо для России решается её исторический шанс, выйти на путь экономического возрождения или продолжать топтаться на заросшей глухой крапивой  дороги феодального «процветания». Вот только вопрос, могут ли новые «глашатаи» свободы разорвать этот порочный феодальный круг так, чтобы образовался хотя бы первый элемент спирали, по которой страна двинется в Будущее или их ликвидируют. Я этого не знаю.
Но, исходя из уроков Истории, следует, что любая отстраняемая власть использует всё что дозволено и недозволенно, чтобы всё повернуть в свою пользу, к так называемому консерватизму. Тогда, против борцов за демократическую жизнь страны, за её экономический прогресс могут использоваться провокации, подкупы, страх насилия, создание наглых антидемократических законов и даже убийства её самых неподкупных и отчаянно смелых представителей.
Потому что, как я тебе сказал, у всякой революции, а то, что сегодня произошло в Советском Союзе, это тоже революция, у которой есть свой «Термидор». Этим «Термидором» и может оказаться власть, представляющая собою консерватизм из обломков скелета Советской власти, а они, эти обломки, для любой страны ХХ и ХХI века всегда были и будут не только заразны, но и смертельно опасны.
А когда перед этой властью впервые за столетие распахнутся двери ко всем благам Мира, как я тебе уже сказал, её будет интересовать не построение современной демократической Росси, а только сохранение системы обеспечивающей ей личную благодать за счёт бесконтрольного воровства и владения богатствами Россией. Это и будет считаться властью конструктивным консерватизмом для России XXI.
; И опять получается замкнутый круг? ; спросила Мадлен.
; Что делать, не случайно русский бытописатель Владимир Гиляровский, о России говорил так: «В России внизу ; власть тьмы, а наверху ; тьма власти»! Вот тебе ещё материал для конструирования национальной идея для русского народа: просвещение и ликвидация тьмы власти, а сколько её надо он сам должен определить.
Главная беда российского народа всё же в том, что он утерял желание ощущать себя свободным гражданином. Оно и понятно, он, не имея ничего своего, столетия живёт у государства в найме, а потому его сознание не европейца, а члена татаро-монгольской Орды.
 Мы русские, живущие между Европой и китайской Азией лишь внешне похожи на европейцев. Вроде тоже обличие, те же манеры, те же интересы в области науки и культуры. Даже Конституция и множество законов скопировано с того, что наработали и апробировали методом проб и ошибок за столетия страны Европы. И, тем не менее, по своему характеру мы  из Орды. Суть её в простоте существования массы людей, управляемых Ханом. Его приказы не обсуждаются. Исходная идея для воина проста, дорога указана, конь под седлом, впереди для каждого есть приманка завоевание, за неё  и умереть не страшно. На том Свете тебя ждут райские утехи.
 Такая человеческая масса сидящая в седле способна объединиться только в стаю, которая живёт по своим законам, не созидателей, а захватчиков. У рядового члена Орды в личном пользовании лишь конь и оружие, остальное как бродячая собака достает сам. В фундаменте российского крепостного права с ХII века заложены её законы, которые были использованы также большевиками как удобная форма управления массой народа, который они направили на захват чужого для него государства – России. Отсюда беспощадность к человеческой жизни, неисполнение законов защищающих права гражданина и ещё много чего другого, что прижилось от Орды, что не понятно европейцам и претит их  характеру и морали. Поэтому должно пройти множество лет, прежде чем  русский народ, наконец поймёт, что его «особый путь» развития не в тенетах Орды, а на пути развития демократического общества равного европейскому . 
В этом часть его проблем, а чтобы, освободиться от феодальных заморочек он должен, если он народ, а не равнодушное население, терпеливое к любому беззаконию власти, само организовываться в гражданское общество, с помощью которого власть будет вынужденно совершенствовать во благо страны. А это значит, что ему без потрясений и политических склок добиваться свободных выборов в органы государственной власти не ражих малограмотных дебилов с поддельными степенями учёных и политических клоунов, для которых власть лишь способ для безопасного воровства и казнокрадства, а профессионально грамотных, не лишённых здравомыслия и совести, граждан.
Поэтому народ обязан быть бдительным, именно для этого нужна его самоорганизация, а вовсе не для мятежей, ибо давно известно, что в этом случае у власти всегда оказываются в большом количестве хитрое ворьё, которое крутит свои делишки, а полезное дело, за которое они в ответе, всегда в провале.
А если кто поинтересуется, есть ли у России на реализацию национальной Идеи средства? Отвечу: ; они не только имеются, но для этой цели ничтожны в сравнении с теми, которые заплатили народы Советского Союза за Победу в Великой Отечественной Войне, не говоря уже о чудовищных человеческих жертвах и военной разрухе.
Так что в богатейшей стране Мира на эту Идеею, включающей создание современной науки, бесплатного образования, бесплатного современного здравоохранения и доступного домообеспечения средств хватит с лихвою. Да ещё и останется, если их не разбазаривать на всякую политическую и строительную чушь ради дешёвого всемирного престижа власти, да ещё ей самой не воровать миллиарды долларов из государственных банков, а жуликам с их роднёю не давать спуска и беречь каждую трудовую копейку.
Такая государственная Идея непременно вдохновит народ, и он перепрыгнет через свой гибельный для всякого государства демографический ров, который не позволяет ему двигаться в будущее. И это будет его вторым звёздным часом, после Победы в Великой Отечественной Войне, но уже без слёз в ХХI веке…
Мадлен рассмеялась. Карлосу нравился её голос с далёких времен их первого знакомства. Любил, когда в дружеской компании под аккомпанемент гитары она пела русские романсы и когда смеялась. Так могли радоваться только счастливые женщины, сохранившие в своей душе солнечный свет и тепло своей юности.
; Ты чего смеёшься? ; с улыбкой спросил её Карлос.
; Да вот всё удивляюсь, какой ты у меня выдумщик! ;Твои бы мысли да российскому народу в уши! А ещё лучше прямо Президенту!
; Да нет, он это знает и без меня.
;Знает, что народ превращают в быдло, и он с радостью им становится?
; Конечно, это же его опора, правда, до поры до времени.
; Тогда вперёд! Вдруг, ХХI век для России, при богатстве её земли и океанов, окажется золотым?
; Хотелось бы в это верить! ; усмехнулся Карлос, ;да вот, как говорится «рад бы в Рай, да грехи не пускают»!
; И какие грехи не пускает?
; Да хотя бы мораль нарождающейся новой как бы демократической власти, ; ответил Карлос. ; Не собираюсь её осуждать, я не гражданин Росси и много не знаю.; Кто она? Может, со временем будет являть собою светоч мудрости или наоборот она уголовно преступна, а возникшая на ровном месте глобальная коррупция, да ещё, если она ввяжется в «освободительные» войны, могут поразить её незрелый мозг. Поэтому меня настораживают её настырные попытки опираться на феодальную стабильность, с помощью омоновской стражи, которая для ХХI века уже патологична. Да и сам народ не должен позволять новой власти повторно использовать политические и экономические инструменты вроде войн и прочих заварушек под предлогом «патриотизма», с помощью которых большевики «патриоты» за время своего правления разрушили самое могучее государство Мира 1913 года ; Россию.
; Да, твой прогноз мрачен, ; сказала Мадлен, ; но может быть есть надежда, о которой всегда говорят, что она умирает последней?
; Не знаю как с надеждой, но уверен, что есть ошибки, которые исправить невозможно.; Так вещает нам История человечества. Не всё можно предугадать, а тем более во время исправить. Вот и в России, несмотря на настоящий, почти революционный подъём её народа, по крайней мере, в столицах, в ближайшие десять лет, ничего хорошего не получится. Буду рад, если не случится, хотя бы отката в незабвенные времена Советской диктатуры.
И как бы тебе это не покажется странным, но первым сигналом начинающегося выздоровления российского народа от большевистской заразы, заполонившей его мозги и душу, и будет неизбежная ликвидация памятников своим душегубам и палачам. Только после этого возможно движение России в своё светлое будущее…
Когда Карлос замолчал, как бы изложив свои взгляды на происходящее в России, и теперь смотрел на Мадлен, возможно, ожидая от неё каких-то комментарий, но в место них Мадлен спросила:
; Карлос, тебе не кажется из того, что я от тебя услышала на эту тему, да так ещё складно преподнесенного, что это стиль политического обозревателя?
; Ты права, Мадлен, но так устроен человек, который любит разгадывать загадки не всегда весёлые, чаще печальные. И в этом случае меня заинтересовал народ России:
Это что за племя, возникшее на стыке Европы и монгольской Азии? Или это обычная гибридная форм, именуемая ордою? Правда, на этот счёт уже существуют серьёзные труды профессора Гумилёва. Но они лишь слегка касаются того, что мне интересно: почему сто восьмидесятимиллионный народ был способен существовать как Нация, и что нужно было сделать, чтобы он столь быстро трансформировался просто в народ, а то и проще ; в население? И потом каковы взаимосвязи между нацией, народом и населением? Или их нет?
; Почему нет? ; ответила Мадлен. ; Другое дело, что эти механизмы могут быть замазаны многими событиями, которые мешают их выяснению, хотя на это счёт существую клише, даже у поэтов. К примеру, у замечательного воистину всенародно любимого поэта, вызывающим изжогу у тупорылой советской власти, Булата Окуджавы есть такое четверостишие:

«Римская империя времени упадка
Сохранила видимость полного порядка:
Цезарь был на месте, соратники рядом,
Жизнь была прекрасна, судя по докладам».

Вот, именно, только по докладам и забубенным обещанием светлого будущего для народа. Только вожди советской Империи не учли по своей малограмотности, что для человечества в ХХ веке, а тем более в ХХI только наличия зрелищ и хлеба будет недостаточно, а потому к счастью для народа России, Советская власть и пришла к самоликвидации. Конечно, ещё будут её рецидивы и, возможно, болезненные, но это лишь рецидивы…
Как-то генерал Санчес Копа попросил Карлоса к нему заехать, так сказать, на «огонёк». Это был 2001 год начало ХХI столетия, потому он и запомнился.
Огоньком оказался классно приготовленные угри, доставленные непосредственно из Саргассового моря, родины этой рыбы и шампанское. Деловая часть касалась новых воспоминаний о его деятельности в хунте генерала Франко.
Чтобы не мешать хозяину с приготовлением ужина, Карлос отправился в его кабинет, который украшал в красивой багетной раме художественно выполненный фотопортрет генералиссимуса Франциска Франко, возвышавшийся над камином. Генерал в отглаженной военной форме с поясом, украшенным двумя нарядными кистями, которые прикрывали с левой стороны широкий карман, стоял в пол оборота около письменного стола. На френче Каудильо была лишь одна медаль и знаки воинского отличия. Сложив руки на груди, Франко с лёгкой иронической улыбкой на губах смотрел вдаль. Вся его подчёркнуто стройная поза однозначно утверждала в нём человека решительного, который не только уверен в правоте своих дел, но и не потерпит им помех. Рассматривая приятное лицо диктатора, Карлос вспомнил, как в первую уже давнишнюю встречу с ним тот в разговоре заметил: «Понимаешь, Карлос, диктаторов для народа всегда представляют красавцами, в крайнем случае, значительными личностями, хотя они не всегда являются таковыми». На это он ответил ему так: «Вы тот диктатор, господин генерал, который не нуждаетесь в приукрашивании». Карлосу тогда показалось, что это замечание генералиссимусу пришлось по вкусу. Мимолётные воспоминания прервались появлением генерала
; Пока на кухне готовят ужин, ; сказал Санчес Копа, входя в кабинет, ; мы обсудим интересные сведения, полученные мною, как говорится, из компетентных органов. ; Вы, конечно, не забыли, как однажды вас пытались похитить для обстоятельного допроса на предмет утраченных активов в одном из Инвестиционных банков Барселоны?
; Хотелось бы забыть эту гангстерскую выходку, ;  с усмешкой ответил Карлос.
; Мне тоже, но оказывается, что ошмётки подобных джентльменов еще не истлели до конца, хотя Советского Союза как бы уже и нет. Или я ошибаюсь? ; вопросил с улыбкой генерал. ; Какое может быть мнение у гражданина, жившем в этом государстве при коммунистической диктатуре?
; А что случилось?
; Судя по всему, в России из обломков Советской власти сформировалась новая, которая ещё не потеряла надежду разыскать исчезнувшие за рубежом ворованные капиталы, условно именуемые в Мире как «золото КПСС». Разумеется, розыск идёт не в пользу российского государства, а в свой карман, по поговорке «вор у вора дубинку украл». Я имею в виду её многочисленные «заначки» рассыпанные не только у нас в Испании, но и по всему миру через офшоры далёких стран, особенно островных. По той информации, которой у меня была в период ликвидации в России аппарата КПСС с её политическими и охранными Органами, ; продолжил генерал, ; в них тогда происходили таинственные самоубийства, а может и убийства высокопоставленных партийных и военных чиновников. Не исключено, что это было связано с финансами и их дележом, к которым имели интерес не только высшие офицеры КГБ, МВД, но и ряд других организаций, например, Министерства обороны или прокуратуры и даже суда. Неразберихой, возникшей при ликвидации Советской диктатуры, руководил тот же бюрократический аппарат бывшей КПСС, снявшей с себя всю ответственность за страну, ; теперь он уже обогащался на «законных» основаниях. Поэтому, когда новоиспечённая «демократическая» власть, захватила право на личную приватизацию не только её добра, но и всей России, мне казалось, что вряд ли её могли интересовать бог весть, когда и где запрятанное ворованное «золото КПСС». Зачем ей какие-то тонны, если в руках оказалась богатейшая страна Мира ; вся Россия? И вдруг Сальвадор мне сообщил, что обнаружена подозрительная группа респектабельных господ, прибывшая из России, некоторые из них имеют помимо российского даже ещё испанское гражданство и проявляют специфический интерес не только к недвижимости на берегу Средиземного моря, но и к какому-то Инвестиционному банку.
; Никак пришло время вновь воспользоваться вашим подарком, я имею в виду пистолет? ; с улыбкой спросил генерала Карлос.
; Да нет, с этим всё улеглось. Скажу больше, прибывшие господа в Испанию, возможно, первые птички, которые скорее ищут надёжные «местечки» для сохранения своих миллионных, а то и миллиардных «честно» заработанных капиталов, а в перспективе и для своего обитания в этих краях. Хотя, на мой взгляд, это иллюзия. Пока за их спиною, какое не какое, но их государство, это понятно. А случись, что с ним они со своими капиталами и офшорами останутся без штанов и они это знают, хотя и помалкивают. Ведь всему миру известно, сколько наворовано и где. Для этого существуют свои методы эффективного сыска, ; сказал Копа и улыбнулся.
; Возвращение к истории с Амадо уже невозможно, ; продолжил он, ;  слишком много прошло времени, а охотники за ворованным золотом долголетием не отличаются, это вы уже наблюдали.
Кстати, я попросил Сальвадора оставить мне фото этих господ. Взгляните, Карлос, на всякий случай: вдруг среди них есть персоны, которые были связаны с банком Амадо Пино?
Генерал подошёл к письменному столу и, взяв конверт, вынул из него несколько фотографий и веером разложил их перед Карлосом.
; Вроде эти джентльмены мне не известны, ; сказал Карлос, перебирая фото, ; хотя… вот этот похожий на американского кино артиста Грегори Пека… пожалуй. А кто он?
; По его досье, бывший удачный бизнесмен, а в настоящее время, ; генерал улыбнулся, ; сотрудник российского посольства, прибывший по делам в российское консульство в Барселоне. Полагаю сотрудник ФСБ, новой российской организации с замашками и методами работы бывшего КГБ.
Карлос, складывая фото в конверт, задумчиво сказал:
; Хотя время прошло, но мне хотелось бы ним с ним встретиться: Чем чёрт не шутит?
; Я переговорю с Сальвадором. Пусть он вам, на всякий случай, устроить встречу с этим симпатичным господином из Голливуда. Да и мне он будет интересен, как сотрудник новой организации, именуемой на манер американской ФБР в России Федеральной Службой Безопасности, Любопытно бы узнать, чем она будет отличаться от КГБ? Также свирепо будет защищать власть от критики народа или займётся защитой народа от всякой воровской шолупони, присосавшейся как глисты к государственной собственности и её казне?
; А что другие, Санчес, вам не интересны? ; с улыбкой заметил Карлос.
Санчес Копа рассмеялся.
; Возможно, они не плохие профессионалы, но всё же они шестёрки пригодные для точечных операций: завербовать, убить, отравить, взорвать, провоцировать и не более того. А этот, с физиономией артиста Голливуда, как вы отметили, на которого на улице оборачиваются женщины, наверняка, руководитель этих оперсотов. Поверите моему опыту, Карлос, что специфика Органов разведки любого государства, такова, что оперсоты должны обладать, невыразительной, блёклой трудно запоминаемой внешностью. Но именно из этих шестёрок при становлении диктатуры, как правило, формируются бездарные управленцы государства. Некие полковники, будущие резиденты разведки и прочие специалисты.  Месяц не пройдёт, и вы можете увидеть их блёклые физиономии на страницах газет, в телепередачах уже в образе министров или даже советников Президента. В бытность Советского Союза, если не ошибаюсь, такая публика именовалась личной номенклатурой ЦК КПСС. Поэтому мне любопытен их руководитель прибывшей капеллы, который наверняка имеет дипломатический статус. Поэтому учтите, он не только должен быть представительным, но умным и, по-своему, интересным человеком. Так что, беседуя с ним, имейте это в виду, особенно если это будет касаться истории господина Амадо…
Распахнулась дверь кабинета и прислуга пригласила их к столу. Они прошли в столовую и Санчес Копа усаживаясь за стол и, откупоривая бутылку шампанского, сказал:
; Не знаю как вам, Карлос, но мне, ещё со времён Гражданской войны в Испании с участием Советов, её тогдашняя власть казалась смурной, а то и глупой. Вот вы, Карлос, её бывший житель можете мне объяснить, как страна, владеющая, огромными земляными угодьями, не может себя обеспечить зерном, и ежегодно закупает миллионы тонн то в США, то в Канаде? Добрососедские отношения с другими странами власть Советского Союза воспринимала только в одном варианте ; признание своего военного преимущества и верховенства своей идиотской экономической системы. Согласитесь, глупо, например, облизывать дремуче-тупую диктатуру Северной Кореи, озлобленную за свою нищету на весь мир. Или внедрять в сознание своего народа антиамериканизм или тот же антисемитизм советского типа к государству Израиль, к государствам с современной демократией, не говоря об их технологических достижениях, которыми пользуется та же советская синекура, когда её прихватывает иная болезнь или по зарез потребуются научно-технологические достижения. А вот почему так не могу понять? Может, вы Карлос, живший в России во времена сталинской диктатуры, что-то поняли?
Карлос рассмеялся. Ему всё же нравилось, что старый генерал ; франкист проникся интересом к России. Помнит, как однажды генерал его спросил: «Карлос, ну, с какой стати вы при удобном случае нет да нет, поминаете Советский Союз, как бы выискивая в нём что-то хорошее, разве вам мало было от него печалей?»
; Кстати, а что такое антисемитизм советского разлива, о котором я не раз слышал? ; поинтересовался генерал.
Карлос рассмеялся:
; На эту тему, Санчес, имеется куча смешных анекдотов, в виде оплеух Советской власти. Нормальным людям, давно известно, что антисемитизм унижает всякого человека, если он не «совок» и не «фашист». Вот иллюстрация этого порока.
 Представьте: молодой человек, не скрывающий своей еврейской национальности, желает поступить в аспирантуру научного учреждение Советского Союза, в котором только в сортире ещё не написано, что это единственная страна, где по Конституции всё народы ровны.
И что происходит. Ежегодно, в течение шести лет на вступительных конкурсных экзаменах по специальности он получает отличные оценки и только по «марксизму ; ленинизму» систематически, увы, «срезается». Лишь на седьмой год он своим упорством пробивает воловью шкуру совести экзаменационной комиссии, и та с тяжёлым вздохом огорчения ставит по этому предмету проходную оценку и зачисляет его в аспирантуру.
 Возможно, что все эти годы его конкурентами были тоже толковые ребята, где они я не знаю. А вот это упорный еврей доказал, что если хочешь быть профессором одного из лучших университетов Мира никогда не опускаться до уровня желаний Советской власти, которая, как показало время, всего лишь чёртова морока, выпавшая на долю многострадального русского народа.
Но дело не только в еврейской национальности или так называемом пятом пункте биографии гражданина Советского Союза. Подобное может случиться и с гражданином русской национальностью. Подобное произошло с моим московским другом профессором Арсением Колокольцевым. Случилось следующее. Один из ведущих Институтов Академии Наук США пригласила его, тогда ещё молодого кандидата химических наук, на девять месяцев ознакомиться с исследованием родственных проблем, связанных с изучением одного очень важного для человеческого организма компонента коллагена, который входит в состав кожи и суставы, с нарушением которого связана куча очень серьёзных ревматических болезней.
Чиновник аппарата АН СССР от которого зависело разрешение был не против такой командировки тем более за счёт США. Но, услышав, что Арсений не только не член КПСС, но даже не готов срочно стать её членом, поскольку заявил, что ещё не достиг того совершенства, которым обладает всякий строитель Коммунизма с партбилетом в кармане, чиновник очень огорчился. Уже потом, покидая кабинет, Арсений для большего понимания своей мысли, нарочно коряво сообщил чиновнику следующий факт, что сам знаменитый поэт Советского Союза Владимир Маяковский обходился для своих заграничных вояжей не партбилетом, а некой паспортиной, которую он доставал их широких штанин и громко оповещал таможню и всех кто стоял рядом, что он гражданин Советского Союза, после чего её убирал. И по это причине мой друг Арсений заявил, что он, как и Владимир Маяковский имеет такую же паспортину. Чиновник, выслушав подобную реминисценцию моего друга о знаменитом поэте, скосорылил свою физиономию, сокрушённо вздохнул и не разрешил ему вылет в США.
 Маяковский действительно талантливый поэт революции и её вождей, творчество которого и его жизнь перемолола Советская власть. Чтобы это понять достаточно таких строк «Мне наплевать на бронзы многопудья, мне наплевать на мраморную слизь. Сочтёмся славою. Пусть общим памятником будет построенный в боях… Социализм». Как видите, генерал, Россия особая страна. Строила светлую утопию, а завершилось строительством не Социализма, а капитализма, причём наихудшей формы - олигархической!
Генерал, видимо, представив такую картину, даже не зная, кто такой Владимир Маяковский, рассмеялся.
; Мне всё понятно, ; заметил генерал, ; это было смешно, но причём здесь вздох огорчения чиновника? Если кто и вздыхал бы, так это ваш друг, которому не позволили при возвращении обогатить новыми знаниями свою страну, наладить, полезные научные контакты. Как это делается во всём мире. Это раз, а потом за год он худо-бедно освоил бы английский. Разве не так? Это два. Или этот тяжёлый вздох, был вздохом сожаления?
; Ошибаетесь генерал, советскую бюрократию интересовал только свой карман, а не проблемы страны. Дело в том, что всякая длительная командировка в капиталистическую к тому же в передовую страну научного сотрудника, говоря по-русски, сопровождалась очень большим оброком в её пользу.
; Это как?
; А вот так. Оплата труда научного сотрудника в Советском Союзе на фоне аналогичных коллег в университетах в Европе, а тем более в США была нищей. Но пригашающие в свои лаборатории и Университеты толковых российских учёных естественно как нормальные люди зачисляли их на ставки соответствующие своим сотрудникам, а они кратно превосходили советских учёных, а потому по возвращении домой советский гражданин был обязан вернуть разницу в зарплате в кассу АНСССР.
Почему тяжело вздохнул чиновник? Государственная казна по этой причине не досчиталась в нужном размере дармовых долларов.
Вас, дорогой Санчес, подобное удивляет как нормально мыслящего человека, который в своё время даже принял активное участие в том, чтобы подобная дурь, изобретённая коммунистами, однажды не отравила сознание народа Испании. Так что прошу принять как исходный постулат следующее: первым выстрелом крейсера «Аврора», большевики возвестили Мир о создании принципиальной новой экономической системы, именуемой «Диктатурой пролетариата», которая, как показало время, стала гнилым фундаментом Советского Союза. Однако диктаторы довольно быстро поняли, ; чтобы она могла существовать, необходимо народ превратить в послушное стадо, блеющее по команде власти. Но этого можно было достичь, только одним: использовать насилие, на которое она несчётно тратила не только средства страны, но и жизни её граждан измеряемые миллионами.
По сути, Советская власть малограмотная, рабская и жестокая по своему содержанию, оглушала и морально разлагала нормального человека. Таково моё личное мнение.
Вожди коммунистов, для сохранения своей власти над народом сконструировали экономическую систему, оторванную от естественного пути развития мировой экономики. А затем, по своей малограмотности, а где по вере в миражи какого-то «особого» пути экономического и социального развития, страна стала с каждым годом катастрофически отставать от ведущих капиталистических стран мира.
Я вам приведу очень наглядную аналогию. Вы знаете, что у человечества была яркая мечта создать «Вечный двигатель». Кажется, благороднее и полезнее цели нет, разве что осуществить на планете Коммунизм. В решение этой идеи было вложена уйма труда и изобретательности, правда, в отличие от достижения «Коммунизма» бескровного. Но безуспешно.
Карлос улыбнулся и продолжил:
; Так вот, лишь спустя много лет учёные установили, что Природа существует по своим, а не по человеческим представлениям, На основании исследований был обнаружен один из важнейших законов Вселенной, так называемый «Вторым закон термодинамики». Я не буду вам объяснять, что это такое, но поверьте мне на слово, согласно ему невозможно создать «Вечный двигатель», хоть тресни, хоть заведи Ленина со Сталиным.
Но и в социальной жизни человечества, а тем более в экономике тоже существуют подобные, может пока ещё не до конца познанные им экономические законы, нарушение которых может приводить к ужасным последствиям. Только позже граждане в ужасе спохватываются, сокрушённо ахая, понимают, что не учли его. Примером являются созданные государственные системы, именуемые фашистскими, ; это большевизм и нацизм.
Российские большевики, начитавшись европейской коммунистической беломути, по причине своей необразованности пришли к выводу, что им по силам построить Коммунизма во всём мире. Пусть и за счёт благополучия своего народа, для которых, как требовали Ленин, и Троцкий, Россия послужит хворостом для пожара Всемирной революции. Этим тираннозаврам России в голову не могло придти, что законы Природы, человечество может только открывать, но не изобретать. Им мерещилось, что Коммунизм, о котором столетия мечтали люди, существует где-то рядом с ними, только руку протяни, а они как избранники Истории могут им осчастливить человечество. Для этого, как им казалось, нужно совсем немного: всё собрать в одну куч и поделить поровну по принципу, который поётся в Интернационале «…кто был ни чем, тот станет всем!..»
Кто были эти «умные» кровавые экспериментаторы, ставшие организаторами эпохального эксперимента создания «Коммунизма», пожравшего в России более 60 миллионов граждан России, давно известно. Если к этому добавить жертвы маоизма в Китае и «Красных кхмеров» в Камбодже, то на счету коммунистического монстра ХХ века окажется более 100 миллионов погибших.
Скороспелый успех государственного переворота в 1917 году в России вскружил незрелый ум большевиков уверенностью, что они могут всё. Но не проходит и двух лет, как вожди переворота стали понимать, что перед ними возникла такая махина проблем, которая была выше их понимания
Организованная ими Гражданская война разорила страну, в которой уже не работали заводы и фабрики. Сельское хозяйство не могло обеспечить страну зерном. Полная экономическая изоляция от стран Европы и Америки, с которыми ранее были нормальные взаимовыгодные экономические отношения, окончательно порушили экономику страны. Инженерный и научный контингент страны либо иммигрировал, либо, по рекомендации Ленина, Троцкого и их приспешников, энергично уничтожался. При этом Россия, с помощью большевиков, была изъятая из числа победителей в Первой мировой войне и лишилась законной контрибуции от побеждённой Германии.
Таким образом, Россия после Первой мировой войны, оказалась в полном экономическом отстое, в то время как в странах победителях Англии и Франции экономика получила мощный импульс для дальнейшего развития.
Большевики, подчеркну, по своей безграмотности не учли самого важного, что всякий захват власти это всегда потеря самого драгоценного и невосполнимого ; времени. И слова «Интернационала», о том, что «мы старый мир разрушим, до основания, а затем мы новый мир построим, кто был ни чем, тот станет всем…» выражает лишь грубейшее ленинское непонимание  того, что произойдёт в реальности,.
Пока большевики, с помощью изобретенных в эмиграциях экономических принципов начали с нуля восстанавливать разрушенную ими Россию, страна на многие годы отстала от цивилизованного мира
; Ну и как власть большевиков всё это хотела преодолеть? ; поинтересовался генерал.
; А как бы вы это сделали, окажись на их месте?
; Интересный вопрос, ; ответил Санчес Копа и, рассмеявшись, наполнил бокалы шампанским. ; Полагаю, что организаторы этого экономического чуда Ленин и Троцкий с их соратниками, вряд ли рассчитывали на подобный финал революции? А потому, на мой взгляд, имеется один ответ «не изведав брода, не лезь в воду» ; это для детей. Для взрослых, ; прежде чем что-то начинать подумай «а что будет потом?» ; ибо на их совести, могут оказаться судьба и жизнь людей, а то и государств.
; Но что интересно, ; прервал генерала Карлос, ; когда вы знакомитесь с образовательным и национальным контингентом вождей Октябрьской революции и их последователей, которые восемь десятилетий лихо рулили Россией, то подобный финал их деятельности был уже предопределен, а потому нечего в нём винить какие-то вражеские тёмные силы, развевающихся капиталистических государств.
Так что презентация своей власти, начавшаяся с залпа пушки крейсера «Аврора» закончилась к удовольствию народов России и всего мира, танцами маленьких лебедей из балета Петра Ильича Чайковского «Лебединое озеро».
; Получается, что Советская власть только через семь десятилетий убедилась в том, что человеку негоже изобретать законы? ; заметил генерал.
; Не совсем так, коли её почитатели и поныне как псы остервенело, охраняют памятники душегубам и палачам российских народов, а значит, процесс выздоровления российской нации затягивается на неопределённое время, а для будущего страны это может вылиться в катастрофу.
Но, в данном случае, речь идёт о главном, о той большевистской экономической системе, которая была способна сохраняться с помощью таких, чудовищных фантомов, которые заставляли народы России, уничтожать самих себя на глазах рождённых ею тираннозавров типа Ленина, Сталина и их присных. Думаю, что в мечтаниях этих революционеров, подобное не могло привидеться даже в дурном сне.
; Значит, не ведая того, они открыли ящик Пандоры? ; вопросил генерал.
; Вот именно, ; ответил Карлос.; Поэтому главнейшая задача Российских народов навсегда закрыть этот ящик несчастий, грозящей катастрофой. Но как видим, не так это просто сделать.
Подобная работа будет сродни ликвидации атомного котла вышедшего из повиновения, когда против чудовищного уровня радиации не может устоять даже бетон, заглушкой ей может быть служить лишь вещество, которое возникает из урана – свинец.
 А вот как быть с коммунистической «заглушкой», то это всепланетарная проблема и не только для России. Вы же видите, какое сопротивление оказывает этому власть, инфицированная этой «Пандорой»?
; Вы полагаете, что она специально устраивает деградацию экономики страны с вытекающими последствиями для народа и себя? ; спросил его генерал, наполняя бокалы вином.
; Думаю, что нет. Она просто запуталась в своём желании решить арифметическую задачу, в которой, для начала, следует признать, что дважды два всего лишь четыре, а не пять, что втекает ей в уши из коммунистического ящика «Пандоры».
; Интересная у нас беседа получилась, ; сказал генерал,; предлагаю выпить, за то, что хотя мы были тоже большими путаниками, но избежали желания открыть ящик этой несносной богини, хотя во время Гражданской войны таких желающих среди коммунистов и фашистов и прочих любителей повоевать было немало…
; На вид вкусно приготовлено, ; похвалил Карлос, когда на столе появился рыба золотистой корочкой. ; Это по вашему рецепту, генерал?
; Можно считать и так, но главное это её свежесть. Это нежная рыба не терпит долгого хранения даже лёжа во льду, а тем более заморозку…
После того как Санчес снова наполнил бокалы вином, Карлос продолжил препарировать большевизм как ядовитую политическую структуру.
; Меня, Санчес, всегда интересовала материализация фантома Ленина и его мысли о переустройстве Мира, изложенного в его главном труде «Государство и революция». Найдя время, я не поленился и засел за его чтение. Согласитесь, не велика польза голословных и злобных обвинений вождей ; реформаторов в их преступлениях, тем более в ёрничестве над человеком, имя которого известно всему цивилизованному миру как душегуба российского народа. А между тем для народа важно знать главную причину устроенной коммунистическими вождями катастрофы российского государства, не замусоренную мелочными достижениями, раздутыми до неприличия их сподвижниками. Иными словами, в скрижали всемирной Истории человечества хочешь, не хочешь, укладывается только конечный результат деятельности вождей уже проверенный почти столетием.
Мне хотелось в нём найти, что-то по-человечески дорогое, лично принадлежавшее ему, а не то, что было брошено им на обозрение всему миру, в том числе и своё засушенное тело. Но, ничего не нашлось, кроме кошки… на его коленях.
А между тем уничтожение будущего Советского государства было заложено Владимиром Лениным в его книге «Государство и революция», суть которой состояла в ликвидации пролетариатом любого буржуазного государства с помощью тупой беспощадной диктатуры пролетариата. Очень жаль, что в своём труде Ленин не удосужился оценить человеческие и экономические затраты на этот исторический эксперимент.
И если считать, что терроризм во все времена считался одним из способов изменения любой государственной системы, то этот ленинский труд, может считаться первым основополагающим вкладом в мировую теорию террора, который с поражающим воображение эффектом он реализовал на примере развала России.
; А как же тогда достижения в области ракетостроения, совершенствование атомной промышленности? – спросил генерал
Карлос улыбнулся и ответил:
; Вы полагаете, что без КПСС этого не получилось бы в России? Ничего подобного: случилось бы ещё раньше и заведомо с лучшим результатом, ; ответил Карлос. ; Может быть, тогда по Луне вместе с американскими астронавтами катались бы и российские космонавты. Представить, что на всю Россию был лишь один знаменитый авиаконструктор Сикорский? А вот не случилось. Спросите почему? Потому что грубейшим заблуждением Ленина, приведшее к развалу страны, было уничтожение «старой» буржуазной экономической системы, и создание «новой», самой примитивной, какую только мог придумать малограмотный идеалист: планировать производство продукции, а потом её раздавать, как хочу, хотя известно, что экономическая система не может по определению быть ни «старой», ни «новой». Ибо она развивается по своим законам, а не путём тех, которая вносит в уши «диктатура пролетариата», требующая тотального уничтожения буржуазного российского государства и создание на его обломках нового ; социалистического.
Для интереса, полистайте сей манускрипт. Он издан на испанском языке. По сути это план разрушителя российской цивилизации ХХ века и вообще любого государства. Ознакомитесь с его перлами, которые в современной цивилизации немыслимы. Практическую реализацию таких нелепых идей, изложенных в ленинском труде, могло выдержать только очень богатое государство, составляющая одну шестую суши планеты Земля и то, как оказалось, не более восьми десятилетий.
Российские диктаторы Ленин, Троцкий, Сталин и их присные даже не задумывались, как придуманная ими экономическая система будет соотноситься с судьбами граждан России и с остальным Миром, ведь она всего лишь часть человеческого сообщества на планете Земля, которое тоже следует принимать в расчёт.
Понятно, почему для этих вождей, быстро превратившихся в диктаторов, население страны было лишь безликой человеческой массой. Они благодетели ; самоучки, с помощью их жизней решали Всемирную не решаемую задачу, которая сводилась к стравливанию придуманных ими классов, при которой безграмотный, люмпенизированный пролетарий в большевистском государстве якобы мог руководить всем. Кстати, они и сами никогда не блистали умом, а тем более знаниями, для осмысленной экономической реконструкции захваченного ими государства.
Уже через год забубенного ленинского руководства, инструмент в виде Гражданской войны, начал крушить страну и уродовать своей «классовостью» души людей, потому что вопреки, элементарной логике выдуманная большевиками экономическая система действительно требовала полного разрушения экономической системы России. Это не могло произойти без физического насилия над её народами, без наличия государственной лжи и массового уничтожения граждан не согласных с нею. Она строилась на совершенно нелепых принципах, что дважды два это не четыре, а принудительный труд эффективнее свободного. Что все государства, основанные на господстве частной собственности, являются органами насилия меньшинства над эксплуатируемым большинством, и обречены на гибель. Одним словом, нарушался, как я уже сказал своеобразный «Второй закон термодинамики», но только в области экономики и социологии.
; Что же получается,; с усмешкой заметил Санчес Копа, ; Вожди большевизма решили Бога взять за бороду? А это разве кому дозволено?
; Конечно, нет! За это первого высушили как воблу. Второму проломили голову ледорубом. Третьего, возможно, отравили, а потом тайком ночью запихнули в сырую могилу. Что касается их соратников, которые тоже Бога щипали за бороду, Им тоже были отмечены ; каждый своей Преисподней.
Моя дочка Елена, которая в этом году защитила диссертацию в Стокгольмском университете на кафедре экономики, рассказала, что капитализм Швеции, которую Ленин в своё время не раз посещал и, возможно, там осмысливал свой будущий труд «Государство и революция», и как истинный революционер в хвост и в гриву поносил этот чёртов капитализм, он сегодня иллюстрирует возможность своего экономического и социального совершенствования.
 Оказалось, что для этого не требуется ни разрушения государства во благо полуграмотному пролетариату, ни создания свирепой диктатуры, любимого детища Ленина и Троцкого, ни её кровавого террора. А требовалось то, что сегодня достигла капиталистическая Швеция, и другие страны, а именно бесплатной высокотехнологичной медицины, бесплатного образования даже для иностранцев, не говоря уже о множестве других льгот и пособий как-то достойное пенсионное обеспечение трудящихся. Чего не могла достигнуть богатейшая страна Мира, доверившись фантастичным измышлениям Ленина и его авантюристам. Так что все ленинские концепции на тему о губительной гнилости буржуазии, о государстве и роли пролетариата, высказанные в этом труде сто лет назад Лениным, как теперь показала История, оказались столь ошибочными, что не стоят даже ломаного гроша.
; Карлос, а может, была возможность большевикам избежать такого человеческого травилова, всё же они были люди, в детстве милыми детишками? ; с усмешкой вопросил Санчес.
; Вы правы, генерал, все были детишками, только повзрослев, оказались по разную сторону колючей проволоки. Но не всё можно исправить, если втемяшишь в свою голову, что дважды два пять, а не четыре.
С высот прожитых Россией мучительных и кровавых десятилетий видно, что руководство страною осуществлялось методом откровенной уголовщины. А когда сегодня глава Конституционного суда государства, где обильно существует воровство, коррупция и отсутствует элементарное соблюдение законов Конституции, не стыдясь, исключает свободомыслие и считает крепостное право в России фактором прогресса, то результат такого правления ясен. Но хочется надеяться, ; добавил Карлос, ставя бокал на стол и накладывая на тарелку аппетитно поджаренные кусочки угря, ; что на его обломках, после ликвидации в России Красной саранчи, как именовал Советскую власть мой учитель, по кличке Геродот, из маленького города Юрьева ; Польского, всё же возникнет более или менее современное демократическое государство.
; Да вы необузданный оптимист, дорогой Карлос, ; с усмешкой ответил генерал, вновь наполняя бокалы вином. ; Вам молодым физиологически трудно поверить, что по-другому с Советским Союзом и не могло получиться. ; Пока это только малая часть того, что надо было сделать. Я это говорю исходя из своего опыта, опыта моего народа, нашей с вами страны, а если честно, то различия между народами не велики. Главное-то ещё впереди. Для этого надо, чтобы душа народа освободилась от политической фашисткой заморочки, неважно какого толка, нацисткой или коммунистической, а также от хронической государственной лжи, вносимой многие годы в уши народу, вроде наших Пасионарий времён Гражданской войны в Испании. Вот это и есть самое трудное.
Я по своему опыту знаю, как много усилий потребовалось, чтобы народ Испании понял своим нутром, что не он прислуга для власти, как это сегодня существует в России, а она власть, худо-бедно, должна служить народу. А потому, случись что в Испании, и на площади Мадрида выйдут миллионы её граждан, а власти даже в голову не придёт, что она может этому помешать.
;Да, уж, мало не покажется, ; с усмешкой ответил Карлос. ; Наутро Правительство уйдёт в отставку, а к вечеру будет другое ; покладистее для её избирателей.
А вот в России даже использование гражданами одиночных пикетов с требование своих конституционных прав может наказываться властью тюремным сроком, а в каждом гражданском сборище, даже по вопросу ремонта канализации или протеста против строительства очередной церкви в негожем для жителей месте она видит угрозу своему существованию.
; И всё же, Карлос, меня интересовали события в Росси не только с точки зрения моей бывшей профессии, ; продолжил генерал ; впервые в Истории человечества из обломков придуманной экономической системы, построенной на представлении, что дважды два не четыре, век спустя следует воссоздать, пусть и не идеальную, но современную. Вы знаете моё отношение к коммунистическим идеям и их пропагандистам, можно сколь угодно на них злопыхать, но их время всё равно прошло и возврат невозможен даже теоретически. Теперь, как говорится в Библии, настало время собирать камни. Скажу так: Испании тоже пришлось после Гражданской войны заниматься этим делом, чтобы стране не остаться на задворках Европы. То, что сейчас выпало на долю России, это будет не просто сбор камней, а воистину Сизифов труд. И знаете почему?
; Почему?
; Для такой работы нужны люди не с мозгами полицейских ищеек, вроде меня, или юристы, любителей говорить и ничего не умеющих делать своими руками, а люди особого склада ума и образования, которые, оказавшись у руля власти, не воспринимают её как источник личной наживы, коррупции и наглого воровства.
Только таким министрам ; технократам в своё время генерал Франко, для которого Испания была его родиной, а не местом «законного» грабежа, без колебаний доверил возрождение экономики страны.
Помните его исторический «План экономической стабилизации» 1959 года? Это был решительный шаг к модернизации её экономики, который включал пересмотр национализации и приватизации крупной собственности., что собственно ждёт и Россию  Всего за семь лет Испания из разрухи по экономическому потенциалу стала четвёртым государством Европы. А вот на ваш взгляд, Карлос, можно хотя бы сравнить сегодняшнее благосостояние российских колхозников, которые не семь лет, а двенадцать пятилеток трудились на колхозной земле, с крестьянами Испании?
; Да это просто смешно, ; ответил Карлос. ; Как они были в глазах Советской власти бессловесной голытьбою, такими и останутся в мозгах образующейся новой, так называемой неолибиральной.
Генерал, раскладывая на тарелки поджаренную рыбу и наполнив бокалы вином, продолжил:
; В ту пору, преобразования страны, нас поджимало время. Каудильо приказал уложиться в семь лет и не более. Помню, во время обсуждения этого плана кто-то из нашей хунты намекнул ему якобы на положительный опыт советских пятилеток. Помню, генерал Франко подозрительно посмотрел на своего единомышленника, а потом с улыбкой, вложив в неё всё неприязнь к Советскому Союзу, сказал: «генерал, Советы нам не пример, народ Испании при всех его недостатках, это не российское население, превращённое коммунистической чернью в терпеливое, бессловесное быдло. Он не потерпит тягомотину советских «Пятилеток» с помощью метода «Буриданового осла». Семь лет достаточно для преображения Испании, если не воровать и бетоном прижать коррупцию. Как это сделать, вам это известно. Для начала не тратьте дорогое время на волокиту вроде «презумпцией невиновности» в отношении коррупционеров, казнокрадов и прочего жулья. Как с ним обращаться, не мне вас учить».
В ту полу ими занималось моё ведовство, а нам было достаточно только взглянуть через забор на их «честно» заработанные приобретения, чтобы отправить их в трибунал, который без лишних юридических волокит разбирался, что к чему и почему. Конечно, были и ошибки, но на фоне поставленной задачи и её результатов это была мелочёвка.
Не всё нам удалось выполнить в намеченный срок. Но, даже то, что осуществилось, резко изменило облик страны. Уже в начале семидесятых годов Испания заняла достойное место в Западной Европе по объёму промышленного производства и жизненному уровню её граждан. А ведь после окончания Второй мировой войны мы оказались в экономической блокаде.
Генерал задумался, а потом продолжил:
; Я, Карлос, горжусь своим народом, который добровольно принял на свою спину эту тяжёлую длань диктатуры Франко и тогда лозунг «Богатый или бедный, не забудь, что ты испанец» был для него не пустым звуком. В нём было не только чувство горечи, за несправедливое унижение национального достоинства, но и ощущение того, что власть понимает тяжесть жизни простого испанца и улучшает её не обещаниями или бесконечными разговорами на эту тему, как это происходит в Советском Союзе, а реальными делами, из чего и проистекает любовь народа к своей стране и уважения к выбранной им власти…
Карлос это знал. Напоминание Санчесом Копой, бывшим генералом хунты Франко, неожиданно наполнило его душу какой-то щемящей печалью. Возможно, в ином состоянии это могло промелькнуть, а сейчас, от шампанского, растревожило его память. Он вдруг как-то по-новому, ощутил самую богатую страну Мира, населенным очень бедным и бесправным народом, где навсегда остались дорогие ему люди. И тогда он ответил Санчесу:
; Дорогой генерал, мне льстит ваш интерес к России. Я догадываюсь, что вы имеете в виду. Вы полагаете, что формирующаяся новая власть, способна совершить подобное и в российском государстве?
; А почему нет? Разве есть помехи?
; К сожалению есть. Дело в том, что большевистская диктатура, владевшая восемь десятков лет Россией, осуществив всеобщее равенство бедности своих граждан, начисто пригасила стремление личности к самореализации, а тем более к приобретению какой ни какой собственности. Удушающая уравниловка по способностям, таланту, труду, профессионализму, которая усугублялась периодическими репрессиями в отношении интеллигенции и всей национальной культуры, нивелировала всех граждан до уровня париев. Даже такой абсурд, когда зарплата инженера, учителя, врача, научного сотрудника, геолога и других профессий могла быть ниже дворника, сантехника, землекопа, грузчика со временем считался в порядке вещей. Власть полагала, что без инженера, врача или учителя можно обойтись, а как без слесаря, водопроводчика или электрика нельзя? Теперь получилось, что власть, которая нынче организуется, будет из того же бедного народа, выросшего в коммуналках и бараках, воспитанного улицей и моралью дворов. Этакие пацаны и пацанки хорошо знают, что такое бедность, когда родители ради экономии денег заготовляют на зиму квашеную капусту, а мать может попросить, у соседки до зарплаты пол стакана подсолнечного масла.
Не все родители в Советском Союзе понимали значения образования, коли работать продавцом или грузчиком продовольственного магазина куда прибыльнее, чем инженером или учителем. Шустрые «мальчики ; девочки» видели, что хотя все жили бедно, но были и те, у которых жизнь была заметно лучше. Они наблюдали, что у этих отцов и матерей, по сути, не было никаких профессий, а если и были, то какие-то странные: с ними ни табуретку не починишь, ни электричество не исправишь. И когда мальчик Вова, у которого отец работал на заводе конструктором машин, интересовался у своего приятеля Димы, чем занимается его отец, тот отвечал, что он работает юристом в министерстве. У других, отцы работали в МВД, КГБ, в Горсоветах, Райсоветах, прокуратурах, судах, в профсоюзах и других малопонятных детям организациях, общее название которым были ; органы ВЛАСТИ. И смышлёные «мальчики ; девочки», понимали что, только находясь при ней, ты не будешь так беден, как их классная училка Мариванна или как затюканный участковый врач Пётрваныч. Дети понимали, что, хорошо учась, и окончив с отличием высшее учебное заведение, тебя ждёт участь Мариванны и Пётрваныча. И когда родители пытались им внушить: «Чтобы лучше жить, нужно хорошо учиться», они, глядя на своего отца Пётрваныча, и свою маму Мариванну понимали, что это только их мечта, в исполнение которой они сами не верят.
Со временем сознание немалого числа вовсе не глупых «мальчиков ; девочек» со столь утилитарной психологией нацеливалось не на профессии, которые одаривают человека интересом к изучению Мироздания. К мечтам о создании новых самолётов, хитроумных машин, кораблей, лекарств, к геологии, биологии медицине, к интереснейшим проблемам сельского хозяйства и к другим сферам знания и творчества, которые двигают цивилизацию, а к тем, которые лучше обеспечивают жизнь человека. Но такой профессией в России исконно является только одна, ; ВЛАСТЬ и других нет.
Ей не обучают, её человек постигает сам на свой страх и риск. Даже великолепное овладение юриспруденцией, это всего лишь малопригодный фрагмент, минимально необходимый для функционирования чиновничьего аппарата в склочных или воровских ситуациях.
Но для управления великой страной это ничтожно мало. А потому для этого нужны не люди с психологией чиновников торговли и юридических махинаций, малограмотных генералов и полицейских, а всесторонне образованные, способные понимать окружающих их страну Мир и трансформировать жизнь своих народов в лучшее будущее, воспринимая это, как тяжелейший труд, как крест Божий, а для кого и подарок судьбы, но не как личную благодать или источник воровского обогащения. Такие люди в наш век известны Миру: это Ганди, Неру, Делано Рузвельт, де Голль, Черчилль, Джон Кеннеди, генерал Маннергейм. Пусть не покажется странным, то же испанский националист генералиссимус Франциско Франко. Подобные им личности, возможно, есть и в России.
Контингент искателей благополучия для своей жизни за счёт приближения к власти в каждой стране не мал. Он необходим любому государству, но в разумных размерах. Им не нужно ничего изобретать, а только исполнять.
Поэтому эти «мальчики ; девочки» не жили в своих мечтаниях о приобретении широкого образования, важных знаний о Мире и законах его развития, который требовали от человека большого труда. Такой контингент по определению, не способен выдвинуть из своей среды в управление государством граждан озабоченных не личным обогащением за счёт своей государственной должности, а интересом к улучшению благосостояния жителей своей страны, её процветания и независимости.
Иными словами поиск претендентов на высшую власть в демократических государствах с нужным уровнем интеллекта, образования и профессионализма, как правило, невозможен среди силовых структур типа ОГПУ, НКВД, МГБ, КГБ и других подобных ведомств. Но уникальность беды России состоит в том, что Советская власть, занимаясь интеллектуальной стерилизацией народа, специально ликвидировала родник такого интеллекта, из которого могли появиться подобные руководители для страны. Советская власть от дня первого до дня последнего изгоняла, да и сейчас не будет возражать отъезду из страны людей одарённых, самых грамотных граждан Росси, всех кто имел своё мнение о результатах её политического и экономического творчества и руководства. А потому следует принять во внимание не только результат умственной деградации народа, но и его моральных качеств, изуродованных лживой большевистской пропагандой.
; Вы, Карлос полагаете, что только в этом кроется беда российского государства?
; Полагаю что да. Это и есть тот людской материал, из которого может создаваться правительственный и чиновный аппарат новой государственной власти, так называемой «неолиберальной». И если представить, что богатства страны попадут с её помощью в руки политической черни, то они окажутся идеальными организаторами коррупции, воровства, необузданного «законного» стяжательства. Такой власти покажется, что, безотчётно располагая богатствами страны от Мурманска до Владивостока, она всесильна и могуча, а что касается народа, то для неё он лишь тягло российской Истории, которым можно командовать с помощью насилия и вранья.
Такая публика, говоря современными терминами, генетически дефектна и неспособна к осмыслению окружающего её Мира. Отсюда антигосударственная внешняя политика, с примитивным пониманием использованием в ней только силы, а не ума. И понятно, почему на разных юридических и экономических и «силовых» факультетах Институтов учат лишь этому и чиновным манипуляциям. Даже на должность такого ведомства как уполномоченного по правам человека рано или поздно непременно назначат генерала МВД, который непременно будет защищать не гражданина от беззакония власти, а её от справедливых требований гражданина.
Способность к осмыслению окружающего Мира это редкий дар человека, для которого Мир интересен не тем, что человек может набивать свою мошну деньгами или купить для себя чудовищного совершенства яхту, а созданием прекрасного и интересного мира не только для себя, но и своего народа. А такие люди редки в любой стране, а в России они либо уже ликвидированы, либо мы их не видим.
А потому и по прут к власти «мальчики ; девочки», порою без среднего образования, но зато окончившие, юридические, политические, экономические, финансовые и торговые факультеты Институтов и разных академий с последующим приобретением фальшивыми научными степенями кандидатов и докторов наук. Они то и распределятся во властных структурах государства, в том числе и таких как МВД, КГБ и прочих «хлебных» организациях вроде банков, прокуратуры, судов, таможни, финансовых и других организациях, вроде профсоюзов, вплоть до самой вершины государственной власти
Можно сколь долго обсуждать грехи диктатуры Франко и даже испанцу по невежеству его ненавидеть, но нельзя отрицать, что он в меру своего понятия создал фундамент Испании, где ныне власть подотчётна народу. Сберёг свой народ от бойни Второй мировой войны, что, как я понимаю, испанский народ начинает потихоньку забывать, полагая, что это была бы для Испании мелочёвкой. Да, в ней не всё было идеально, но смотря относительно чего. А если, к примеру, сравнить жизнь тверских или владимирских колхозников, да и со всеми крестьянами бывшего Советского Союза с крестьянами Испании? То станет понятно, что за воплощение коммунистической диктатуры, российские народы заплатили не только чудовищную цену в размере десятков миллионов погибших, но и патологическим отставанием от современного высокотехнологического мира, когда-то богатейшей страны Мира. А потому все мечтания Ленина, изложенные в его многочисленных томах, как я сказал, не стоят ломаного гроша.
; Пожалуй, я с вами соглашусь, ; ответил Санчес Копа и вновь наполнил бокалы вином
 Покидая генерала, Карлос поблагодарил его за такой эксклюзивный ужин и вернулся домой, где его ждал приятный сюрприз…
; Хочу тебя обрадовать, ; сказала Мадлен, когда он вернулся домой
; Представляешь, звонил Арсений Колокольцев из Лиссабона и сообщил, что завтра рейсом Лиссабон ; Москва, с посадкой в Барселоне, он прибывает к нам. Он будет очень рад нашей встрече, и благодарен судьбе, которая устроила в лиссабонском Университете Международный симпозиум по какой-то химии. Я связалась с аэропортом Эль Прат, и узнала точное время прибытия его рейса. Если без задержки, ; то прибудет в два часа дня. Я сказала, что ты его будешь встречать в аэропорту на входе в аэровокзал.
; Считай это праздником, подарок судьбы, ; ответил Карлос и счастливо рассмеялся…
Погода стояла хорошая, и лайнер прибыл без опоздания. Пока они ехали от аэродрома по шоссе, потом по городу Антон как настоящий гид комментировал исторические достопримечательности столицы Каталонии.
Арсений не избалованный заморскими вояжами, был заметно поражён не только его архитектурной новизной, но более всего её древностью. Может, поэтому его комментарий был, как говорится, из другой оперы:
; Надо же ; не город, а музей архитектуры! ; заметил Арсений, когда они ехали по его улицам. ;Вот что значит любить свою историю, когда в стране у власти не временщики, а народ, без мнения которого ничего не сломаешь и ничего не построишь. То ли дело зажравшаяся малокультурная московская городская власть, живущая с ощущением временщиков. Исторические здания уничтожаются. На их месте строятся «экономически» выгодные для её кошелька гигантские торгово-развлекательные центры, офисы. Московской власти плевать, что исчезает или заслоняется современной кубатурой лицо города. Конечно, сделано много и другого, город стал чище и наряднее, но чувствуется, что городская власть плохо сопротивляется воротилам бизнеса, от которого она кормится и который нещадно крушит исторические постройки, ни с чем не считаясь. Для них Москва это место, где, безнаказанно воруя, можно стать богатым, а при нужде отбыть в приятные для них «ненавистные» на словах США или страны «злобной» Европы вроде Англии, из которой пока не возвращают сбежавших из России воров и грабителей.
Ты же помнишь, как ещё до Войны, во время сталинской диктатуры только чудо спасло Москву от окончательного уничтожения её исторического колорита. А этим чудом оказалась всего лишь московская интеллигенция, которая и расплатилась за это своими судьбами по полной сталинской программе. Вечная им благодарность от нашего народа, ещё не потерявшего способности что-то помнить и мыслить…
Антон выбрал не ближний путь до дома, и они теперь не шибко ехали мимо многих шедевров национального зодчества. Потом остановились на автостоянке около гигантского храма
Выйдя из машины и указывая на него, который как бы всё ещё продолжающий расти ввысь, Антон сказал:
- А это Темпле де ла Саграда Фамилиа, по-испански или Кафедральный Собор Барселоны по-русски, к строительству которого приложил свою голову и душу в 1883 году знаменитый архитектор Гауди. Он постарался так сделать, что бы эта, согласись, тектоническая архитектура могла вписаться в окружающую природу. Мы сегодня ещё увидим этот архитектурный шедевр при вечернем освещении…; Антон? Что так поздно? ; с улыбкой спросила Мадлен, когда они вошли в квартиру. ; Я уже звонила на аэровокзал узнать причину задержки рейса, и мне ответили, что самолёт прибыл по расписанию.
- Во-первых, дорогая Мадлен,; сказал Арсений, ; здравствуйте! Мне радостно сознавать, что я у вас в гостях.; Во-вторых, Антон по дороге как истинный гид представил мне первую встречу со своим городом, после чего я в него сразу влюбился…
Говоря это, Арсений улыбался, ощущая через распахнутую балконную дверь запах другой страны, другого города, с воздухом моря, которым он дышал пока они ехали десяток километров от аэровокзала до дома, воспринимая это как праздник.
; Сейчас у нас будет обед, ; сообщила Мадлен, а потом придумаем развлечение, для нашего дорого гостя. ; Поскольку, мы все выросли на русских харчах, а они просты, как говориться, «щи да каша сила наша», потому обед будут украшен лишь элементами испанской кулинарии. Когда всё будет готово, я вас позову… Сказав, она ушла на кухню, а Карлос по детской памяти Арсения, опять ставший Антоном, с Арсением удалились на крытую террасу. Они сели в кресла друг против друга и теперь, молча рассматривали себя.
- Ну, как находишь меня? ; спросил его Антон с улыбкой
И пока он дожидался ответа, Арсений поднялся с кресла и подошёл к небольшому резному шкафчику, приспособленному своей стеклянной витриной для демонстрации редкостей. То были красивые кристаллы минералов, какие-то ракушки с невообразимой игрой красок их перламутра. судя по цвету древних монет, купленных, где-то на восточных базарах, миниатюрных фигурок из бронзы или выточенные из агата и яшмы, и очень изящная миниатюрной вазочка, украшенная очень тонкой серебряной филигранью, на которую сразу обращается внимание, а рядом с ней не большой неправильной формы белый камень.
– Не пойму, – обратился он к Антону, – то ли эта чудесная индийская вазочка украшает этот каменный обломок, то ли он её?
Антон поставил бутылку вина на стол и только после этого сказал:
– Этот обломок белого камня я поднял у стен Георгиевский собора в Юрьеве – Польском. После реставрации там много чего по выкидывали.
Потом, открыв рядом стоящий бар, извлёк вида бутылку вина и две хрустальных рюмки.
; А вот этой старой малагой времён нашего детства мы и отметим, когда-то запланированный Высшими силами твой приезд, а если точнее нашу с тобой встречу. За одно, помянем и славный город Юрьев ; Польский, где навсегда осталась душа моей мамы и его жителей. Да не будет им в обиду, особенно твою бабушку Варвару Петровну и твоего дядю Григория Ивановича, и твоего отца Александра Ивановича Колокольцевых и, конечно, нашего учителя Питирима Васильевича Массагетова с достойной кличкой среди нас школьников ;Геродот.
Они выпили, Арсений и спросил Антона, как обстоят дела с переводом романа Андрея Платонова «Чевенгур», о котором он как-то помянул в одном из последних писем.
- Хреново! Боюсь, пока мне не по силам.. Есть тексты, которые не подлежат точной трансляции с одного языка на другой. Они существуют, не меняемо как пирамида Хеопса или каменные великаны острова Пасхи. Согласись, даже в поэзии, если очень постараться, можно довольно близко приблизить в эмоциональном выражении перевод к его оригиналу, что исключено в случае перевода прозы такого произведения как «Чевенгур» или «Котлован». Оказалось что дело не в языке. Эти романы, написанные по-русски, нельзя перевести на другой язык, не потеряв главного ; тонкого психологического настроя определяемого сущностью самого русского языка, которое возникает не только из уникального взаимодействия образов слов, но даже от простой перестановки отдельного слова, которое мгновенно способно открывает в сознании человека целую картину. Эти романы по своему эмоциональному напряжению представляют уникальное явление в мировой беллетристике, которое оказалось способным вывернуть на всемирное обозрение людоедскую сущность большевизма. Поэтому мне и хотелось перевести их на испанский язык. Конечно, перевод с подстрочника на примере поэзии требует худо-бедно своего мастерства, но платоновская проза, в которую вмонтирован не подающемуся перемещению слова, это нечто совсем другое, и мне пока непосильно.
- А тебе не кажется, Арсений, что всё литературное творчество этого писателя, прошитое эпохой чудовищной российской беды, представленной писателем в этих романах, только мы, как живые свидетели, воспринимаем их по платоновски. В то время как европейскими читателям даже знающими русский язык романы «Котлован» и «Чевенгур» всегда будут восприниматься как жуткая фантастическая небыль, превосходящая ужасы в фильмах режиссера Хичкока, а потому быстро вызывают в их душе анестезию, вследствие чего теряется подтекстовое эмоционально воздействие понятное жителю России.
Распахнулась дверь и вошла Мадлен:
- Приглашаю вас к обеду, ; сказала она, пропуская в столовую гостя, потом Карлоса.
Обед, который учинила семья Агиляр в честь своего гостя, был воистину удивителен и прост, как говорится, всего понемногу, но много разного.


Конец


Москва, 1981–2017 год   07.11.2017г