Генка, доберман и красный аэростат

Генка шёл с рыбалки по лесу… Тропинка, едва заметной паутинкой, змеилась в траве, лихо огибая бугры и поваленные деревья. Невысокая трава мягко расступалась под кирзачами, зелёный мох подпружинивал, замирая по форме следов. «Как на Луне», — мелькнуло у него в голове, хотя Генка на Луне, понятное дело, никогда не был. Однако он с детства помнил ту американскую лунную хронику и след на поверхности Луны во весь экран, такой мужественный и основательный. Типа мужик сказал — мужик сделал, оставил то есть после себя на века. И не банальный домишко с чахлым деревцем да пару сопливых детишек, а настоящий след — след в истории, когда ещё затопчут?! Подсознание почему-то вдруг задумалось: а куда они ходили по-большому и везли ли всё это добро назад, на Землю, или оставили на Луне потомкам на мумиё?..
Рыбалка была удачной. В ведёрке плескались полтора десятка карасей, четыре окунька и краснопёрка. Июль выдался жарким, поэтому Генка всегда рыбачил часов до десяти, предпочитая не истязать себя на жаре. Рыбалка — это ведь не работа, а отдых душой и телом, посему мазохизм тут вовсе не уместен.
Генка любил рыбачить один. Нужен человеку хотя бы изредка кусочек личного пространства, задрапированный одиночеством. Побыть одному в уютной тишине, посидеть на берегу реки, глядя, как мимо неспешно течёт вода, мерно качаются тени деревьев на водной глади, жужжат стрекозы. Есть такое заумное слово «медитация», вот это, наверное, и есть оно. Когда хорошо и спокойно, и время точно остановилось, в умилении засмотревшись на всю эту идиллию. Недаром рассказывают старые рыбаки, что сам Пушкин, который Александр Сергеевич, вылезая из окна госпожи Керн, как-то в сердцах бросил: «На свете счастья нет, но есть покой и воля!..» Видать по всему, опаздывал на любимую рыбалку и червей не успевал накопать…
В общем, Генка шёл в чудесном расположении духа, весь такой возвышенный в остатках нирваны и с ведром рыбы. Светило солнце, натужно пробиваясь сквозь кроны берёз и лапы елей, над головой бодро чирикали птички, а подсознание уже рисовало дымящуюся сковородку жареной рыбы с картошкой и холодную, запотевшую поллитровку с притулившимся гранёным стопариком.
Выйдя на просеку, Генка облегчённо вздохнул. Ну, вот идти стало легче, да и до дома уже совсем немного. Жаль только солнце в глаза, но тут уж со светилом не поспоришь. Просека плавным полукругом огибала песчаный карьер, из которого деревенские таскали песок — а куда ж без него.
Вдруг из-за поворота, метрах в ста от Генки, выскочил огромный чёрно-коричневый доберман и мощными прыжками устало двинулся на Генку. Доберман был явно не бездомный: мощный, ухоженный, с красивым кожаным ошейником. И это само по себе было поистине чудо. Повстречать в лесу в этот час можно было только кого-нибудь из деревенских. Грибников здесь отродясь не водилось — лес пустой. Всякой живности в виде сохатых или волков лет сто уже не видели. А тут доберман, и здоровый, сволочь, и бежит прямо на него.
Генка струхнул, застыл на месте, прикрывая рукою с ведром причинное место. От кого-то по пьяни он слышал, что эти сволочи сразу норовят схватить за гениталии. Менять пол или петь в церковном хоре Генка пока не собирался, да и свой орган было жалко — мало ли что, может ещё пригодится. Доберман меж тем был уже почти рядом. «А красиво бежит», — мелькнуло в голове, что значит охранная собака. Может отвернуться и сделать вид, что карьер разглядываешь, или рыбкой задобрить? Доберман, правда, был какой-то странный. Он бежал, задрав голову, тяжело дыша, язык вывалился наружу, а в глазах застыла боль и недоумение. Может, он бешеный, подумал вдруг Генка, тогда надо что-нибудь ему в рот засунуть, чтобы не укусил. И он грустно посмотрел на свои грязные кирзовые сапоги. Нет, прокусит сходу, падла.
Вообще-то Генка любил собак, особенно маленьких, карманных, но это больше из-за хозяек, красивых городских стерв. Однако таких в их деревне отродясь не водилось, хотя Генка с удовольствием поиграл бы с кем-нибудь из них в ролевые игры про альфа-самца. Этих дамочек было много в телевизоре, но до деревни они почему-то не доезжали, предпочитая разные красивые заграницы с шезлонгами, коктейлями и смуглыми турками, поэтому знакомство с ними у Гены было только заочным…
Доберман, подбежав к нему, сделал эффектный пируэт и, обогнув ошарашенного Гену, почесал дальше по дороге. Только трава полегла и снова встала, да почувствовал Генка порыв ветра сбоку и что-то тёплое в своём правом сапоге. Эмоциональный аффект, видимо… «Да, повезло», — он облегчённо вздохнул, провожая глазами добермана, и поставил на землю ведро с пойманной рыбой. Ноги предательски дрожали, а в горле почему-то пересохло… И куда этот Баскервилий побежал? Там же дальше только река? Непонятно… Просто какую-нибудь живность ловит или по следу идёт?..
Только Генка в себя пришёл, смотрит — из-за поворота колобок бежит. Какой-то лысый городской пузан с золотой цепью в палец толщиной, в розовой майке с надписью «Береги Родину – отдыхай за границей» и шортах цвета хаки, из которых торчат волосатые, кривые ноги в найках. Мужик тяжело, надсадно дышал, открыв рот. Его бег был менее эффектен, чем бег добермана, оно и понятно — на дюймовочку он никак не тянул. Впрочем, чем-то они всё же были похожи. Толстяк также, как и доберман, бежал, задрав голову кверху и высунув язык. Подбежав к окаменевшему от удивления Генке, он обессиленно остановился, нагнувшись вперёд и уперев руки в коленки. С лысины катил пот, грудная клетка часто вздымалась, а из открытого рта вырывался сиплый хрип. Да, последний забег был у него, видать по всему, лет десять назад, да и то по неотложному делу — за пивом, когда машина сломалась…
— Здорово, мужик!.. Тут доберман случайно не пробегал?.. — прохрипел толстяк, восстановить дыхание ему никак не удавалось.
— Тёмно-коричневый, с ошейником… — уточнил Генка, в правом сапоге было неуютно и мокро. — Активный такой…
— Точно! Это он, сука! — обрадовался толстяк. — И куда эта сволочь попёрлась?
— Да прямо по просеке и почесал, — сказал Генка. — Да вы сильно не переживайте. Там же дальше речка. Берег крутой, да и ширина метров сорок… Никуда он не денется…
— А вот это хрен знает… Ежели шарик не увидит, может и успокоится, а если нет, то может и того… поплыть, — как-то непонятно ответил толстяк и задумчиво почесал репу.
Генка почему-то вдруг вспомнил про бешенство и инстинктивно отступил на пару шагов назад.
— А давно он такой шебутной? — спросил осторожно. — Хотя, он, вроде как, осознанно бежал…
— Это за шариком, — загадочно ответил толстяк. — В общем, я его сызмальства к этим надувным шарикам приучил. Надуешь шарик, он и занят, по полчаса туда-сюда гоняет. Ничего вокруг не видит, не слышит. В общем, занят ребёнок, ну не могу же я его двадцать четыре часа в сутки развлекать. Ну а лопнет — тоже не беда! Зато теперь ни на какие петарды и салюты внимания не обращает. Настоящий ариец!..
В общем, едем уже пять часов. Я остановился, ну, размяться там, обочину оросить. Этому тоже неймётся, нашёл я в бардачке цветные презервативы. Надул ему один, красивый, красный, ну, он и давай возле машины на поляне играть! В общем, возил его, возил, тут ветром шарик отнесло на кусты, а там иголки. В общем, финита ля комедия, благополучно лопнул, наигрались, пора ехать!..
Мужик сокрушённо вздохнул…
— И тут надо же, как на грех, этот самый аэростат… И тот же, сука, красный… Так вот медленно, где-то там из-за кустов поднимается и в том же самом месте, где этот чёртов шарик лопнул. Этот, как новый шарик увидел, в голос от радости завыл, видимо, тут где-то в мозгах у него что-то щёлкнуло, и ну бежать. Я, конечно, за ним, даже машину закрыть не успел.
— Да откуда здесь аэростаты? — Генка озадаченно потёр затылок. — Самолёты иногда срут на голову. Да птицы периодически летают, но не крупнее аиста, и то уже давно их не видали. А чтоб аэростаты… Сам бы с удовольствием на них посмотрел.
— А это что? — толстяк указал Генке за спину.
И действительно, над просекой, за лесом у речки, в ярко-синем небе висел большой красный шар. Приглядевшись, можно было даже разглядеть верёвочную гондолу и голову человека в ней. Генка от удивления открыл даже рот. Такого здесь никто никогда не видел. У них над деревней — и аэростат. Самый настоящий. Чудно! Ну а если оценить его визуально, то да, он как раз соответствовал размерами шарику метров с десяти, уютно устроившемуся на ветвях кустов.
— Вот, ты говоришь — в речку не полезет… А я в этом совсем не уверен, — подал голос толстяк. — Это же великовозрастный дебил без тормозов. Пока этот несчастный шарик не лопнет, он же не успокоится. Принципиальная скотина. Или я, или шарик! Он же ради этого шарика Родину с хозяином продаст и даже, гад, не поморщится. Так что вполне может и переплыть…
— Мост-то у нас есть, километров пять отсюда, но оттуда дороги к этому месту на той стороне речки нет. Только пешочком, и это пару часов по лесу, да и то в лучшем случае. А пока бродить будете, этот может ещё дальше убежать, — Генка сочувственно вздохнул. — Тут надо лодку из деревни брать или вплавь, хотя и снести может на излучину. Течение-то у нас ничего…
— Ладно, пойду хотя бы на реку взгляну. Может, где-то там бегает… — мужик расстроенно вытер блестящий на солнце лоб. — Я без него всё равно не уеду. Жена из дома сразу выгонит. Я так думаю, что она его больше меня любит… Поселюсь у Вас в деревне… А что, места тут хорошие…
Генка участливо посмотрел на толстяка и сказал:
— Пойдёмте вместе. Я спуск покажу, да и там на холм у реки подняться можно, сверху посмотреть…
Толстяк вдруг расплылся в улыбке и заорал во всю глотку:
— Ну что, шарикоман недоделанный, наигрался! Ах ты тварь бессовестная! Скотина ты неблагодарная!
Позади Генки из кустов, виновато уткнувшись мордой в землю, вышел мокрый и грязный доберман. С его боков свисал репейник, в глазах застыла вселенская скорбь, всем видом он показывал, что понял, виноват, наказывайте, изверги.
Мужик, почти плача от счастья, рухнул перед ним на колени и обнял грязную, дрожащую собаку…
— Ну что ж ты у меня такой дебил! Куда же ты, скотина, от папочки! Сожрут ведь в лесу, останутся рожки-да-ножки, кому ж ты, идиот, здесь нужен…
Генка явственно услышал, как толстяк несколько раз шмыгнул носом, гладя добермана по грязной шерсти, и затих. Именно в такие моменты зрителям положено счастливо отворачиваться, умилённо вытирая слезу или сморкаясь в помятый носовой платок.
А ещё через пару минут они расчувствованно попрощались. Генка умудрился сделать свой маленький бизнес, продав толстяку почти всю рыбу, оставив себе только четырёх окуньков на сковородку. Когда они собирались уже идти к машине толстяка, доберман вдруг сел, повернувшись мордой к речке, и как-то почти по-человечески, обиженно тявкнул, а потом в голос завыл. Там, вдалеке, над прибрежными кустами, на ослепительно голубом небе неподвижно застыл красивый, ярко-красный шар, такой маняще великолепный и недоступный, словно любимая несбыточная мечта, о которой постоянно грезишь и мечтаешь всю жизнь, которая иногда кажется такой возможной и близкой и без которой теряется весь смысл всей твоей жизни…

Москва,2017г.