М. М. Кириллов Учителя-женщины Очерк

М.М.КИРИЛЛОВ

УЧИТЕЛЯ – ЖЕНЩИНЫ
Очерк
Писать об учителях-женщинах намного труднее: здесь профессиональное начало теснее переплетается с личным. Редко, когда бывает не так, и когда женщина - деятель становится создателем школы. Хотя известные примеры есть: академики Н.П. Бехтерева, В. А. Насонова, профессор И.Е. Тареева, профессор-нефролог М.Я. Ратнер. Но это - почти казуистика. А в обычной жизни на профессиональном пути женщин-учителей много. Этот очерк был написан мною в 90-е годы, а напечатан единственный раз в 1999 году в форме журнальной статьи.
       В высшую школу мы приходим из женских рук - школьный учительский корпус, как правило, женский. Высшая школа - более мужская, особенно у военного человека, - лишь укрепляет личность и придает ей окончательную профессиональную форму. Здесь учителя-женщины - редкость.
Так было и у меня. К учебе в Военно-медицинской академии меня подготовили прекрасные педагоги из подмосковной Шереметьевской школы - Алевтина Алексеевна Житникова и Людмила Ивановна Ерошенко, и о них мог бы быть особый рассказ. Придя в академию, я их глазами видел своих первых больных, их жалостью жалел несчастных, их профессиональной многолетней преданностью формировал свою преданность делу.
И во время учебы в академии встречались очень интересные педагоги-женщины.
В факультетской терапевтической клинике запомнилась терапевт - полковник медицинской службы А.М. Зыбова: внешне суровая, как будто только что вернулась из своего фронтового госпиталя, но добрейшая душа. Мы, слушатели, знали, что она из дома тайком приносит больным, особенно беднякам и подросткам, продукты - масло, молоко, мандарины...
На кафедре госпитальной хирургии вместе с профессорами С.С. Гирголавом и И.С. Колесниковым, работала полковник медицинской службы Казанцева - фронтовичка, на мундире у которой размещался целый иконостас орденов и медалей. Она была очень популярна среди слушателей.
Запомнилась рентгенолог, полковник медицинской службы Поссэ - совершенно седая, страдавшая хронической лучевой болезнью, о чем тогда не принято было говорить. Коренная ленинградка, типичный интеллигент и мужественная женщина.
С большим уважением вспоминаю я и профессора-нефролога Марию Яковлевну Ратнер, чья врачебная молодость также пришлась на годы войны. Она учила меня, начинающего врача и ученого, предпочитать рациональному решению - иррациональное, браться за трудное, не бояться сомнений, ошибок и парадоксов, стремиться к профессиональным вершинам, как если бы это были Гималаи, выдавливать из себя полузнание, любительство, дилетантство, удовлетворенность достигнутым, добиваться такого уровня профессионализма, который делает человека независимым в своей специальности. Не знаю, удалось ли мне выполнить ее заветы, но я старался.
Учили нас и медицинские сестры, имевшие богатый фронтовой опыт. С ними не страшно было на дежурствах - рядом с тяжелыми больными, рядом с горем. Мне часто казалось, что старшее звено кафедральных коллективов - мужчины с высокими научными званиями - приходят и уходят, а женщины - ординаторы, лаборанты, медсестры - остаются, привнося в атмосферу то, что делает клинику домом. И что самое важное: стоит вернуться в клинику после долгой отлучки и убедишься, что ты - какой бы ни был - свой, родной, тебя помнят и тебе рады.
И все же о какой-либо из женщин-учителей рассказывать сложно, так как их профессиональное влияние, в конечном счете, оказывалось менее индивидуальным и значимым, чем у клиницистов и пе- дагогов - мужчин. Что же касается их личного участия в судьбе ученика, то здесь нередко получалось, что они любили его гораздо больше, чем его миссию. Бывало и наоборот. Поэтому выделить кого-то из них - значит, быть несправедливым к другим, а не рассказать вообще - тоже нельзя: выпадает целый пласт воспитания. Поэтому, в продолжение, нарушая стиль очерков, я прибегну к форме аллегории, к неким собирательным образам, за каждым из которых, тем не менее, стоят реальные прототипы... И будут это стихи в прозе - но таков предмет.
Две женщины - два мира. Одна из них - это открытое и емкое сердце, другая - стремительная, гибкая, созидающая мысль. Сикстинская мадонна и Софья Ковалевская. Человеческая красота составляет их разноликую суть.
Вот первая из них. Глаза грустные и одновременно сияющие, со слезами и искорками... Всякий раз, встречаясь с ней, радуешься ее искренности и чистоте. Годы не делают ее иной. Теплые глаза ее сразу обнаруживают то неверие и усталость, что накопились в тебе. Но она верит, и все дурное тает.
Говорим с ней о жизни и об обычных людях, но я ощущаю волнение. Будучи не в состоянии создать ни единой музыкальной фразы, рядом с ней я чувствую, как во мне рождаются звуки, сердце растет, бьется легко, мысли приходят свободно.
Она скромна и незаметна и, вместе с тем, она - собрание всего женственного: чистая и непосредственная, грустная и веселая, простодушная и мудрая. Она непрактична в том, что касается ее самой, нерешительна и беззащитна, сердце ее обнажено, но чистота и доброта ее так велики, что живет она, ломая гнилье условностей и мещанства и утверждая силу человеческой красоты. Уходишь от нее всегда верящим и щедрым.
И другая. Самое главное в ней - живые, умные, исследующие, живущие как бы отдельно от речи, красивые черные глаза. В них - все обаяние и сила этой женщины, остального через минуту уже не замечаешь...
Она соткана из обычного материала, необычны лишь её ум, её мышление. Оно интенсивно в неизвестных пределах, гибко и неожиданно, цепко и всегда наступательно; оно безжалостно, иронично и разрушительно, если этого требует достижение истины.
В разговоре с ней, в возникшем споре, с самого начала сбитый одним из её метких ударов, в нарастающем отупении, как в нокдауне, я тщетно пытаюсь собраться с силами.
Таким путем приходит истина. Ее логика обладает даже предупреждающей силой, ибо, прежде чем я открою рот, чтобы возразить ей, уже чувствую обиднейшую непереносимость глупости того, что я хотел сказать. Этот великолепный «турнир» возникает всякий раз.
Ну, а как же ее сердце? Может быть, оно бывает снисходительным, испытывающим обыкновенную жалость к людям - это «лжедобро»? Сердце есть, а жалости нет. Ее жалость - в беспощадности к человеческой глупости, в освобождении сопротивляющегося измученного мозга от коросты расплывчатости, бесцельности, тупости, незнания, успокоенности и неподвижности. Сердце есть, но чтобы прикоснуться к нему и заслужить скупую похвалу, нужно пройти подчас через собственное уничтожение, но и в этом случае ты, скорее всего, получишь очередную умственную порку.
Разве это не созидание и не утверждение добра и пользы на Земле!
Я всякий раз нахожу в себе силы понять это, преодолеть обиду, залечить раны и любить ее за ум, за высокий смысл ее жизни, за беспощадную требовательность к себе и к людям, за подвижничество, оставившее, может быть, немного места для того маленького счастья, которое дано многим людям как их единственное право.
Две женщины - два мира. Обе созданы для людей, и каждая прекрасна по-своему. Одна олицетворяет сердце, другая - ум.