хиллвуд

                ХИЛЛВУД

В моём сне она точно такая, как на портрете в её спальне:
немолодая, с замечательной осанкой, в вечернем наряде с обнажёнными плечами; на открытой шее колье из розового жемчуга; лиф платья украшен крупным сапфиром в бриллиантах по овалу броши; не менее большой сапфир-на браслете полной руки; уложенные в высокую причёску светлые волосы не закрывают ушей с бриллиантовыми серёжками; внимательный взгляд, высокий лоб, полуулыбка-миловидное, волевое лицо. 
Сначала она неподвижно стоит, как я понимаю, на верху парадной лестницы в ожидании гостей. Она смотрит на фарфоровые вазы из далёкой России, на многочисленные портреты царей и цариц, украшающие стены вестибюля, и вдруг устремляется к парадному портрету императрицы Екатерины Второй. Она- хозяйка имения «Хиллвуд»-выхватывает скипетр из рук императрицы и сама указывает им на бюст Петра Великого, шепча по -русски: «Начатое совершает».
Потом вижу стол, уставленный большими тарелками из знаменитого «орденского» сервиза, с изображением черно-оранжевой ленты и золотой звезды ордена Св.Георгия Победоносца. На тарелках кучками лежит мелко нарезанный лук и варёная морковка-как раз то, что я готовила вечером для винегрета. За столом мадам Пост- великолепная и величественная -со скипетром императрицы. Постепенно детали сна размываются, краски тускнеют, предметы исчезают и уходят из памяти по мере просыпания.
Не в первый раз видела я во сне хозяйку имения «Хиллвуд»-но никогда так отчётливо, с запомнившимися подробностями. К чему бы это?
С детства было усвоено бабушкино: «печь-к печали, девочка-к диву, мальчик-маяться, мясо-к болезни, вода-к разговорам, а женщина-к жестокости». Какую «жестокость» ожидать мне от появения во сне мадам Пост? А может быть, сон напоминал о той, давней, уже происшедшей «жестокости», когда скрестились, сошлись в одном месте и в одно время судьбы многих людей, на которые повлияла своим появлением в Москве снящаяся мне мадам Пост?
Привело её в столицу Советского государства событие, происшедшее в середине тридцатых годов в далёкой Америке на собрании в поддержку президента Рузвельта. Именно там мадам Пост, тогда носившая фамилию Хаттон, встретила мистера Дэвиса, и двое очень немолодых людей ( ей 48, ему около 60 лет), полюбили друг друга с первого взгляда.
Оба они не были свободны. Она-единственная наследница Чарльза Уильяма Поста-основателя кампании, производящей кофейные заменители и овсяные хлопья, владелица многомилионного состояния была второй раз замужем за финансистом Эдвардом Хаттоном. Вместе они управляли крупнейшей пищевой корпорацией и растили дочерей: общую- будущую знаменитую актрису Дину Меррилл, и двух её дочерей от первого брака.
Он-Джозеф И.Дэвис-друг президента Рузвельта, дипломат- тоже женат.
Оба они ведут активную социальную жизнь, оба на виду, и по её невозмутимому виду (как на портрете) трудно предположить, какие страсти бушуют внутри этой светской дамы, каким темпераментом и волей она обладает.
Свои отношения влюблённые не скрывали и их бурно развивающийся роман привёл к непростым уходам из семей, разводам и, наконец, к заключению брака в 1935 году (третьего для неё). Возможно, эта история осталась бы частным делом двух влюблённых и постепенно забылась, несмотря на широкое освещение происходящего в светской хронике, если бы мистер Дэвис не был бы назначен послом США в  СССР. Вместе со своей супругой, (в девичестве Марджори Мериуэзер Пост), он прибывает в Москву в январе 1937 года, сменяя на посту первого посла США в СССР мистера Буллитта.

В том же 1935 году заключили брак двое молодых советских людей, мои будущие родители. Оба они студенты. Она-только поступила в Плехановский экономический институт, коренная москвичка, живёт с родителями; он-приехал из Киева, работал на строительстве Каменного моста, сейчас-студент последнего курса МАДИ (автодорожного института); вместе с двумя друзьями делит комнату в Комсомольском переулке- в самом центре столицы. В отличие от той, американской пары-их встреча произошла не на политическом собрании, а на танцах под звуки модного танго. Они тоже полюбили друг друга с первого взгляда; молодые, не отягощённые семьями (им не пришлось никого бросать), романтически настроенные, они после женитьбы дружно и весело преодолевали бытовые сложности.
К моменту прибытия в  Москву нового посла с супругой они уже стали молодыми родителями и готовились через пару месяцев отметить две даты-двадцатипятилетие папы и годовщину дочки.

Лет через 15, живя в ссылке в Костроме они любили вспоминать эти неполные два года их совместной жизни, прерванной его арестом и последующей десятилетней разлукой.
Любовно перебирали они события, происшедшие ещё до моего рожления.
Стараясь не привлекать к себе внимания, делая вид, что с головой погружена в чтение, я слушала, как они вместе с толпой болельщиков спешили однажды на знаменитый футбольный матч с Испанией, как по пути к стадиону у мамы отлетел каблук у босоножки, и папа взял её на руки и донёс до трибуны;    
-А помнишь, Ниночка, как после ливня мы по Петровке босиком по лужам шлёпали?
-Конечно помню, ты брюки закатал и так смешно рассуждал о преимуществах ношения юбок в такую погоду.
-Мы по пути забежали в комиссионку, помнишь? Я спокойно не могла мимо пройти и затянула тебя в магазин посмотреть на фарфор. Ты, Максик, сказал, что не понимаешь бесцельного разглядывания посуды и купил мне этот маленький графинчик, только на него хватило денег.
Мама улыбается и снимает с полки белый графинчик с узким горлышком и изящной ручкой; по трём его граням оранжевые всполохи, такого же цвета фигурная высокая пробочка.
(Маленький сосуд хорошо мне знаком:
-Поставь на место. Это не игрушка и не надо в него чай лить. Глаз да глаз за тобой...,- так и слышу бабушкину воркотню).
Мама рассматривает клеймо на донышке графина и читает- Дмитровская фарфоровая фабрика, станция Вербилки:
-Не помню, рассказывала ли я тебе, что после окончания школы работала в объединении «Стекло, фарфор, фаянс». Это мне на бирже труда неожиданно повезло. Им нужны были счетоводы, а я только-только окончила такие курсы. Меня посылали в «местные командировки», так что приходилось бывать и в Вербилках на этой фабрике, и в Гжель я ездила. А как интересно было наблюдать за работой старых мастеров, слушать их рассказы... Будь моя воля, я бы от них не отходила. Тогда я «заболела» фарфором, как видишь, «болезнь» эта вовсе не из воздуха взялась.
Хотелось вмешаться в разговор и поведать, что мама и меня «таскала» по комиссионным, что мне, как и папе, не нравилось это бесцельное хождение, всё равно мы ничего не покупали. Сама мама называла это рассматривание фарфора–«продавать глаза», а на мой вопрос, не лучше ли нам поехать в музей, например, в Кусково, говорила, что это занятие, то есть любование понравившимися предметами в комиссионках, доставляет ей большее удовольствие, чем рассматривание фарфоровых изделий в музеях.
–Как ты не понимаешь,-начинала она волноваться,- здесь я могу рассмотреть вещь поближе, попросить продавца показать её мне, как если бы я собралась её купить, потрогать, повертеть в руках, глянуть на свет, отгадать, какой фабрики это изделие, потом проверить себя, рассмотрев клеймо; наконец,  представить на какое-то время, что оно моё...а в музее? Все предметы за стеклом, совем не то.
Потом, когда я получила первую зарплату- я без колебаний отправилась в комиссионный (помню, что на Колхозной площади) покупать маме подарок. Мне хотелось подарить что-нибудь необыкновенное фарфоровое. В глаза бросились изящные чашки-совершенно невесомые, хрупкие-с тонким рисунком по белому полю, но это снаружи, а внутри-буйство пурпурного, золотого цветов. Повезло, из-за того, что не хватало одной чашки в сервизе-цену снизили и я смогла его приобрести.
Мама подарок оценила:
-Замечательный сервиз, настоящий дулевский. Смотри-какая яркая роспись и много золота.
Рассмотрев заводское клеймо мама определила, что сервиз выпущен
давно, ещё до того, как отличительным знаком Дулева стал сокол:
- Всё-таки недаром мы с тобой «глаза продавали», -радовалась она.
Но это было потом, лет через 10 после того разговора в Костроме. А тогда я похвалила себя за то, что попридержала язык и не нарушила воспоминаний родителей. Они, я понимала, сейчас пребывают в счастливом времени их молодости. Подумать только-папе не было ещё двадцати пяти!
Ему так и не пришлось отметить эту дату на воле. Он был арестован за три дня до юбилея..

А ведь всё могло пойти по-другому, если бы посол Буллитт, первый посол в СССР в 1933-36 годах, не был бы отозван и продолжал слать своему правительству отчёты о фактах беззакония и произвола в СССР; он призывал Рузвельта заявить о своём неприятии усиливающейся тирании. Но Рузвельту не выгодно было ссориться с СССР ( его страна ещё не вышла из депрессии) и он предпочёл посла заменить.
В отличие от Буллита новый посол Джозеф Дэвис, прибывший в Москву в январе 1937 года вместе с женой, предпочёл закрыть глаза на происходящее вокруг; присутствуя на открытых процессах не видеть очевидного фарса; предпочёл верить официальным сообщениям об очередных разоблачениях врагов народа, о чём и докладывал в США.
Думается, что на отношение Джозефа Дэвиса к происходящим в СССР событиям влияла мадам Дэвис, в девичестве мисс Пост.
Эта неординарная дама по прибытии в Москву заинтересовалась русским искусством. Она начала его изучать и стала собирать коллекцию.
Новый посол, влюблённый в жену, поддерживал её увлечение и с благодарностью принимал от членов Советского правительства и лично от товарища Сталина дорогие подарки в виде картин, фарфора, антикварной мебели и других предметов национального достояния. Перед послом и его женой открылись запасники гохрана, в которых содержались сокровища, реквизированные у аристократов и членов царской семьи. Можно представить чувства мадам Дэвис при виде ценностей, принадлежавших дому Романовых, предметов культа, картин; за бесценок скупала она произведения искусства. Её увлечение укрепило дружбу с новым послом США, в которой так нуждалось правительство СССР. Джозеф Дэвис, в свою очередь, ценил доброе отношение новых друзей и одобрял текущую политику СССР. Он был даже награждён орденом Ленина за оправдание деяний Сталина, а от него самого получил в подарок личную фотографию с надписью  «Уважаемому господину Джозефу Е. Дэвису, представителю США в СССР, с почтением. И.Сталин.10.6.38г.»
А если вообразить, что посол Дэвис не закрыл бы глаза на происходящие события и стал бы настаивать на привлечении общественного внимания к репрессивному сталинскому режиму? Возможно, международное осуждение происходящего в СССР не дали бы террору расцвести буйным цветом как раз в 1937-38 годах, во время пребывания в Москве посла Дэвиса.
Тогда, возможно, мама не осталась бы, как тысячи других жён безвинно осуждённых, соломенной вдовой, а я не говорила бы, что «мой папа только на картинке». Но... история не имеет сослагательного наклонения, или, по бабушкиному выражению:
-Бы, да кабы, да во рту росли б грибы...

Прошло двадцать лет с момента вступления в брак моих родителей и четы Дэвисов. Наступил 1955 год.
Папа наконец-то получает справку о реабилитации, теперь он может вернуться в Москву, в которой ему запрещалось появляться в течение 8 лет после освобождения из лагеря. Наконец-то наша семья восстанавливается и начинает новую жизнь.
В том же 55 году мадам Дэвис, уже в преклонном возрасте (ей 68 лет) разводится с мистером Дэвисом и тоже начинает новую жизнь. Недалеко от центра Вашингтона она приобретает поместье Хиллвуд, чтобы в нём скрыться от столичного шума и суеты. На территории поместья она разбивает прекрасные сады, она перестраивает особняк, делая его удобным для жизни и для размещения собранных ею произведений искусства.
Мадам Пост (после развода в 1964 году с четвёртым мужем-мистером Гербертом Мэем она носит девичью фамилию) всю душу вкладывает в организацию музея и завещает, чтобы после её смерти усадьба, дом и коллекции были открыты для широкой публики.
Доступ в усадьбу и музей в Хиллвуде открылся после смерти мадам Пост в 1973 году.

Я попала в музей несколько лет назад, и с тех пор вошла в мои сны мадам Пост, страстная собирательница произведений русского искусства.
А началось всё нежарким днём в конце августа, когда ошеломлённая увиденным в главном особняке музея Хиллвуд, я вышла в прекрасный, замечательно спланированный парк и любуясь высаженными у дома орхидеями, неторопливо направилась к «даче», в которой, согласно путеводителю, меня ожидала выставка русского фарфора.
Увиденное в главном здании поразило неожиданностью встречи с превосходными произведениями русского искусства за тридевядь государств от России. Я испытала потрясение почти такое же сильное, какое пережила впервые в далёком детстве, отчего запомнилось оно на всю жизнь.

После окончания войны в продуктовых коммерческих магазинах можно было купить всё, «что душеньке угодно» (по бабушкиному выражению), но за бешеные деньги.
Мне исполнилось10 лет. Утром в день рождения я получила в подарок книги,  удачно купленные мамой на Дорогомиловском рынке. Это были: Киплинг «Маугли», «Республика ШКИД» Пантелеева и Белых, «Грач-птица весенняя» (о революционере Баумане) и толстая растрёпанная книга о приключениях Мурзилки, дореволюционное издание, ещё с ятями. Но я оставила рассматривание книг «на потом», я с нетерпением жду обещанного мамой необыкновенного похода в «настоящий дворец». Наконец мама ведёт меня ...в Елисеевский гастроном, чтобы купить «что тебе больше всего захочется». Мы вошли в сверкающий, залитый ярким светом громадный зал (вот он-настоящий дворец). На переливающиеся огнями хрустальные люстры больно смотреть, высочайший потолок покоится на колоннах, вставленных в ноги-вазы, огромные трюмо, всюду позолота, удивительно большая ваза необыкновенной красоты возвышается над прилавками, полными невиданной еды. Глаза разбежались при виде этого богатства, но выбор был сделан быстро: 25 грамм твёрдо-копчёной колбасы, купленной на все мамины деньги по коммерческой цене, я сосала до самого дома, 20 минут от улицы Горького до Краснопролетарской. Незабываемый вкус не повторился ни разу в жизни, может быть оттого, что кусочек той колбасы был приправлен февральским морозцем и ветерком, уже намекавшим, что весна не за горами.
Вспоминая с улыбкой ту встречу с прекрасным (и вкусным) я прошла через розарий, сад в японском стиле, миновала лунную лужайку и осмотрев кладбище животных (любимых собак)-подошла к «даче».
Но что это?-бревенчатое сооружение, увенчанное почему-то главкой как в деревенской церкви, ярко окрашенные оконные наличники-сплошная эклектика. Проверила по путеводителю-действительно-«дача».
Что же я ожидала увидеть? Дачу в Малаховке, на которой я проводила летние каникулы до поездок к родителям в Кострому? Дачу моей подруги Светы на Баковке? Настоящую подмосковную?
Скептически настроенная вхожу в выставочный зал и тут, при виде фарфоровых фигурок меня охватывает волнение, даже в висках застучало.
Жаль, что мамы  нет рядом, что она ничего не знала об этом музее.
 
Расставаясь с Москвой, в которой обе мы родились и жили всю жизнь, мы с мамой думали, что никогда больше не увидим коллекций фарфора в музее Кусково и не пополним мамино собрание фарфоровых статуэток. Она стала их покупать, когда жизнь наконец-то наладилась (позади 25 лет разлук и скитаний), и они с папой переехали в однокомнатную кооперативную квартиру. В новой квартире фарфоровые безделушки заполнили свободное пространство между посудой в серванте, а на книжных полках теснились медведь-гармонист и медведь-балалаечник, баба с самоваром, олимпийский мишка, фигурки скоморохов и стая разнопородных собак.
Перед отъездом в Америку я потеряла сон, я не спала уже несколько суток, лихорадочно запихивая вещи в чемоданы. Моя подруга Светлана, вызванная на помощь, застала меня сидящей на полу перед двумя открытыми чемоданами в почти сонамбулическом состоянии. В памяти осталась хохочущая Светка:
-Ты что, с ума сошла? Зачем тебе эти собаки, а это, это что? Без этой шавки ты в Америке не обойдёшься? И новый взрыв смеха.
Я беспомощно оправдывалась, заворачивая очередную «шавку» в дочкино платье: «Это мамины фигурки, она их знаешь как давно собирает, как же без них?»
...представляю, как мама радовалась бы, рассматривая выставленные в витринах статуэтки из этого замечательного собрания русского фарфора.
Вдруг я остановилась-«мой сервиз!»-«кузнецовский», чайный, на четыре персоны-кукольные персоны.
Мне не пришлось в него играть, я получила его в подарок тогда, когда уже перестала играть в куклы.
Вспомнился первый приезд в Кострому на летние каникулы. На самодельной полке с безделушками-единственном украшении нашей комнаты в бараке-  рядом с графинчиком я увидела кукольный сервиз. Какая прелесть!-настоящие фарфоровые чашечки с блюдечками, и сахарница, особенно понравился чайник. Рисунок- петушки и курочки и золотой ободок по краям всех предметов.
Мама рассказывает, что всю войну хранила этот сервизик, думая вернуть его хозяйке –ведь это память об её детстве, но его хозяйка, Лидия Аркадьевна Рощина, исчезла из маминой жизни: 
-Вот, теперь твой будет.
-Но я давно в куклы не играю, зачем мне?
-Это не игрушка, это тебе на память о моей сотруднице, Лидии Аркадьевне.
Прошли годы, прежде чем мама вернулась как-то к разговору о
том времени после папиного ареста, о котором вспоминала редко и нехотя.
На маминой работе появилась ещё одна замкнутая и печальная сотрудница, старший экономист Рощина.
Однажды мама увидела её в очереди на Кузнецком мосту (там выдавались сведения об арестованных):
-Мы всё поняли друг о друге без слов, -и мама добавляет:
-Страшные были  времена.
В начале войны Лидия Аркадьевна решила эвакуироваться, перед самым отъездом она уговорила маму принять коробку с «безделками»:
- Этот кукольный чайный сервиз был подарен мне сорок лет назад, но моему сыну он не нужен, а вашей дочке пригодится. Пусть останется память обо мне.
- Про лежащую в коробке записку она не сказала, я её только в Костроме обнаружила,- мама даёт мне прочитать отпечатанную на половинке листка записку, найденную ею на дне коробки с сервизом.
Вернувшись из музея я перечитываю записку от маминой сотрудницы:
«Дорогая Нина Фёдоровна. Ваша помощь имела для меня большую ценность, так как совпала с приездом моего мальчика, уже не говоря о том, как бодряще действует дружелюбное отношение на человека, переживающего такое большое горе. Я никогда не забуду того, что Вы для меня сделали. Будем надеяться, что мы с вами доживём до лучших времён и я смогу отплатить Вам достойным образом за Вашу доброту. Очень прошу Вас принять эти безделки в знак моей величайшей признательности. Л. Рощина.»
Вспоминаю как мама в тот раз прервала разговор и для меня осталось тайной (хотела спросить, да не успела), какую помощь она оказала Лидии Аркадьевне, ешё одной жертве страшных лет.

Не знаю, сколько времени я провела у витрины с «моим сервизом», вспоминая его историю. А какова история этого, музейного сервиза? Как он сюда попал?  А другие предметы богатой коллекции, все эти картины, мебель, посуда, столовое серебро, старинные часы, иконы, фарфоровые скульптуры?  Кто такая мадам Пост, создавшая этот «маленький Эрмитаж» (по определению экскурсоводов)?  Невольно слыша отзывы посетителей об увиденном в музее, я поняла, что многие из них впервые знакомятся здесь с образцами русского искусства, многие здесь открывают для себя культуру далёкой и неизвестной страны. Я почувствовала гордость оттого, что люди восхищаются изделиями русских мастеров.
Захотелось побольше узнать о бывшей хозяйке Хиллвуда. Ещё раз поднимаюсь на второй этаж особняка и вглядываюсь в портрет светской дамы, висящий не на виду, как парадный -Екатерины Великой при входе в особняк, а в спальне. Прямая спина, вся поза подчёркивают манеру мадам Пост держаться с достоинством. Конечно, ей не дашь 55 лет, возраста, когда писался портрет. Именно сошедшей с этого портрета она стала являться мне во сне.
Я узнавала факты её биографии: четыре развода, бурный роман, предшествующий третьему замужеству, активная социальная жизнь, рождение детей, поездки по странам мира, почти двухлетнее пребывание в СССР  с третьим мужем-послом США. В 37-38 годах она живёт в Москве, дружит с женой Молотова -влиятельной фигуры в правительстве СССР. Здесь она покупает предметы русского искусства в комиссионных магазинах, принимает их в виде подарков-собирает прекрасную коллекцию.
Понимала ли она, что происходит вокруг неё, почему исчезают знакомые, ещё недавно бывшие гостями на приёмах в посольстве, знала ли она какой ценой расплачивается её муж за подарки от правительства СССР? 
Так может быть, не вина мадам Пост, что собирала она коллекцию в страшные годы репрессий?  Могла ли она влиять на политику двух держав? Зато создав музей в поместье Хиллвуд, почти в центре Вашингтона, передала она людям свой интерес к искусству далёкой России.
И кто бы вспоминал о мадам Пост, если бы не её дар?





















е