кострома

Незабываемый день-26 сентября 1947 года-день папиного возвращения из далёкого Магадана. Встреча, привыкание к тому, что каждый день я вижу и общаюсь с папой. Теперь он не только на картинке. Это раньше я поясняла всем любопытствующим, что живу с бабушкой и дедушкой, что мама много работает и учится, а папа «только на картинке».
Но вскоре папа уезжает работать в Кострому. Ну кто же без него осчастливит костромичей набережной? Мне приподносят новую легенду, которую я принимаю не задумываясь-строительство дороги на Колыме завершено, папа теперь будет чаще видеться со мной, Кострома почти рядом, каких-то 300 км от Москвы. А в Костроме нужны инженеры-специалисты по строительству мостов и набережных.  Я считаю естественным делом папино новое назначение. Оказалось, что мама тоже нужнее в организации « Кострома-лес», а я остаюсь жить в Москве с бабушкой и дедушкой и учиться в своей школе.Зато все каникулы буду проводить с родителями в Костроме.

И вот первое лето 1948 года. Папа,мама и я живем в бараке на улице, идущей вдоль Волги до Молочной горки- спуска от Рядов к реке.  Наша улица называется Первомайской, но совсем не отвечает такому праздничному названию. Одноэтажные деревянные дома чередуются с бараками, их ряд прерывается складскими территориями, огороженными высокими заборами. Дома не похожи на нарядные малаховские дачи, они тесно жмутся друг к другу, низенькие, вросшие в землю. Это город, но на перекрёстках колонки и вечные лужи около них. Легковых машин нет вообще, грузовики редки, автобусы ходят с интервалом в пол-часа, час. Тротуары в выбоинах и трещинах. Они асфальтировались в 1913 году перед приездом царя в Кострому, на празднование 300-летия правления династии Романовых.
Мне повезло увидеть нетронутый перестройками старинный город. В Красных, Сенных рядах с многочисленными магазинчиками по периметру когда-то торговали купцы, а на площадях внутри рядов и сейчас были расположены рынки. Мы ходили туда с мамой покупать мясо. Шли сразу к рядам с очень дешёвыми мясными продуктами, которые почему-то костромичами не ценились-это печень, почки, вымя и язык. Мама готовила и радовалась:
-За копейки ведь купили.
 А папа поддакивал:
- И так вкусно ты, Ниночка, приготовила вымя в кисло-сладком соусе. Пальчики оближешь.
Мне это блюдо не нравилось, так же как и «драники» из тёртой картошки, я бы предпочла жареную, с корочкой. Приходилось терпеть до Москвы, до бабушкиных котлет и пирожков с капустой.
В «городе», так костромичи называли центр, дома были каменные, двух-трёх-этажные особняки. Центральная площадь, вообще-то «Советская», неофициально называлась «сковородкой», недалеко от неё располагалась пожарная каланча, и от неё щла улица Луначарского с краеведческим музеем, библиотекой и нарядным зданием театра, основанным Фёдором Волковым в 18 веке. Главная улица Советская, начинающаяся зданием Горсовета, тянулась до вокзала. На ней жили Милушины, папины друзья ещё с Колымы.
35 лет назад город был приведён в порядок к приезду царской четы, а потом стало не до него, и он потихоньку ветшал.
Обычная присказка старожилов:
—Да это ещё, когда царь приезжал, ремонтировали, или
-Да, облупилась краска, так с 13 года не красили.
В Москве так часто царь и царское время в разговорах не упоминались, и были для меня глубокой историей. А тут…
Наша детская компания сидит на завалинке возле барака и смотрит на Ипатьевский монастырь (он виден от нашего дома); и каждый, даже семилетний Вовик, знает о смутном времени, знает, как был выбран царь; каждый гордится знаменитым земляком- Иваном Сусаниным. Они рассказывают мне об этом так, как будто все вчера происходило, а не 300 с лишним лет назад.
Мы живем недалеко от устья Костромки. Наш берег забит плотами из связанных между собой брёвен. Сплав идёт откуда-то с севера. Плоты неплотно пригнаны друг к другу и образуют окна, в которых мы купаемся. Замечательно пахнет речной водой и мокрым лесом. Еще впереди стройки коммунизма, Куйбышевская ГЭС, Костромское водохранилище, ещё не свезены на территорию монастыря деревянные постройки с затопленных деревень. И в кельях монастыря живут с 20-х годов работницы Текстильной фабрики вместе с семьями.
Мы всей семьёй гуляем. Проходим вдоль монастырских стен на луг. Луг на стрелке, образованной при слиянии Волги и Костромки, пока даже частично не ушёл под воду. Какое удовольствие носиться по нему за бабочками с самодельным сачком; плести венки из ромашек, собирать гербарий для школы, сидеть, прислонившись к душистому стогу сена, и любоваться Волгой-матушкой; возвращаться домой с букетами полевых цветов.
Водопровода в доме нет, и мы с утра запасаем воду, отправляясь на колонку. Итти надо в горку, но хорошо, что с водой-под горку. Папа, к удивлению тамошних жителей, носит вёдра на коромысле. Мне нравится, что нашу семью узнают на улице, и с нами раскланиваются совсем незнакомые люди.  Вот и в книжном магазине мне поверили в долг. Я бежала всю дорогу до дома и обратно, чтобы скорее вернуть деньги за книгу, данную мне просто так:
-Возьми, девочка, я тебя знаю, потом деньги принесёшь.
Кто бы в Москве мог так сказать?
Моя свобода теперь не ограничивалась малаховским дачным участком и Почтовым тупиком, в пыли которого вместе с мальчишками я гоняла в футбол; в моём распоряжении оказался весь город. Свободы стало- только успевай, пользуйся. Средством передвижения, как шутили мои счастливые, наконец-то, родители, был 11-ый номер. Быстрые ноги носили меня весь день- то в Ряды-на рынок за молоком, то к друзьям нашей семьи-Милушиным что-нибудь передать, то к подружкам. Да, за керосином тоже я бегала.
С рынка, помню, принесла кислившее молоко, о чём тут же доложила маме:
-А зачем же ты его купила. если знала, что оно кислит?
-Да неудобно было отказываться, я ведь его попробовала.
Меня не ругали.
-Ладно, поставим на простоквашу.
Потом потеряла деньги на керосин. Выпали из кармана? Несколько раз я тщательно просматривала путь от дома до керосиновой лавки в надежде отыскать 6 рублей. Не нашла. Меня успокаивали, не ругали.
От нашего барака до Волги было рукой подать-только сбеги к берегу по протоптанной стёжке. Барак был разделён на секции, в каждую вёл отдельный вход. Наша секция, как бы двухкомнатная квартира, которую папа делил с семьёй Студеницких, была торцевая, с крылечком. Я дружила с Алей Студеницкой и с Эльзой Дунаевой, из соседней секции. Нас отпускали купаться одних, без взрослых. Эльза была постарше, и ей поручалось присматривать за братом Вовиком и нами.
В тот день мы с утра отправились на Волгу. Но только успели расположиться на плотах и выбрать окно для плаванья, как поднялся сильнейший ветер. А небо стало темнеть буквально на глазах. Ветер усиливался, волна заливала плоты, мы бросились бежать к берегу. Мой сарафан куда-то улетел, я начала его искать, но ветер бил в лицо, а с земли нёсся песок и мусор. Косы расплелись, и их тоже трепал ветер. На меня ползла черная туча. Эльза, Аля и Вовик куда-то исчезли. Стало страшно. Надо сказать, что у меня развивалась близорукость, о которой я пока не подозревала, особенно плохо я видела в сумерки, а тут они неожиданно сменили ясное утро. Я запаниковала, по скользким брёвнам двигаться к берегу было трудно, его не было видно, а в голове болтались мысли, туда ли я бегу и об исчезнувшем сарафане. Неожиданно кто-то схватил меня за руку. Папа! Как он очутился на Волге? Теперь уже никогда не узнаю:
-Бегом, Держись крепче.
-А сарафан?
-Какой сарафан! Ураган начинается. Скорее.
Папа ведёт меня наверх, к бараку, по неразличимой дороге, стараясь прикрывать от всё усиливающихся порывов ветра. Нас буквально сдувает с дороги. Но осталось чуть-чуть. Нам удаётся не бегом, нет, мелкими шажками, добраться до барака. Вот и крылечко. Дверь поддалась с трудом. Успели.
Как хорошо дома! За стенами воет и в полной темноте бушует ураганный ветер, сотрясая барак, но теперь всё позади. Я кутаюсь в большую шерстяную кофту и думаю, как хорошо иметь папу.
Я его стеснялась, с трудом к нему привыкала, и этот знаменитый Костромской ураган 1948 года очень помог нашему сближению.

По воскресеньям дружный коллектив сотрудников папиной архитектурно-строительной мастерской с их родными и друзьями отправлялся на речку Кубень. Там нас ждал катерок, который только и мог продвигаться по узкой речке, с берегами, заросшими ветвистыми ивами. Хотелось раздвинуть их руками, чтобы облегчить катеру путь. Потом катер причаливал к берегу в бухточке, все выбирались на луг, чудо-луг, в разнотравьи которого можно было спрятаться с головкой, а какие ароматы нагретых солнем цветов, а бабочка и шмели… Я бегала, обнимая цветы и травы, бросалась на землю и смотрела на небо через сплетенье тонких стебельков и зелёного кружева листьев.
Устраивался привал на лесной поляне. Тут-же, на костерке, жарились только что собранные грибы, а к ним хорошо шла привезённая из дома картошка и огурцы. Таня Торопова, архитектор из папиной мастерской (всем известно, тайно влюблённая в моего красивого отца) запевала. У неё был приятный грудной голос, а сколько романсов она знала. Потом все пели хором, а под конец шли частушки, очень меня смешившие. Костромичи окали и глотали окончания слов. Получалось что-то вроде:
-Багаж, шитам белым ниткам, не принимам…
Это из объявления на вокзале.
Как только я слышала начало:
-Что вы, девки, ходитё…
меня начинал душить смех, я подмигивала папе, и мы уже вместе хохотали, спрятавшись за спины поющих.
Вот так же мы не могли остановиться и до колик хохотали, читая Марк Твена « Как я учился кататься на велосипеде»! Прочитать следующую фразу-не было сил, я сползала на пол, папа не мог выговорить до конца слово, мы оба захлёбывались и буквально бились в истерике от смеха. Мама, вошедшая в комнату, отобрала у нас книгу и спокойно стала читать рассказ, даже не улыбаясь:
-Что с вами? Смешинка в рот попала?
 Нам с папой она часто попадала в рот и потом.
Однажды папина мастерская поехала помогать какому-то колхозу. Мы с мамой тоже поехали. Коллективу отвели огромное поле для прополки сорняков, а мне велели набрать грибов, но в лес не углубляться, собирать грибы по краюшку, чтобы поле было видно. Как я умудрилась потеряться, загадка, но искали меня до позднего вечера, пока я сама не вышла на поле совсем с другой стороны. Мне было очень стыдно, что я заставила себя ждать и всех волноваться.
Вообще, я всегда искала прямой путь, который часто оказывался длинее обходного и ещё чаще заводил в тупик. Почему-то я считала, что идя берегом-я смогу быстрее попасть к Рядам, от которых к Волге идёт широкий спуск. Я шла по берегу, пока дорога не упиралась в склады леса, их я обходила не по улице, а по воде-получалось долго, но зато я знала теперь, какой путь лучше. Наверное с тех пор запах мокрого леса-брёвен, досок-ассоциируется у меня с Костромским берегом Волги в плотах. Такой любимый запах из детства.
Итак, с 12 лет моя жизнь чётко поделилась на столичную, дома, с бабушкой и дедушкой, и провинциальную, в свободное от учёбы время, с мамой и папой как в обычных семьях.