наш двор

Костяк нашего дома № 5 по Краснопролетарской, бывшей Пименовской улице, составляли семьи, улучшившие свои жилищные условия после изгнания домовладельца Миллера в 1919 году. Ещё до вселения в дом будущие соседи знали друг друга, жили на одной улице, ходили в одну церковь, покупали продукты «у Кушнаря» на углу Щемиловского переулка, а всякую мелочь- от леденцов до гвоздей и ниток- в дедушкиной лавке.
После революции дед ликвидировал торговлю, стал работать на шляпной фабрике и, как представитель рабочего класса, смог претендовать на переселение своей многодетной семьи из полуподвальной и полутёмной комнаты, окнами глядевшей во въездную арку проходного двора. Семье деда дали жилплощадь в   квартире на втором этаже «нашего» дома.
Одновременно в дом въехало несколько семей рабочих завода Бромлея, расположенного напротив: Жилкиных, Рудаковых, Медведевых и семья советского служащего товарища Лепёшкина.
Были в доме и старожилы, с тревогой наблюдающие за простым людом, заполнившим недавно барские, ныне коммунальные квартиры.
Со слов родных я знала о француженке Мадлен-нашей соседке до 23-его года. В соседней квартире большую комнату оставили за инженером Никольским;  а внизу, под нами продолжала жить бедная вдова Лазук с двумя дочерьми-Маней и Аней.
Установление нормальных , даже дружеских отношений между прежними и новыми соседями происходило через детей.
Маминой подругой стала Ирина Никольская. Задолго до моего появления на свет Никольские переехали на улицу Кирова , однако Ирина часто приходила к нам в гости. Мама и бабушка сажали её напротив себя и разговаривали, непременно глядя ей прямо в лицо. Архитектор по образованию, гостья интересно рассказывала о своей работе и об истории улиц нашего района. Помню, как я удивилась, узнав, что «хожу по реке Неглинке». Ирина Борисовна произносила слова глуховато и как-то вязко. Оказалось, что она совершенно не слышит, речь понимает по губам, поэтому у неё такая странная дикция.
В школе мама сблизилась с Маней Лазук. Судьба у подруг сложилась похоже –мужья у обеих- как шептались во дворе-«куда-то подевались»;  обе остались с маленькими дочками на руках. Иногда мама вместе со мной приходила к Лазукам; подруги разговаривали, я играла с Мариной- моей ровесницей.
Маринины игрушки поражали необыкновенностью, особенно домик: он был как настоящий, высотою в полметра, с мебелью и крошечными обитателями. Любила я возить обезьянку в коляске- она отвешивала поклоны при движении. А кукол в нарядных старинных платьях мне не разрешали брать в руки.
Старая Лазучиха держалась гордо и обособленно, давая понять, что она «не из простых». Соседи прозвали её- «Стара барыня на вате».  Я жалела Марину- во двор гулять её не пускали; Лазучиха проводила её мимо играющих детей, не отвечая на приветствия. В самом конце войны Лазуки куда-то переехали, не оставив адреса.
Двор у нас был закрытым со всех сторон. С правой стороны  от ворот стоял наш дом-двухэтажный четырёхквартирный особняк; слева- флигель и гараж моего дяди Миши-маминого брата. Между этими строениями был укромный уголок, где летом росла трава, а зимой наносился огромный сугроб, в который ребята прыгали с крыши гаража. Дальше шла задняя стена трикотажной фабрики, примыкавшая к гаражной. С другой стороны к фабричной стене притулились сараюшки, в которых жильцы нашего дома хранили дрова, старые вещи, а дети использовали как место для пряток.
Помню, как забивалась между двумя поленницами, стараясь их не повалить, и затаившись слышала считалочку:
-3-4-5-я иду искать…
Наверное с тех пор я неравнодушна к запаху прелого дерева.
К сараям примыкала «дворницкая»-одноэтажное деревянное строение, в котором  с давних пор обитала дворничиха. Её сын  Колянька-тихий, застенчивый парнишка- не принимал участия в мальчишечьих играх; устроившись на скамейке возле своего дома он был занят вырезанием из чурочек прекрасных вещей-зверюшек, корабликов, детских лопаток. Мы с Иришей-моей двоюродной сестрой- любили наблюдать за тем, как ловко он мастерит из дерева кукольную мебель- столы, стулья и самые настоящие шкафы с открывающимися дверцами. В нашем кукольном хозяйстве была мебель его изготовления.

В предвоенную зиму нас с Иришей стали одних выпускать во двор, наблюдая за нами из окна большой комнаты, (лето мы проводили на даче, а весной и осенью гуляли с дедушкой в саду Эрмитаж).
Перед прогулкой повторяется одна и та же сцена. Я не даю бабушке потуже завязать ненавистный шарф, а она ворчит:
-Опять горло голое. Вот заболеешь, я сидеть с тобой не буду. У меня и так дел полно. И не смей по сугробам лазить. Ты на Тамарку не смотри, она известная заводиловка, -а когда я возвращалась домой и вытряхивала набившийся в валенки снег, ворчание продолжалось:
-Ты что, так и будешь всё за другими повторять? У тебя своя голова на плечах есть. Если Тамарка будет на голове ходить, и ты за ней?
Как-то мы с Иришей вернулись домой все в снегу, а у Ириши мокрыми от снега была и шапка и воротник шубки. Иришина мама- тётя Лиза- недоумевала, как можно вываляться «с головы до ног» и тоже обвинила «заводиловку» Тамарку. 
Тщетно мы пыталась объяснить бабушке и тёте Лизе, что на этот раз виноваты сами, а Тамарки и вовсе во дворе не было, но так и не рассказали, что произошло.
На самом деле мы с Иришей не лазили по сугробам, мы гуляли вдвоём и придумали замечательную игру-катать друг друга на санках: одна стоит на санках, другая везёт её, пока стоящая не свалится. Но если я плавно, не дёргая верёвку, везла Иришу и она долго могла продержаться на ногах, то моя сестрица, только я встану на санки-так их дёргала, что я тут же слетала.
В очередной раз, слетев с санок, я окончательно разозлилась, схватила Иришку за плечи и сунула головой в сугроб.
На всю жизнь Ириша запомнила, какое у меня «стало безумное лицо»:
-Знаешь, -вспоминала она недавно этот эпизод,-я испугалась, ты была не в себе. Правда, ты быстро вытащила меня из сугроба и
помогла очистить лицо, шапку и шубку от налипшего снега, а я призналась, что «нечестно» тебя катала.
Мы помирились и к Иришиной чести-дома она меня не выдала.

В войну во дворе вырыли «щель»-так называлось бомбоубежище;  земляная насыпь над «щелью» зимой превращалась в замечательную снежную горку. Съезжать с неё на санках можно было по-разному: и сидя, и лёжа на животе головой вперёд. Сидя мы съезжали на Иришиных старинных саночках-креслице, а на моих обыкновенных-только лёжа. Однажды, сильно оттолкнувшись, я въехала головой в штакетник, отделяющий палисадник у дома от замощённой части двора.
Нос разпух, а бабушка опять повторила, что вырастила четверых, но все были послушными и носы не разбивали, и пугала, что навсегда останусь с носом, похожим на мёрзлую картошку.
Ириша уехала в эвакуацию, летом на дачу мы не выехали, и всё время я стала проводить во дворе, играя со своими сверстницами-девочками 6-8 лет. Старшеклассница Зоя из флигеля прошла инструктаж и стала заниматься с нами «сан-подготовкой»: учила переносить раненых, а также перевязывать раны, бинтовать пальцы, руки, ноги. У меня хорошо получалась шапочка из бинта на голове.
Старшие мальчишки «раненых» не бинтовали, предпочитая играть в «ножички», в «расшибалочку», в «чижа», а увидев однажды, что наша девчачья команда осталась без командира Зои, предложили Тамаре, мне, Вере Сомовой, Ире Каплицкой бежать наперегонки -«пять копеек победителю» -и уселись зрителями на нижней перекладине пожарной лестницы.
Мы выстроились у проведенной черты:
-На старт! Внимвние! Марш!
Рванули…
Пробежать надо было метров сто- до гаража. И мы не жалели сил. Посередине двора, мощёного булыжником, не знаю, с какой целью, был проложен рельс-«железяка», как мы его называли.
Как я полетела, споткнувшись о торчащую «железяку», как упала на собственную руку-не помню.
Помню страх-показаться дома с разбитой коленкой и рукой.
Девочки, зная, как мне влетает от бабушки за ссадины и «раны», предложили:
-Идём к нам, зальём иодом.
Но с рукой было что-то неладно. Пришлось итти домой с повинной.
-Ну, я так и знала, что этим кончится!-
торжественно, как мне показалось, начала бабушка речь:
-Ты будешь руки-ноги ломать, а мне с тобой возиться! У меня  мальчики росли, но никто руки не ломал…
Мне опять пришлось до конца выслушать знаменитую тираду об идеальных мальчиках, не говоря уже о девочках, которые в жизни локтей и колен не сбивали, не бегали как оголтелые и имели свою голову на плечах.
Бабушка ворчала, обследуя руку, и вдруг пожалела меня:
-С рукой-то надо к врачу итти-перелом, кажется. Ну ничего, -пройдёт, до свадьбы заживёт,-
и неожиданно добавила:
-Миша тогда и руку сломал и нос… Бывает.
Руку положили в гипс, и следующие два месяца я была героем-ни у кого во дворе не было руки на перевязи, как у настоящего бойца.
Боли не было, и я продолжала учиться переносить раненых: две девочки-«санитарки», скрестив руки, делали «стульчик», на который усаживался «раненый»-какой-нибудь малыш лет до четырёх. Переносить бойцов гипсовая повязка мне не мешала-напротив, на её твёрдую поверхность удобнее было усаживать «бойца».

Мы жили в 15 минутах неторопливого хода от Цветного бульвара, на котором сразу за Центральным рынком был Цирк-таинственный, иной мир, в котором и люди и животные могут делать необыкновенные вещи; в котором царят иные запахи; и свет там другой, и голоса не похожи на обычные-они там зычные, торжественные.
Мы часто ходили в цирк, но менее необыкновенным он не становился-даже сцена там не как в театре, и оркестр не спрятан в оркестровой яме, он играет прямо перед тобой. А где ещё можно увидеть таких артистов, особенно гимнастов, работающих на страшной высоте: оркестр замер, слышится тихая, ритмичная дробь…Але! И смертельный номер –полёт под куполом -великолепно завершён, артист жив, он приветствует зрителей, оркестр играет марш, и сердце рвётся от восторга.
Во дворе обсуждались увиденные номера:
-А я видела, как акробаты влезли на высокую палку и с неё прыгали и кувыркались…
-Это что… Я вот видела канатоходцев…попробуй так.
-А я ещё лучше видела…, нет, я лучше…
Тамара таинственно молчала, а потом, дав нам выговориться, произнесла:
-Меня вообще взяли в цирк акробаткой. Я «лягушку» умею делать.
Все поверили. Это тебе не рука в гипсе-перед нами настоящая циркачка.
Надо было срочно вернуть первенство, и я небрежно сказала:
-А я сегодня в кино иду. С Катюшей.
Все знали мою тётю и подбежали к ней, увидев её во дворе через какие-нибудь пять минут:
-А правда, вы сегодня с Лорой в кино идёте?
Совершенно неожиданно для меня, я уже замерла, ожидая разоблачения, Катюша подтвердила:
-Конечно, правда.
Дома я спросила у неё:
-Зачем ты выдумала, что мы куда-то с тобой идём. Мы же не собирались ни в какое кино.
Катюша ответила:
-Я не хотела тебя выдавать, чтобы тебе не было стыдно перед ребятами; не ври, тогда и краснеть не придётся. А в кино теперь надо  пойти- завтра расскажешь друзьям, что видела.

Катюша была настоящим другом.
Она спасала меня от бабушкиных нотаций, когда я являлась домой с очередной «раной».
Тамара Лепёшкина, немного старше меня, действительно любила верховодить и всегда затевала опасные с точки зрения взрослых игры. С её подачи мы катались на калитке огромных чугунных ворот, отделявших наш двор от улицы. Две створки ворот очень красивого литья висели на каменной ограде и связывались цепью, которая открывала въезд только для машин, а для прохода служила калитка в одной из створок. Вот, вдев ногу в кружевную прорезь калитки, отталкиваясь от земли, можно было славно проехаться, придерживаясь рукой за край калитки. Катаясь в очередной раз я не успела отдёрнуть руку и прищемила верхнюю фалангу безымянного пальца. Она оказалась разрубленной пополам. Боли я не почувствовала, лишь досаду, что всё столько раз сходило, а тут…
К счастью, Катюша была дома, она полила рану йодом и туго забинтовала. Бабушку уверила, что ничего страшного не произошло- «просто очередная царапина». 
Оказалось, что у Ириши тоже есть шрам на пальце -напоминание о катании на калитке. Мы выяснили это недавно в нашу последнюю встречу в Москве.

«Сан-инструктор» Зоя продолжала с нами, девочками, возиться: учила вдевать нитку в иголку, завязывать узелки, шить. С трикотажной  фабрики попадали в наш двор обрезки, концы вязаных вещей. Для нас это было роскошным подарком- из тряпок мы шили платья и пальто для кукол, одеяльца и чехлы для кукольной мебели.
Мы выносили из дома табуретки или скамеечки и усевшись вокруг Зои занимались рукоделием на радость родным.
Считалось, что во дворе никто не гуляет, если там был только Виктор, старший сын тёти Ольги Сомовой. Усевшись на предпоследней перекладине наружной пожарной лестницы он читал, никак не реагируя на пересуды соседей:
-Смотрит в книгу, видит фигу;
-Ольгин Виктор-то опять на пожарке читальню устроил, когда-нибудь сверзится, шею сломает.
Никто во дворе не называл его уменьшительным именем, может быть потому, что уважали за привычку всё время читать. Иногда он отрывался от книги и, видимо, не сразу переходя к действительной жизни, смотрел вокруг добрыми, голубыми глазами, ничего и никого не замечая.
Даже появление маленьких сестричек-двойняшек не могло отвлечь Виктора от чтения. Думаю, он радовался, что мама, поручая ему гулять с девочками, больше не кричит на весь двор:
-Виктор, слезай с пожарки, свалишься.
-Виктор, немедленно домой. Что я тебе сказала!
Теперь он читал, кругами катая коляску по двору, на ходу укачивая младенцев.
Книжки у него были всегда страшно растрёпанные, с выпадающими страницами, где он их доставал? Позднее мы обменивались книгами до тех пор, пока бабушка не увидела у меня в руках разваливающийся, с   засаленными страницами томик Кассиля «Кондуит и Швамбрания». Обозвав его почему-то «лапшой», она велела отнести «эту заразу» обратно и запретила брать книги у Виктора.
Тётя Ольга Сомова советовалась с бабушкой, как назвать родившихся девочек и даже меня спрашивала. Все куклы у меня были Танями или Ленами, но сестричек назвали Люсей и Наташей. Во дворе решили, что рождение девочек -хорошая примета, значит, скоро конец войне. Потом на свет появилась другая Наташа, у тёти Мани Жилкиной-Катюшиной подруги-и точно, война быстро пошла к концу.

Во дворе появился мальчик Вова-он приехал к Элке Цодиковой. Она рассказывала, что её брата (так она его называла, хотя они ну ни капельки не похожи) кто-то прятал больше двух лет (его фашисты за что-то убить хотели), а потом переправил к ним из-под Киева.
Элка хвасталась, что теперь у неё есть старший брат, как у Веры Сомовой, что ему уже десять лет, но я не верила- выглядел он не старше восьмилетнего Юрика Медведева. Вова-молчаливый и спокойный -никогда не задирался, не то, что рыжий Колька из первой квартиры, по прозванью Ржавый гвоздь.
Стоило мне выйти гулять, как он появлялс во дворе  и начинал свою дразнилку:
-Лора-Рола, рыба-кит, посреди моря лежит…
Я в долгу не оставалась:
-Ржавый гвоздь, Колька рыжий, ржавый гвоздь…
Следовало грозное:
-Что ты сказала? А ну, повтори...
Я убегаю. Он загоняет меня в угол около ворот, ведущих на улицу, и начинает заламывать руку. Отчаянно сопротивляюсь.
Вдруг слышу окрик из открывшийся форточки:
-Оставь девочку в покое, сейчас матери скажу,-
Спасает меня тётя Маруся Медведева; её семья жила на первом этаже в комнате, окнами смотревшими на ворота и площадку, где мы дрались.
Нина-тети Марусина дочка -считалась у нас, девочек, красавицей. Она уже окончила школу, завивала волосы, а над верхней губой у неё была заметная родинка, и мы химическим карандашом пририсовывали себе такую же для красоты.

Вернулась из эвакуации Ириша, мы подросли, пошли в школу, но, сделав уроки, по-прежнему гуляем во дворе: заасфальтированная площадка возле ворот вся расчерчена «классиками»-прыгаем по клеткам, стараясь не попасть на линии и «не сгореть в котле»; а ещё прыгаем через верёвочку или через две. Когда же собиралось несколько ребят- играем в штандер, в салки, в круговую лапту, в прятки.
Как-то Ириша, прячась в сарае, увидела там дохлую крысу. Она предложила похоронить несчастное животное. У Вити Сомова, бредившего морскими путешествиями, возник вариант-завернуть «тело» в холстину и опустить в «море». Однако  дождей давно не было и самое большое «море»-лужа разливанная возле дяди Мишиного гаража- почти исчезла. Виктор заявил, что простые похороны ему не интересны и уселся на последней перекладине пожарной лестницы читать «Водителей фрегатов».  Мне тоже не хотелось возиться с крысой, но я смалодушничала и вместе с ребятами стала копать могилу возле тополя. Крысу уложили в коробку из-под ботинок.
-А теперь,-объявила вдруг Ириша,
-Нужно попрощаться с усопшей. Подходите по-очереди с цветами (вместо цветов каждый нарвал немного травы) и целуйте её.
 Я видела, как Ириша, подавая пример, склонилась над «гробом».
-Ой, ой, что она делает! Противно!
Я выскочила из очереди и с криком:
-Бабушка, там Ириша крысу целует, -прибежала домой.
Бабушка моментально очутилась во дворе, в один миг разогнала похоронную команду, а упирающуюся Иришку притащила на кухню и, велев открыть рот, стала намыливать ей язык и губы хозяйственным мылом. Ириша отфыркивалась, отплёвывалась, я ей сочувствовала  и вдруг услышала:
-А ты что же стоишь? Тоже рот давай открывай,-
и не успела я возразить, что не целовала никого, почувствовала вкус мыла, и мне тоже пришлось отплевываться и поскорее промывать рот под струёй холодной воды из-под крана.

В каждую квартиру можно было зайти с улицы через парадную или со двора через «чёрный» ход. Двери, выходящие на винтовую каменную лестницу «чёрного» хода , никогда днём не запирались. Они были открыты для детей, гуляющих во дворе, для молочницы, приходившей по утрам с двумя полными бидонами молока, для почтальона. Раз в месяц приходил точильщик- по квартирам он не ходил, он устанавливал тяжёлый станок во дворе и громко распевал : «Точу ножи, ножницы...»; к нему тотчас выстраивалась очередь из желающих наточить затупевшие предметы.
В конце войны во дворе стали часто появляться нищие. Однажды, увидев одетую в лохмотья женщину с маленькой девочкой я, охваченная состраданием, прибежала домой и, схватив полную денег кошку- копилку, бросилась назад, торопясь отдать копилку, пока женщина ещё не ушла. За мной побежала бабушка:
-Погоди, кому все деньги несёшь? Нельзя так!
Она отобрала копилку, сунула мне в руку пару рублей и отрезала кусок хлеба:
-На, отнеси. А в следующий раз не своевольничай, спрашивай разрешения, прежде чем что-то отдавать.
Не все нуждающиеся просили милостыню; из кухонь, в которые вели двери с лестницы-стали пропадать всякие вещи: у тёти Лизы-сушившийся у плиты халат; из третьей квартиры  унесли кастрюлю со щами. Бабушка тоже, как она выразилась-«опростоволосилась»: она увидела незнакомку на кухне, та предложила купить галоши. Бабушка отказалась: «У меня есть», и только потом спохватилась, что мошенница продавала её собственные галоши, совсем новенькие.
Забредали во двор и калеки. До сих пор испытываю чувство стыда, вспоминая как с детской жестокостью передразниваем движения контуженого, весёлой цепочкой выстроясь за его спиной.
-Да что ж вы делаете, -останавливает нас бабушка Марфуша Жилкина:
-Креста на вас нет…
Всё чаще по вечерам мы с кем-то из взрослых шли на уголок (пересечение нашей улицы с Садовым кольцом) смотреть салюты по поводу освобождения городов и земель от фашистских захватчиков. И весь двор радовался, что наши новые призывники-Володя Медведев и Володя Лепёшкин- на фронт уже не попадут.

Лазуки уехали, в их комнату вселили Нецветаевых, совсем не из «бывших». Старая Нецветаиха подрабатывала стиркой, даже на втором этаже пахло горячим мокрым бельём, потому что из-за жары она держала дверь в квартиру нараспашку.
У её внучки Галочки, нашей ровесницы, был порок сердца. Галочка угасла у нас, детей, на глазах. Мы с ней прощались, когда она красивой куклой лежала на столе в комнате, так хорошо мне знакомой по приходам к Лазукам.
-Бог дал, Бог взял,-утешали соседи Татьяну, мать Галочки.
Было лето, много цветов. Я впервые почувствовала, что значит- расставание навсегда. Никогда, как страшно…
С этих пор я повзрослела, а может быть, просто пора пришла, всё-таки одиннадцать лет.  Осенью через двор, когда мы с Иришей искали её пропавшую собаку Дезьку, прошел красивый синеглазый человек , оказавшийся моим отцом. Он вернулся после завершения строительства дорог на Колыме.
На все каникулы я уезжала теперь к родителям в Кострому.

Я давно не жила в доме, став жительницей Измайлова, но часто навещала бабушку и радовалась, что могу видеть места моего детства и юности.   
Время шло. Постепенно уходило старшее поколение: бабушка Марфуша Жилкина, тётя Фрося Лепёшкина, мой дедушка, тётя Маруся Медведева. Бабушка, как капитан дома –корабля, ушла последней-весной 1979 года, в возрасте 95 лет. С её уходом была подведена черта под той жизнью, когда дом был единым организмом, все в доме друг друга  знали, а дети росли на глазах соседей; когда двор был игровой площадкой и местом взаимовлияния, формирования личностей.
Сразу после бабушкиных похорон дом стал разрушаться- рядом рыли котлован для соседнего здания и что-то там не учли. Дом снесли к Олимпиаде –80.
Теперь на месте нашего дома-особняка и двора при нём -кусок автостоянки. Мы с Иришей долго искали приметы, которые помогли бы установить точнее, где же был наш дом, наш двор, стена брандмауэра, разделявшая соседние дворы. Всё, всё закатано в асфальт, даже от старых тополей,- один был с дуплом, а ветви другого смотрели в окно комнаты на втором этаже-следа не осталось.
Наша, нечётная сторона улицы, сметена с лица земли, как будто над ней поработал мощный ураган. Выстроено огромное салатного цвета нелепое здание  –элитное жильё с безумно дорогими квартирами. Уничтожен исторически сложившийся район старомосковской жизни. И жители, хранители традиций, переселены на окрайны, в те места, которые не считались городом при жизни дома с 20-ого по 80-ый годы прошлого века.
Разрушена наша малая родина.