дядя ваня

Ещё до войны первую комнату от входной «парадной» двери в нашей квартире занимал Иван Георгиевич Евграшкин-ладный, щеголеватый, небольшого роста плотный военный в форме с портупеей и, главное, в высоких, всегда начищенных сапогах.
Он часто отсутствовал по «делам службы», и тогда на тумбочке, стоящей в коридоре около его комнаты, с нетерпением ожидали хозяина принадлежности для чистки обуви.
Я отлично знала, что дяди Вани нет дома, но каждый раз, проходя мимо его двери, дёргала за ручку в надежде, что случится чудо, и он окажется  в комнате.
Наконец-то приехал! Дверь в его комнату распахивалась, коридор освещался ярким светом, бьющим сквозь незанавешенное окно; наполнялся смешанным запахом одеколона, кремов и гуталина; Шаляпинским басом, хохочущим над королём с живущей при нём блохой; приветственными возгласами взрослых и весёлыми трамвайными звонками – дяди Ванино окно выходило на трамвайные пути.
Оканчивались тусклые будни, когда все на работе, бабушка хлопочет по хозяйству, а я при ней как «банный лист».
-Драгоценнейшая Александра Ефимовна,-церемонно обращался дядя Ваня к бабушке,
-Одолжите мне вашу помощницу, один я не справлюсь.
Я, не сомневаясь в бабушкином согласии, уже бежала надевать рабочий фартучек, готовясь помогать дяде Ване чистить сапоги.
Открывались баночки с разного сорта кремами и гуталинами, вытаскивались из недр тумбочки многочисленные сапожные щётки и щёточки, целый ворох разноцветных бархоток и начиналось действо, в котором я принимала самое активное участие на завершающем этапе. Мне доверялась ответственнейшая часть работы-нанести окончательный блеск на вычищенные сапоги, да так, чтобы «себя увидеть». Я, высунув язык, водила бархоткой по остро пахнущей обуви до тех пор, пока дядя Ваня не произносил торжественно:
-Отличная работа. Сделал дело-гуляй смело. Попьём теперь чайкю с сахарькём. Зови бабушку.
И вот мы втроём сидим за небольшим квадратным столом под оранжевым абажуром в центре полупустой комнаты и пьём душистый чаёк не только с «сахарькём».
На столе бабушкины пироги с капустой и открытая коробка с набором шоколадных конфет, из которой мне разрешалось доставать серебряными щипчиками все шоколадные бутылочки, включая главную, завернутую в фольгу.
Потом дядя Ваня заводит патефон. Взрослые слушают Вяльцеву, а я прошу: 
-Дядя Ваня, заведите песню про вас.
-Непременно,-щёлкает каблуками дядя Ваня и ставит пластинку, которая поёт:
-Дядя Ваня, хороший и пригожий, дядя Ваня, всех юношей моложе...
Конечно, я была уверена, что песня написана про «моего» дядю Ваню. Он был почти бабушкным ровесником, и в его пшеничного цвета негустых волосах появилась седина, но лицо, круглое, с щёточкой усов тоже пшеничного цвета и морщинками, разбегающимися от уголков прищуренных глаз, было весёлым и, мне казалось, пригожим и замечательным. А бабушке он напоминал командарма Клима Ворошилова.
Когда «время позволяло», дядя Ваня приглашал меня на прогулку:
-Не согласишься ли, курносая, составить компанию, чтобы мне не было скучно.
-Я только бабушке скажу.
Тут оказывалось, что бабушка уже дала своё согласие, и дело только за мной. Не спеша мы шли на улицу Горького «людей посмотреть, себя показать».
А когда, незадолго перед войной, по улице Горького пустили двухэтажные троллейбусы-наивысшим удовольствием стало проехаться на таком троллейбусе по всему маршруту.
Мы залезали на второй этаж и оттуда, сверху, разглядывали пешеходов, дома, витрины и машины.
Однажды, вместо обычной прогулки на улицу Горького, мы поехали на Пятницкую.Там на скверике, со всех сторон зажатом высокими домами, нас ждала... Белая Лебедь.
Несколько дней назад бабушка рассказывала мне о красавице, превращённой в Белую Лебедь и плавующей по рекам, озёрам, морям в поисках волшебных вод.
-Трижды должна она окунуться в волшебные воды, чтобы опять стать человеческой красавицей.
В бабушкиной сказке «с продолжением» Лебёдушка не доплыла ещё до волшебных вод, но я теперь увидела, что Белая Лебедь превратилась в человеческую Красавицу и тут же поделилась с дядей Ваней этой мыслью.
Сколько раз бабушка предупреждала:
-Не выскакивай. Поспешишь-людей насмешишь.
Вот и сейчас я вызвала смех.
Смеялась Красавица-статная, с небольшой головкой на длинной шее, в белых одеждах и белой шляпке-короне на золотых волосах. Она наклонилась и стала меня целовать.
Я вдохнула запах волшебных вод-лесной, свежий, душистый, как бабушкин чай.
Смеялся дядя Ваня:
-Устами младенца глаголет истина.
Дома никому о нашей встрече я не рассказала; на бабушкин вопрос, хорошо ли погуляли, ответила дяди Ваниным  «славно».
Началась война. Осенью дядя Ваня, узнав, что мы не эвакуировались,  привёз нам несколько безрукавок-душегреек на овчиной подкладке.
-Нас Иван Георгиевич спас, -повторяли мои родные, надевая «кацавейки» (их так бабушка называла),
-Только в них и можно согреться.
Зима стояла люто холодная, нашу большую комнату с высоченными потолками не могла отопить поставленная дедушкой «буржуйка», и дома я ходила в валенках, безрукавке и платке на голове.
В следующий раз я увидела дядю Ваню летом 42 года.
-Поедем в гости к моей жене Ольге Ивановне, не возражаешь?  Впервые я узнала, что у дяди Вани есть жена. 
Он привёз меня «погостить» на территорию Боткинской больницы. Дома посчитали, что там я смогу побыть на свежем воздухе,- в то лето ни на дачу, ни в деревню мы с бабушкой не выезжали.
Ольга Ивановна работала в больнице сестрой-хозяйкой. Жила она в тёмной узкой комнате, выходившей в широкий коридор. Метров в пятнадцати от комнаты располагалась огромная общая кухня, на которую я самостоятельно ходила умываться и чистить зубы.
При знакомстве Ольга Ивановна попросила называть её именно так, а не тётей Олей:
-Мы не родственники, детка, я ни с какой стороны не прихожусь тебе тётей.
Она была крупнее и выше ростом дяди Вани, с суровым неулыбчивым лицом,  В первый же день за ужином я получила от неё замечание. Я старалась «есть не жадно», как бабушка учила. И оставила кусочек очень вкусной котлетки на тарелке.
-Что ты манерничаешь, детка? Надо доедать все до конца, и возьми ещё котлету. А вот вилку ты правильно держишь. Умница.
Ольга Ивановна сказала, что я достаточно большая, чтобы уметь пользоваться салфеткой и «отменила» специальный фартучек, который я надевала перед едой, чтобы не пачкать платье.
По вечерам Ольга Ивановна читала, а мне давала рассматривать картинки в старинных детских журналах и книжках-их было много на нижней полке этажерки. Иногда я старалась что-нибудь перерисовать в привезённый с собой альбом, особенно мне нравились необычно одетые дети, девочки с локонами и в панталонах, видневшихся из-под пышных кружевных платьев.
Выходов на территорию больницы было два- с обеих сторон коридора.  Помню, как идем к Ольге Ивановне на работу, в помещение со стойким запахом свежевыглаженного влажного белья, и я смотрю, как она ловко его складывает, сортирует:
-Иди, детка, нечего тебе здесь делать. Вот тебе подружка, идите к забору, погуляйте там,
Она знакомит меня с красивой темноглазой девочкой лет семи. Подружка-Тамара сразу сообщила, что у неё есть младший брат Миша и что её папа воюет на фронте.
Я, сгорая от стыда за своё враньё, (знаю ведь, что папа что-то важное  строит на Колыме, но не воюет), говорю, что мой папа тоже на фронте, и мучаюсь, думая, что Тамара может проверить, так ли это, и моё враньё выйдет наружу.
У забора, за корпусами стоят аэростаты, огромные чудовища, чуть колеблющиеся от ветра. Вот на площадке около них мы играли в прятки и салки. Тамара, готовясь к школе, уже могла читать по складам и учила меня, рисуя на тротуаре огромные буквы.  Потом я, гуляя с дедушкой, называла ему знакомые буквы на афишах по пути к саду Эрмитаж и даже на номере проходившего трамвая нашла букву «З»:
-Нет, Лорунь, это не буква, это цифра 3,
поправил дедушка, продолживший моё начальное обучение.
Гостила я целых две недели и с радостью вернулась домой.
Прошло несколько лет. Вновь появившийся в конце войны дядя Ваня взял меня как-то на предпраздничный базар, устроенный на Пушкинской площади. Мы бродили с ним по площади, заглядывая в ларьки и палатки, торгующие всякой всячиной. Остановилась я у одного ларька с куклами, разглядывая понравившуюся мне «лыжницу».
Вдруг кто-то позвал:
-Иван!
В витринном стекле я увидела ту, довоенную Лебедь Белую. Сразу её узнала по белым одеждам (даже ботики были белые), грудному голосу и статной фигуре. Я не оборачиваясь, видела, как дядя Ваня целовал Красавице палец за пальцем, молча, склонив седую голову, а она, тоже молча, как-то особенно смотрела на него, будто прощаясь.
Ушла она внезапно, как и появилась.
-Ну, что, выбрала что-нибудь?
-Да, дядя Ваня, вот эту лыжницу в синем костюме и остроконечной шапочке. Правда, хороша?
-Лыжницу? Да это клоун. И шапочка у него клоунская и костюм в клетку,
-Нет, нет, это лыжный костюм, а клетка незаметна...
-Не будем спорить,
и дядя Ваня попросил продавца:
- Заверните нам эту лыжницу-клоуна.
Нас ждала бабушка с обедом, но дядя Ваня, проводив меня до дома, сказал, что у него изменились планы и что бабушкин обед он отведает в другой раз, а сейчас вынужден уйти и просит меня извиниться перед бабушкой.
-Что ж случилось? Какие планы?-огорчилась бабушка, а когда я рассказала ей о неожиданной встрече с Белой Лебедью и о том, довоенном свидании с ней, она, вздохнув, произнесла:
-Да, чужая душа-потёмки.
И, посмотрев на меня, сказала строго:
-А ты, Лорунь, помалкивай.
Всё реже и реже открывалась дверь в дяди Ванину комнату, а Ольга Ивановна ни разу не появилась в нашей квартире.
В пятидесятом году дядя Ваня и Ольга Ивановна получили отдельную квартиру в новом доме на Ново-Песчаной улице, но на новоселье мне не пришлось побывать. В это время я жила в Костроме с мамой и папой, вернувшимся с далёкой Колымы.