фото

ФОТО

Детских  любительских фотографий у меня мало. И это странно, если вспомнить, что мой дядя-профессиональный кинооператор. Но он, по-моему, и Иришу, свою дочку, редко фотографировал. Я  должна была бы об этом знать-ведь жили мы в одной квартире, а с сестрицей я училась в одном классе.
Но каждый год меня водили в фото-ателье, нарядив в бархатное платье серо-зелёного бутылочного цвета ( -Ах, ну точно в цвет глазок), и прицепив старинный кружевной воротник из бабушкиных запасов. В мои 3,4,5 лет я всё в том же наряде. «Сниматься» я не любила, улыбаться не желала и до сих пор помню растерянность и чувство вины от того, что опять не смогла увидеть птичку, выпущенную фотографом легким взмахом руки из чёрной страшной клетки, в которую он опускал голову, видимо, её высматривая.
Началась война, наша семья не эвакуировалась, но следующий поход в фото-ателье был сделан лишь через 2 года. Вот какой худенькой я
была: с крупным носом и ртом и очень серьёзным взглядом, а ещё выделяются 2 толстые косички-бабушкина гордость ( она не дала их срезать даже когда я принесла вшей из школы. Выводила она их с помощью керосина и тщательного ежедневного просмотра моей головы у окошка).
Как оказалось, это, превратившееся в ежегодную традицию фотографирование, было вызвано несчастьем, которое сломало жизнь моих родителей, и случилось в году, который и называть не надо, ну, конечно же, в 37-ом. Естественно, я ни о чём не подозревала, и предположить не могла, с каким нетерпением ждет мой папа, сначала в Смоленской тюрьме, потом на Каме и далёкой Колыме эти детские фотографии; как всматривается в изменяющееся личико дочки,  которую последний раз видел годовалой, вцепившейся в его брючину (по маминому рассказу), когда проводился обыск в студенческой комнате в Комсомольском переулке. Папу увели, а мама тут-же переехала жить на Краснопролетарскую, бывшую Пименовскую улицу, по месту прописки в квартире у родителей. Её не забрали, и в квартире у бабушки и дедушки прошло моё счастливое детство.
Как только я научилась писать, я стала переписываться с папой, который, согласно придуманной для меня легенде, строит железную дорогу на Дальнем востоке и обойтись без него никак нельзя. Дорога нужна, чтобы окончательно разделаться с япошками, выгнать их с востока, так же, как мы гоним треклятую фашистскую немчуру на западе. Я понимала, что для таких далёких мест как Колыма, необходима была железная дорога. Поверженный враг только и ждал, когда папа достроит дорогу, чтобы отправиться по ней за пределы нашей страны.
 Я только что пришла из школы и ещё не успела переодеться. Мы недавно стали носить форму, которая мне очень нравилась, и я не спешила менять её дома на старенькое байковое платье.
-Хвостик мой, не переодевайся, сейчас я тебя причешу, и мы пойдём…Отгадай, куда?
Я повисла на шее у Катюши, моей молоденькой тётки. 
-Куда? Знаю, знаю… В парк ЦДКА, или в кино, нет, наверное, в Эрмитаж.
-Не отгадала, вот. Придётся тебе пойти со мной-«не знаю, куда, не знаю, зачем.»
 Катюша освободилась из моих объятий и начала переплетать растрепавшиеся косы.
Мы вышли на нашу Краснопролетарскую улицу и повернули к Садовому кольцу. Итак, Лёля, Катюшина подруга, жившая в Щемиловском переулке, отпадала. Суриковская библиотека тоже. Куда же мы идём? Пересекаем широченное Садовое кольцо и поворачиваем налево к Лихову переулку, в котором располагалась Студия Документальных фильмов.
В прошлом году я впервые сама ходила на эту студию сниматься на обложку журнала Пионерия. Ой, как было страшно переходить улицу. Не то, что сейчас, когда не думаешь о мчащихся на тебя грузовиках и легковушках. А на студии тоже было неприятно. Во-первых, жарко под лампами, бъющими светом прямо в глаза, а во-вторых, меня совсем замучил тот мальчишка.
Хоть он был старше меня, но ниже ростом и ему подставили ящик. Тут он стал говорить, что я неправильно салютую, и раз двадцать
поправлял мою руку. В конце концов, нас сняли, и я потом видела этот юбилейный номер Пионерии.
Неужели сейчас мы идём на студию?
Нет, до Лихова переулка мы не дошли. Катюша толкнула дверь в фотографию.
-Пришли.
А через неделю я с самого начала знала, что мы опять идём в фотографию, чтобы забрать готовые карточки. У входа в полуподвальное помещение ателье висел стенд, на почётном месте которого в прошлый раз красовался голый младенец, лежащий в пелёнках на столе. А сейчас, на месте младенца мы одновременно увидели моё изображение. И с нами случилась настоящая истерика. Мы хохотали, показывая друг другу на раздутую щеку, выпученные глаза, глуповато приоткрытый рот и не могли остановиться. Только кто-нибудь из нас успокаивался, другая произносила, вытирая слёзы,
-Свинка…
и обе чуть не падали от смеха, тут же вспоминая как прошедшей зимой ходили втроём с Иришей с раздутыми, искажёнными болезнью физиономиями и поддразнивали друг друга.
-Ой, не могу, зачем они её вывесили? Ой смешно… Ой, умереть можно…
Наконец, мы вошли в фотографию и там узнали, что снимок «высоко профессиональный и художественный». Пришлось забрать фотокарточки и вот такую смешную послать на Колыму.
А  через много, много лет читаю в папином ответном письме, отправленном из Магадана, что у его дочки замечательный лоб, умные глазки, восхитительный носик, щёчки, губки…, а дальше он пишет «…должен сознаться, что мне много усилий пришлось приложить, чтобы не целовать кусочек картона, на котором запечатлелось очаровательное личико дочки…для меня дорога даже небольшая припухлость правой щёчки… не знаю, может быть не полагается отцу так горячо целовать свою дочку, но я сделал бы именно так, если бы вместо фотокарточки прибыл оригинал…».
«Оригинала» папа так и не дождался. Повинен в этом оказался папин покровитель и друг Сергей Павлович Вырский, работавший в Магадане по найму инженером-строителем. В конце 45 года он приехал в Москву за новым назначением, привёз от папы «живой привет» и стал часто бывать в нашем доме, активно участвуя в обсуждении нашего с мамой скорого переезда на Колыму. Мама собирала необходимые документы, готовилась к дальней поездке, только я, как всегда, ничего не знала.
К разговорам взрослых за столом не прислушивалась-читала наперегонки с Иришей очередной том Дюма. Следила, чтобы она не вырвала у меня книгу на самом интересном месте… Не выносила только, когда, опустошив бутылку «беленькой», Сергей Павлович начинал обнимать и целовать бабушку.
-Не трогайте мою бабушку, бросалась я на него.
-«Как тигра лютая»- смеясь, рассказывала бабушка вечером о визите этого «бедолаги», сокрушаясь, что бутылку он опорожнил, а котлеты остались нетронутыми:
-Да, закладывает он здорово. Да и как не закладывать после всего увиденного, если у тебя совесть есть…-оправдывала бабушка Сергея Павловича.
Я так и не узнала, что рассказывал папин друг о жизни на Колыме, но только по папиному выражению «базар он испортил»: мама отложила поездку . Читаю в папином письме: «Я уверяю себя, что тебе хочется приблизить нашу встречу не меньше, чем мне, и что задержка выезда тебя так же огорчает, как и меня, но ты стараешься сделать этот шаг без риска, так как ты не одна. Это верно, это благоразумнее. Но пойми, Ниночка, моё состояние, особенно сейчас, при приближении финиша. Терпение оставляет меня…»
Терпеть папе пришлось ещё год с небольшим.
Впервые я увидела папу, которому адресовывала свои письма и посылала фотографии, осенью 47 года, когда после освобождения он тайно приехал на встречу с семьёй (до реабилитации ему не разрешалось жить в Москве). Я с трудом к нему привыкала, смущаясь повышенным вниманием и «сюсюканьем».
Враньё продолжалось. Теперь папа должен строить набережную в Костроме . В этом городе, не успевшим стать областным центром в 1947 году, предстояло жить моим родителям в течение девяти лет. Мама устроилась в контору «Кострома-лес» и в Москву стала приезжать только в командировки. После папиного возвращения с Колымы я превратилась в «бабушкину дочку».
Правду я узнала, когда мне дали прочитать папины письма после его реабилитации и возвращения в Москву.
Вот что я прочитала в одном из них : «…До того, как кончить письмо, должен крепко расцеловать тебя и особенно твою мать за Лорочку. Замечательная девочка. Её письма и открытки приводят меня в восторг. Перечитываю их по несколько раз. Всем, кто только может понять мой восторг, показываю её письма. Показываю также фотокарточки. Какие чудные волосы и милое личико. Хочется посмотреть на неё и долго держать в своих объятиях. Хотелось бы узнать, какого цвета волосы, какие у неё глазки. Я чувствую, что мы с ней будем большими друзьями. Интересно, знает ли она правду обо мне. Она, видать, умная девочка и через год, полтора, пожалуй, начнёт кое о чём догадываться. Хотелось бы вернуться до этого времени. Хоть бы ребёнка спасти от той горечи, которая разъедает нас как ржавчина. Пока всего хорошего. Обнимаю и крепко целую бесконечное число раз тебя и Лорочку.»
Письма я читала всю ночь, рыдая в голос, обзывая себя дурой недогадливой; сердце щемило от острой жалости к родителям. И я злилась на них за многолетее враньё. Когда же утром попыталась высказать накипевшее, мама спокойно ответила:
-Мы всё сделали, чтобы у тебя было счастливое детство. Хорошо, что нам это удалось.