Путешествие в yosemite national park

   Вот несколько слов про даты.  Вроде бы дата здесь ни к чему.  Ведь это, что называется прозаическое произведение мелкого масштаба.  Но позвольте с вами не согласиться.  Если путешественник ставит даты, то сама дата уже заставляет вас, напрячь память и вспомнить или свои события в это время, или исторические события, происходящие тогда и, уже, таким образом, вы невольно являетесь, как бы участниками, или если хотите, соавторами, нарисованных автором событий.  Итак, 16 июля 1997 года, в 13 часов 10 минут, в один из солнечных калифорнийских дней прямо от кибитки, что стояла на берегу Тихого океана в пригороде Сан-Франциско в местечке DALY CITY, я отправился в это необычное для меня путешествие в один из знаменитейших национальных парков Северной Америки.  До городка Palo Alto меня подвезла жена JOHNa CUNNIFFa, прямо до клиники, где она работает.
   Дальше с госпожой SHARLEEN FIDDAMAN  я доехал до мировой столицы ковбоев.  Потом, в машине  господина ALANA, по дороге № 120 доехали до Tuolumne Meadows Visitor Center, где заночевали в сосновом лесу Campground.  Там я увидел Захара, который выехал в этом же направлении с госпожой Terry и её трехлетней дочкой, днем раньше.  Там же, меня познакомили с дочерью ALANA, Еленой и её мужем тоже ALANом.
   Стали располагаться на ночлег сразу после короткого ужина.  Мне помог ставить мою одноместную палатку молодой ALAN.  Остальные путешественники разместились на ночь таким образом:  Старший ALAN с госпожой SHARLEEN в одной машине,  младший ALAN с Еленой в другой машине, а Захар и Terry  с дочкой поставили для себя большую палатку.  У них это была уже вторая ночевка.  Первую ночь они ночевали, где-то по дороге сюда, на частной территории.
   Terry везла с собой в прицепе двух пони.  Приехав сюда, мы увидели, как  Terry и Захар, возвращаются с прогулки по лесу.  Захар вел пони, на которой в седле сидела дочка Terry.  Алан вёз с собой в специальном прицепе двух лам по имени Кристофер и Джек.  Ламы ночевали в своем прицепе.
   Перед тем, как пожелать спокойной ночи Алан предупредил меня, что если придет медведь, то я должен поднимать шум и говорить медведю: - Go a way! – что на английском языке означает : - Иди прочь!  При этом Алан подал мне свисток, который я тут же повесил на шею и забыл про него, потому что воспринял слова Алана, как шутку.
   Палатка, в которой я расположился на ночь, состояла из капрона, сшитого в форме шестиугольного колпака, верх которого заменяла сетка.  В случае дождя на сетку набрасывался и крепился дополнительный лоскуток палаточной ткани.  Форму палатки поддерживал каркас из трех складных и гибких дуг.  Так как дождя не предвиделось, то я не стал закрывать верх палатки.  Сквозь сетку в эту лунную ночь хорошо просматривались и высокие сосны и машины моих друзей и палатка Терри.  Моя палатка была таких размеров, что один человек в ней размещался с комфортом.  Было достаточно места и для личных вещей, рюкзака и одежды.  Впрочем, из одежды я все надел на себя, ибо ночь ожидалась довольно прохладной.  Лишь непромокаемую куртку для тепла я накинул себе на ноги и лег поверх спальника.
   В десятом часу ночи лагерь затих.  Моя палатка стояла среди огромных сосен и была самой крайней.  Хотя и другие палатки основного кемпинга располагались среди  таких же сосен.
   Мне не спалось.  Я вслушивался в ночь, ища в ней признаки крадущегося зверя.  Вдруг хрустнет ветка под тяжестью медведя или зашуршит трава от его шагов.  Но кругом стояла тишина.  Лишь издали доносился приглушенный шум со стороны горной речки….
   На какое-то время я все-таки, видимо, впал в дрёму и очнулся от своеобразных звуков.  Прямо над моим ухом кто-то раздувал кузнечные мехи: принюхивался, с периодическим шумом, втягивая и выдыхая воздух.  Я скосил глаза и увидел, растущую, все расширяющуюся по мере приближения тень,  похожую, если бы кто-то подносил к палатке большое ведро.  Надо сказать, что луна светила, словно прожектор, что называется «хоть иголки собирай»!  От страха у меня на голове зашевелились волосы.  Я вскочил на четвереньки, ибо лежал, не влезая в спальный мешок, нащупал висящий на шее шнурок со свистком и, что было силы, дунул в свисток.  Сквозь сетчатый верх палатки было видно, как, словно сжатая пружина, зверь метнулся в сторону от палатки.  В одно мгновение серебристо серая угловатая тень от его широкой морды выглядывала из-за сосны на высоте двух-трех метров.  Медведь с недоумением смотрел вниз на мою палатку.  Услышав мой свист, мои друзья, ночующие в машинах включили фары и стали сигналить.  Мишка, не переставая глядеть на палатку медленно стал сползать вниз, оставляя глубокие (рассмотрели утром)  царапины в сосновой коре своими острыми, словно перочинные ножи, когтями.
   Уже потом мне было не до сна.  Страх, что зверь заявится вновь, не оставлял меня.   
   Ночь, бесконечно долгая ночь, прошла в ожидании, но медведь больше не приходил.
Утром во время завтрака на открытом воздухе все оживленно обсуждали ночное событие.  Я не так хорошо знаю английский язык, чтобы рассказать американским друзьям о своих ночных переживаниях.  Ближе к полудню наш небольшой отряд достиг нужной высоты.  Дальше нам предстояло идти пешком.  Автомобили оставили на площадке, возле асфальтированной горной дороги.  Вот тут-то и пригодились вьючные ламы.  На них навьючили часть походного снаряжения.  Кроме того, каждый, включая и дочку Терри Лютецию, нес за плечами объемистый рюкзак.  Спустились в долину, и через какое-то время каменистая горная тропа вывела нас к бурлящей, стремительно несущей прозрачные воды реке.
   Ближе к вечеру добрались до площадки, оборудованной костром и тросом для подвешивания продуктов, натянутым между двумя высокими соснами.  Мои друзья стали ставить палатки, а я, поодаль, принялся растягивать армейский тропический плащ-накидку между кустов.  Под ней мне предстояло провести несколько ночей в легком спальном мешке.  Вьючных лам, уже без груза, брат Терри повел в поводу обратно к дороге, чтобы увести их домой.  А мы должны были жить несколько дней и ночей в горах.  Так случилось, что в палатке, в которой я ночевал, теперь разместились мои американские друзья.   Захар  поселился вместе с ними в одной из палаток.   Я же решил, что смогу обойтись без палатки.  В сторонке, чтобы не смущать тех и других соседей, я растянул армейскую плащ-накидку от дождя, за четыре угла между низкорослых кустов.  Капюшон при этом приподнял так, чтобы на случай дождя в него не попадали капли.  Под этим зыбким навесом расстелил на выгоревшей траве коврик и на него уже положил спальный мешок.
   История с ночным визитом медведя и здесь имела свое продолжение.  Медведь приходил каждую ночь в расположение нашего бивуака.  Его приход я ощущал уже не слухом, ибо шум реки на перекатах не позволял этого сделать, а каким-то шестым чувством.  Приподнимал голову и, если видел темное пятно, бесшумно скользящее в ночи, начинал свистеть.  Так два-три раза в первую ночь.  И это, напрягало моих друзей (я понял по их скучным лицам, когда заговорил о ночном визитере).  Уже в следующую ночь я не свистел, а лишь с затаенным страхом наблюдал за каждой подозрительной тенью, боясь, что медведь нападет на мое открытое с боков жилище.
  Каждый вечер мои друзья собирали продукты в специальный контейнер или подвешивали в мешках к прочному, но тонкому стальному тросу.  Все были предупреждены о том, что продукты в палатке ни в коем случае нельзя оставлять.       Но в одну из ночей наш друг младший Алан поленился достать из небольшого рюкзака перекус: конфеты, бутерброды и прочую снедь, которую они не успели съесть во время дневной вылазки в горы.   Всё это в рюкзаке они оставили в тамбуре палатки.  Они не слышали прихода медведя, не слышали, как он уносил этот рюкзак с провизией.   Я зафиксировал для себя приход ночного гостя, но не подал сигнала, боясь потревожить сон моих друзей.
   Утром, обнаружив пропажу рюкзака, оживленно обсуждали это событие.   А затем отправились на его поиски.  Вскоре наткнулись на первые конфетные бумажки, затем вышли на тропу из конфетных оберток.  Дальше по тропе нашли остатки рюкзака.  Он был так изжеван, что восстановлению не подлежал.  Взяли остатки рюкзака с собой, чтобы, вернувшись в город, отправить их в мусорный контейнер.
   В один из дней нашего пребывания в горах, после завтрака, оставив Терри с дочкой в лагере, вся группа направилась в сторону заснеженных вершин.   Проходили по пробитой в скалах каменистой тропе, мимо прекраснейшего водопада.    Узкой белесоватой лентой водопадный поток устремлялся с огромной высоты вниз, где с шумом разбивался о камни, вскипал, образуя клубы пены.  Пройдя линию водопада по узкой горловине между скал, поднялись еще выше и увидели обширный склон горы, покрытой вечными снегами.  Стекла моих очков, «хамелеоны», вовсе почернели от яркого света, а остальные вынуждены были защищать глаза солнцезащитными очками.  Верхний слой снега на солнце подтаял и позволял лепить снежки.  В тени скальных выступов всё же держался холод, и снег с хрустом крошился под ногами.   Перекусив бутербродами и запив их чаем из термосов, мои друзья направились обратно в базовый лагерь той же знакомой тропой.  С дилетантским легкомыслием (а это мой второй выход в горы, первый был на Кавказе) я отделился от группы, решив взобраться на ближайший отрог горы, который простирался восточнее нашей тропы и тянулся почти до самого лагеря, где отвесно обрывался вниз, закрывая собой полнеба.  С заснеженного склона всё виделось просто.  Я мысленно прочертил линию своего движения и был уверен, что возвращусь в лагерь гораздо раньше своих друзей.   Хорошо помня, как петляет тропа, по которой они направились, я совершенно забыл про народную поговорку, которую любил повторять мой отец: «Напрямик только вороны летают и то крылья ломают».
   С горем пополам, потратив массу времени, я каким-то чудом сумел выбраться на край почти отвесного обрыва.   Пробираться пришлось звериными тропами, используя узкие каменные полочки, цепляясь за чахлые кусты и  обдирая в кровь ладони и колени.   В самой высокой части отрога неожиданно для меня оказалась плоская площадка среди огромных закругленных валунов с бассейноподобной выемкой, заполненной прозрачной водой.  За мои мытарства я был вознагражден совершенно потрясающим видом, открывшимся на долину горной реки, заросшей островками соснового леса, среди которого виднелись и наши палатки, где уже дымился костер.
   Я почти физически ощутил присутствие здесь людей, индейцев, в колоритных одеждах.  Они дежурили день и ночь у сигнальных костров и контролировали каждое появление незваных гостей в хорошо просматриваемой отсюда на многие километры речной долине….  Однако, солнце неумолимо клонилось к изрезанному пилой гор горизонту.  Надо было спешить в лагерь, к своим друзьям, до прихода темноты.  Я уже был готов повернуть обратно, когда увидел, что спуститься с этого обрыва без страховки почти невозможно.  Пришло наконец-то в полной мере осознание моей тройной глупости в выборе этого пути.  Случись что со мною здесь, и мои друзья даже не будут знать, где меня искать среди этих бездушных нагромождений скал, вершин, отрогов.  Разве что появление хищных птиц, терзающих мои останки, привлечет их внимание?  Тем не менее, эта тройная глупость всё еще гнала меня вперед.  Я всячески старался успокоиться, не спешить, обдумывая каждый свой предстоящий шаг.  Среди огромных этих округлых валунов мне удалось отыскать узкую расщелину, ведущую к краю обрыва.  Рискуя сорваться, я подполз к обрыву и понял, что я в капкане, в ловушке.  Более трех метров отделяли меня от дна ямы, в которую мне предстояло прыгать.  Прямо по центру этого каменного мешка торчал заостренный словно пика, обломок скалы.  Промахнись я на какие-то сантиметры, и….
  Но с Божьей помощью прыжок оказался удачным и, уже из этой ямы я нашел возможность попасть на склон обрыва, по которому с неимоверным риском спустился к подножию горного отрога.  Уже в густых сумерках я подходил к костру, где меня ждал ужин среди друзей…