Самый умный урок

 
       САМЫЙ     УМНЫЙ    УРОК.
      ( О моих старших братьях)
             глава 1.
               
Росли они  рядом, погодки,старшие братья в многочисленной,  трудолюбивой, горластой семье.
       Никто не делил в ней обязанности:  что нужно делать сейчас, сию минуту, то и делалось старшими, взрослыми, младшими, если они уже могли это поднять: ведро с водой, лопату с навозом, новорожденного из колыбельки, навильник, охапку дров.
        Родители работали в совхозе, ценили казавшуюся сегодня пустой бумажкой похвальную грамоту, ими было хоть дом оклеивай, ценили похвалу начальства с какой-нибудь трибуны, а, самое главное, ценили саму возможность жить при социализме.

       Им казалось, что они живут при невероятно справедливой и правильной власти: дети бесплатно учатся, хлеб дешёвый, деньги за их труд раз в месяц дают – где всё это было видано в панской Польше!
       Нажились, хватит, а теперь давайте будем только трудиться честно – и счастье само придёт.
 Так и трудились день и ночь – и на производстве лучше всех, и дом считался самым зажиточным.
       Косились на них соседи: «Ишь, куркули, понаехали, выслуживаются тут  перед начальством, всё им мало, всё хапают».
         А «хапали» они только работу: такой власти, что детей бесплатно учит, надо хорошо служить. И служили: родился десятый в семье – через неделю счастливая мать на работу вышла: бригадир приказала, считай – советская власть, разве можно её ослушаться!
С малышами же старшие: те же братья-погодки, сёстры – этим надо было ещё и кормить всех.
       Еды хватало: бочки уток, гусей морожен ых, рыбы, свиные туши, пара годовалых тёлок каждый год к зиме заполняли вместительную кладовку.
      А вот приготовить хоть как-нибудь – это сёстры.
        Мать, конечно, вставала затемно, чтобы до работы управиться, а уж часов с шести дети как заступали на вахту, так и трудились до ночи.
       Что скрывать: мало выпало на их долю обыкновенной родительской ласки – некогда было приласкать  трудолюбивой, вечно озабоченной их матери старших сыновей.
«Тосик, сбегай», «Миша, принеси», «Распилите, хлопцы», «Помогите свиней с дальней фермы  перегнать», «Миша, обрат пойдёшь возить с Чистовки» -  вот, собственно,  на этом их общение с родителями и заканчивалось.
       Вся ласка, которой, конечно же, были наполнены сердца и отца, и матери, уходила на младших, на заболевших, на болезненных.
       Кому-то плохо – его обкладывали конфетами, сиделками и сидельцами из других детей – чаще  всего это были те же старшие братья – до тех пор, пока он   не поправлялся.
       И всегда  кто-то или болел, или только народился, и мальчикам казалось, что они тоже родители, что так и надо – думать о других, помогать другим,  переживать за них.
       Вместе выпестовали Аню, не они бы с матерью – не жила бы на свете Анечка – такая родилась слабая, нежизненная, а вот не дали умереть, выходили – чем не родители?
       И всю жизнь потом о ней особенно тревожились: как она? что она?
       Сами мальчики рано почувствовали себя взрослыми – ведь с такими делами справлялись!
       А всё-таки ждали, ждали награды – скупой отцовской похвалы. Не материной, нет, потому что хоть  мимоходом, хоть одним словом, но она успевала их заметить, обласкать, а вот от отца получить награду дорогого стоило.

      Только иногда одобрительная усмешка, поощряющий взгляд или «вот, сукин сын, молодец» - и мальчики уже были счастливы.
       А между тем они были ещё совсем дети, и дети недоласканные. Видно, поэтому так крепко, так отчаянно крепко любили они друг друга.
    
     В далёком чужом краю, таком недобром к приезжим, и в котором уже с солидной оравой детей оказалась семья, понадобились им их крепкие крестьянские кулачки. Невидимой ниточкой протягивались их чувства друг к другу – и стоило одному попасть в беду – другой по-звериному чувствовал это на расстоянии, и мчался, мчался помочь, защитить, кому-то наподдать за брата.
        А уж если младших обижали – оба всегда были рядом, и опять безоглядно в бой - «Наших бьют!»
       Спуску крепким сибирским ребятам не давали, вдвоем и с четырьмя, и с пятью справлялись.

       Гораздо труднее для них было справиться с сибирскими зимами. С ноября и по апрель морозы, метели, вьюги, одно переходит в другое – и не видно этому ни конца, ни края. С полудня как завоет вьюга!
       Накрепко связанный морозами снег  долго не поддаётся, не даёт себя поднять, и всё же ей удаётся отрывать колкие льдинки, мелкие колючие кусочки снега, и бросать, и бросать их с неустанностью мощного, тупого существа, приученного выполнять только одну, и только ему одному ведомую зачем функцию – гнать и гнать этот бесконечный снег, пока не иссякнут силы у стихии.
       К утру вьюга переходит в метель.
       Ветер не стихает, просто небесные силы решают ему помочь и открывают заслонку для снега  да чуть-чуть смягчают мороз.
       Повалит, нет, понесётся, не успев упасть на предназначенное ему силой земного притяжения место, снег.
       Он не будет плавно опускаться вам на плечи, на подставленные ладошки. Ещё по дороге, задолго до земли, он сбивается в мелкие, крепкие комочки, и в бесконечном потоке себе подобных несётся, гонимый ветром, крутясь и создавая воем подобие органа.
      Этот стихийный инструмент исполняет одну и ту же мелодию иногда по нескольку дней.

      Подчиняющийся неведомому органисту, он низко, на недоступных человеческому голосу нотах долго-долго тянет однообразное “у-у-уууууу…” Вдруг резкий взмах дирижёрской палочки – и гигантский орган  свершает переход на недосягаемо высокие ноты.
     Просыпается всё и вся. Кошка, мирно дремавшая на венике у печки, с истошным  «Мяу!» одним прыжком оказывается на полатях.
      Дети, там спавшие, проснулись все как один, испуганными глазами зашарили по избе, ища мать.
       А она сама уже спешила к ним по приступку – и успокоить, да и будить уже пора старших.
      Под ласковое мамино «Спите, спите, детки», маленькие опять опустили головы на огромные, больше похожие на перины, подушки, а двое старших без понукания спустились вниз, сунули босые ноги в валенки – и во двор – да где там!
       Метель буквально забетонировала дверь, окна да и весь дом!
      Ну и что! Привычная ситуация!
      Через два часа к калитке уже вела широкая, так, чтобы и корова прошла, и на санках за водой проехать можно было, тропинка.
      Справа, слева от неё двухметровые сугробы, они так и будут лежать до весны.
       А мальчики уже пробивают дорогу к сараю, где тревожно повизгивают свиньи, мычит корова, беспокоятся куры, и только петух, прокукарекав давным-давно, прикрыл один глаз, а другим спокойно оглядывает всё хозяйство.
      Через полчаса расторопные ребята уже всех накормили, напоили и пошли собираться в школу.
         И так каждый день. После школы уроки-уроками, но ещё же и сена натаскать, и воды навозить, да и к матери сбегать на ферму помочь надо. И там тоже метель поработала.

      Скажите, какой спортивный зал так нагрузит человека!
      Что же до лета, то лето удесятеряло им нагрузки. Сено совхозу, сено домой, дрова для школы, дрова для дома.
      А случалось ли вам пасти стадо свиней в триста голов? Не случалось? А вы попробуйте!
       Ни вожака, ни коллективного разума свинья не признаёт. Каждая прёт в свою сторону, причём, подальше от остальных, обеспечивая пастухам кросс длиною в два часа.
      А больше и не надо – за это время и свиньи наедались, и пастухи километров по двадцать на ноги наматывали.
   
     Нехитрые деревенские детские забавы тоже влекли их. Что за счастье, казалось, первая проталина в глубоком сибирском снегу! Скорее туда! В лапту, погонять мяч – кто без этого вырос, того от  души жаль.
       А зимой утоптать снег, залить вёдрами каток, привязать верёвками к старым, подшитым валенкам коньки – ах, только бы подольше не заметили родители! Но суровое «Тосик, Миша, домой!» быстро настигало мальчишек, да они и сами не заигрывались, понимали, что некогда.
        А ещё ведь и лыжи были, и велосипедов штук шесть в доме, не меньше.
      Кто думал о тренировках! Да по делам быстрее на лыжах или на велике – это смотря по сезону. В лес ли, в школу ли, к матери ли на ферму – вскочил и помчался.

Глава 2

Пришло время разлучаться братьям.
      Один пошёл  в техникум, другой уехал в город, в ремесленное, а там быстро оценили Мишину крестьянскую выносливость.
      Конечно, по росту и весу отставал пятнадцатилетний паренёк от своих однокурсников, но советская  власть не любила таких перекосов.
         После первой же переклички «По порядку номеров рассчитайсь!» пять левофланговых отправлены были в санаторий, на рыбий жир и парное молоко, дескать, растите, ребята, стране нужны крепкие мужики.

      Ох, и ненавидел Миша этот автобус по субботам, увозивший его на откорм, и ненавидел, и стыдился, да и обидно было: выходной, самое веселье в общаге, а тут… сиди, лежи, ешь, пей да читай книжки.
        Последнее только и примиряло, а то бы не выдержал парнишка, сбежал бы через пару недель.
        Однако через два месяца результат, как говорится, был “на лице”: вытянулся, поправился Миша, на перекличках уже в центре стоял, и физкультурник, молодой ещё человек, бывший танкист, вся грудь в орденах, ещё бы: горел и не сгорел в  танке, всё чаще стал останавливать на нём свой единственный глаз. Первые же соревнования вывели Мишу в победители.
        А через полгода равных ему по бегу не осталось ни в одной ремеслухе этого миллионного города.
        Осмелевший физрук стал выставлять его хоть на длинные, хоть на короткие дистанции – Мише было всё равно, главное, что ни там, ни здесь не должна перед тобой маячить ничья спина.
       Тоже мне, работа! Да мы в деревне…
       А  тут ещё и заметки о нём в газетах. До чемпиона города добрался за год!
        Сам директор завода, на который распределили его, руку при встрече пожимает, называет сынком, говорит, что гордится им, чем помочь,  спрашивает. Волей-неволей нос поднимешь кверху.
         Простой народ всегда любил своих героев, а этого улыбчивого паренька заводчане просто носили на руках.
       Зарплату солидную стал  получать, летом в отпуск с подарками приехал в родительский дом.
      
Старший брат знал о его успехах, гордился им, но когда встретились – понял: младшего надо спасать.
        Уж больно высоко нос задрал. И это в семнадцать-то лет! А что же дальше?
        Так и зазнаться недолго, а там и человеком перестать быть.
       Превыше всего в этой семье ценилось «быть человеком».
      По мнению степенного, накрепко привязавшего себя к земле Тосика, к этому времени уже Антона Ивановича, зазнаться – это перестать быть человеком.

Глава 3

И вот наступил самый любимый в родительском доме месяц – июнь.
       За цветущими под окнами акациями не разглядеть, кто следующий на Сибиряке покажется: Зося? Тосик? Яся? Миша? Иосиф?
       А, может, из такой родной Белоруссии кто-нибудь?
       Да что там акации! На них в крайнем случае кто-нибудь из маленьких залезет по команде отца и обстановку доложит.

        А вот травы, травы сибирские до самого горизонта, такие высокие, что в трёх метрах едет казах на своей мохноногой лошадке – и его не видно.
        Поэтому с утра высылали десант на дорогу – встречать – а приходили чаще ночью, конечно, пешком.
        Подумаешь, двенадцать километров от станции – их пробегали, а не проходили от радости, что сейчас увидишь родные лица, и что этот приезд надолго, на всё лето.

         Как молода, красива, весела и счастлива бывала мать летом!
       Дети рядом, все как один красивые, умные, удачливые в учёбе, все помощники ей – разве это не счастье?
       Никогда не тяготили её дети, с радостью рожала, с радостью ждала – кто на этот раз?

        Что-то уже хитрили бабы в те годы – двух-трёх рожали – и всё. А она начинала любить только зачатого – на свет просится – как не пустить!
        И вся семья вместе с ней ждала, любила, растила, переживала, не задумываясь – а нельзя ли обойтись без этих проблем?
        Чадолюбивый отец гордился детьми, любил их, полагал, что должны они быть похожи на него и всеми доступными ему средствами формировал себе подобных.
       К несчастью или к счастью, самым доступным средством был ремень.
Он-то и оказался самым эффективным, правда, выяснилось это через годы.
         А тогда он просто помогал добиваться мгновенного и беспрекословного выполнения его всегда разумных команд. Поэтому в доме всегда был порядок, как у строгого, но справедливого командира.
       Скотина во дворе самая тучная, дров на десять зим запас, кур сроду никто не считал, равно как и яиц, шли и брали, и кололи  сколько нужно и кто когда захотел, огурцов бочки.
 И хоть поливать надо было огород из колодца, до которого полкилометра почти, но разве мало коромысел в доме?
       Да только народился, а отец уже по березняку рыщет, кривую берёзу выбирает, чтобы коромыслечко ему смастерить.
      В пять лет с маленькими ведёрками уже вписывается в строй от колодца.
         А строгий родитель тем временем и бочки всей деревне мастерит, и колёса единственный  умеет делать, и мебель, которая и через шестьдесят лет глаз радует. Пример для подражания сыновьям.
       Мать и работает, и в доме порядок, и всю деревню обшить успевает. Пример для подражания дочерям.

Глава 4

Вернусь к предмету моего рассказа – всё-таки об уроке рассказываю.
        Итак, встретились старшие братья.
         Тосик высокий, темноволосый, с густым румянцем на смуглом лице, большими, чёрными, строгими глазами.
        Миша подстать ему, только насмешница-природа создала его как бы на другой стороне матушки-земли, работая светлыми, акварельными красками, филигранно выписывая каждую деталь.
        Вот если бы одно и то же предложили написать, допустим, Куинджи и Саврасову.
       У первого получился бы Тосик, а у второго Миша.
       Встретились, наговорились каждый про свою новую жизнь, сходили пару раз на вечёрки, наподдали и чистовским, и раздольнинским, остались довольны друг другом – есть, есть силушка у брата – да на сенокосе проверили друг друга, да десяток подвод дров заготовили, всё как всегда, только чувствует Тосик: застит брату глаза слава. Ещё немного – и не будет прежнего, славного, такого простого и такого родного Мишки.
           - Поехали купаться, Миша, в Ягодку!
           - Велики накачаны? Поехали!
А надо сказать, что более привлекательного, чем Ягодка,  места в округе не было.
         В двух километрах от них на опушке глухого леса разместилась маленькая деревушка, а перед ней огромная, синяя чаша озера, совершенно круглая, с плоскими берегами и без камышей, этих надоедливых обитателей всех сибирских озёр.
       Просто Ягодка, а не озеро. Ягодка да Ягодка.
         Так и прилепилось название к озеру, да и к деревушке. А уж раз деревня Ягодка, то озеро  Ягодинское, к деревне Ягодка относящееся.
       Какая вам нужна ещё этимология! Это если десяток километров правее, то там надо было бы поломать голову над названиями – Маршиха, а кто-нибудь скажет – Марщиха – откуда это?

       Да в Сибирь гнали маршем по Сибирскому тракту, тут привал делали – вот вам и Маршиха или Обутки.



 Тоже оттуда же название, но в те края не ездили наши ребята ни драться, ни к девчонкам. Вот Ягодка – это да!
       Название обещало и прохладу воды, и тенистость леса, по которому ещё надо   добраться до озера, и сладость лесной ягоды земляники, которая обязательно встретится по дороге да иной раз так заманит, что и до озера не добредёшь, вернёшься погрузневший обратно.
       Когда они доехали до Ягодки, солнце уже наполовину ушло за лес, его вечерние лучи бросали косые отблески только на избы, до озера они уже не дотягивались, а вот с избами проделывали чёрт знает что!
        Пожаром вспыхивала то труба, то окно у какой-нибудь чистюли – хозяйки, до блеска отмытое к Троице.
       Алюминиевый петух на коньке, движимый слабеньким даже не ветром, а дуновением, отбрасывал золотые лучи чуть ни на метр.
      Тем приятнее было смотреть на озеро, уже не доступное лучам. Там уже установилась приятная прохлада, и хотелось, чтобы колыхнул её ветерок, обласкал истомившиеся за день от жары молодые тела.
   
      Там и сям не по берегу, а по огромной поляне перед ним прочно расселись широкие, уж очень довольные привольной жизнью берёзы.
        По сравнению с лесными своими сёстрами, теснившими друг друга, эти выглядели баловницами судьбы. Были они штучным товаром, каждая знакома до последнего сучка.
      «Ко мне, ко мне» - казалось, манили ребят низкие, почти до земли, их ветви.
   
     Справа, знали братья, было деревенское кладбище в лесу. Хоть и не трогало оно пока их юные мальчишеские сердца, но всё же, берег большой, сели подальше от него.
       Знали: веселье близ могил неуместно. Да и не сели, это только так говорится, что сели.
        Просто кинули велосипеды один справа, другой слева от этой белобрысой царицы сибирских лесов – и в воду!
        Сразу мощный заплыв с оглядкой на другого: отстаёшь? рядом идёшь?
   
     Басовитыми, новыми голосами подтрунивали друг над другом, подбадривали один другого, ныряли, стараясь поймать брата за ногу под водой и, ухватив за лодыжку, не только выбросить из воды, но ещё и через себя перекинуть.
      Всё так, всё как всегда, но чувствует, с горечью чувствует Тосик: везде Мише надо быть первым, не умеет человек уступить.
       А ведь надо, надо этому учиться, иначе погибнет брат. Нельзя всю жизнь прожить первым. И почему пусть едва видимое, но и над ним, старшим братом, превосходство появилось? С какой стати?
   
     Всё о себе да о себе.
     Редко спросит «Как ты?», а больше «Как я».
   
     И хотя они по-прежнему вроде бы едины, но вот уже не только жизненные дорожки, а и что-то другое в душе отделилось и пошло-пошло в сторону, и не прервётся ли навсегда та ниточка, что прежде крепче цепей соединяла их.
   
    Сели.
       Отца рядом нет, значит, смело закурили  беломоринки – и они уже водились у Миши, а у Тосика ещё нет.
        Изредка стянутая из отцовского портсигара, из-под тугой, широкой резинки папироска не в счёт, а тут уже новая пачка вытаскивается из-за пазухи.
       Там бдительное отцовское око не углядит, а то ведь и не спросит суровый родитель, кто тут из вас чемпион, - ах, скор был он на расправу, а уж ремень умел снять для внушения в мгновение ока.
   
     Но вот, странное дело, ни тогда, ни после обида на него не держалась, справедлива была отцовская рука.
И вот дымились папироски, и уже незнакомо, так Тосик ещё не видел, колечко в колечко завивая дым, и курит Миша.
Тишина. Давно уже отмычали коровы, лёгкий пар поднимается  над водой, близкий лес перестал состоять из отдельных деревьев, превратившись в сплошную, тёмно-зелёную массу.
Тосик молчал, слушал не подавая реплик Мишин трёп про тренера, сборы, да уже и про девчонок замолол бескостный его язык – и вдруг:
- Миша, а ты вон ту берёзу видишь?
Тот непонимающим взглядом уставился на брата. Какая берёза? Причём это? Ведь только разговорился, так хочется говорить, говорить, прямо распирает всего…
- Какую? Обгорелую?
- Да нет, Мишка, во-он, вон. Сколько до неё будет? Метров триста?
- До той, где сук сломан? Верных четыреста. И вот тренер говорит, ты, говорит, Миша…
- Да подожди ты со своим тренером, давай, кто быстрее…
Миша не понял, но поднялся Антон, поднялся и он. Стали рядом. Ну, братовья, ничего не скажешь. Оба высокие, косая сажень, плечо к плечу. Построжевшее лицо старшего брата придвинулось к нему вплотную.
- А давай, кто быстрее до берёзы?
Не успел ничего понять Миша, а ноги уже понесли его вслед.
- Кто быстрее?
Это с ним-то, которому только на днях тренер… блестящая карьера, сказал он…
Но некогда размышлять, догонять надо…
Вот чёрт, уже метров на тридцать успел оторваться, хорошо, хоть тренер не видит. Как он всегда говорит, ни одна спина, говорит, не должна перед тобой маячить…
Сейчас я его, сейчас, и ведь не оглядывается, чёрт длинноногий, уверен, что не догоню, что ли…
Догоню, ещё наподдам… ещё… не было такого, чтобы я не догнал, не перегнал…
   
     И, конечно, догнал бы Миша, будь дистанция хоть метров на двести длиннее, старшего брата, но как-то быстро она закончилась, и  уже сидит спокойный, как всегда, Тосик на обломанном суку, а когда добежал обескураженный Миша, то заговорил старший брат о чём-то постороннем: куда вечером поедут, и что пора возвращаться, солнце село.
- А, может, ещё искупаемся?
- Нет, пора ехать, - раз и навсегда подвёл черту Антон.
 
       Не заговорил о своей победе, пощадил Мишино чемпионское самолюбие, и никогда они об этом не говорили, а только всё-всё правильно понял Миша, и за всю жизнь не было у него более умного урока, чем этот, преподанный старшим всего на один год братом, урок!