Питомец моря продолжение

…Он шёл тогда по зимнему парку. Точнее, не шёл — брёл, а то и скакал, как заяц. И сугробы чуть ли не до пояса (на расчищенные аллеи сворачивать было опасно), и мысли, совсем не смелые, если честно говорить. «Ой, а если хватятся раньше времени?.. А если не дойду? Ох, а попадёт же...»
Что попадёт от дежурного гувернёра, а то, не дай Бог, и от самого директора — нисколько не сомневался. Скорее всего, именно этот поступок — прямое нарушение лицейских правил, и не кем-нибудь, а самым тихоньким лицеистом — и ошарашит всех. И, надо признаться, если попадёт, то справедливо... А всё Евсеич! Еще поздней осенью случился тот разговор у невзрачного каменного сарайчика с громким именем «Адмиралтейство».
— Во-он, там, на озере... видите, ваше благородие?
— Памятник? Да?
— Там корабль... В честь победы российского флота в архипелаге... Лето придет, лодку возьмете, увидите. Грести умеете? Нет? Враз научу...
Лёд на озере оказался достаточно крепким. Но, ступив на него, Федя сразу понял, что лёгкого пути не будет. Идти надо не по шажку, а по пол-шажка, и то гляди, чтобы не растянуться во весь рост. И опасение, что он точно не успеет, переросло в  уверенность. Но махнуть рукой на свою опасную затею не мелькнуло даже в мыслях. Ладно. Семь бед — один ответ.
Неудобства добавлял еще и ветер. «Норд-вест», — определил привычно: знал уже, как определяют по-морскому ветра! Это норд-вест немилосердно лизал лицо ледяным языком, и не спасал даже поднятый до ушей воротник синей лицейской шинели. На белом пространстве Федя выглядел отчётливо, и кто бы заметил — пожалуйте, господин Матюшкин, на берег, и домой... то есть в Лицей. Но кто заметит? Никого нет, это же не лето, когда сюда пол-Петербурга съезжается. А на прогулку вообще их водят в другую сторону. Так что шагай смело. Раз-два, раз-два, раз-два... Для бодрости можно себя представить и российским путешественником во льдах Северного Ледовитого океана. Да, именно там! Потому что там открытий еще осталось немерянно... И на твой век должно хватить. Еще вчера обсуждали это с Пушкиным, Пущиным и неугомонным Кюхлей. И всезнающий Виля, глядя на карту, сказал, что материки Азии и Америки очень уж плотно друг к другу прилегают, и может, есть  перешеек, их соединяющий.
— На кораблях не доберешься сквозь льды, — рассудительно заметил Ваня Пущин, Жанно.
— А по суше? — горячо возразил Кюхля (то есть, Кюхельбекер, но уж как окрестили его с первых дней Кюхлей, так и прилипло намертво). Стал сыпать именами (откуда он всё знал только?), а у Матюшкина тогда как звякнуло внутри: «по льду...»
Может, не надо было идти одному? Позвать товарищей? Но Ваня скорее бы всего стал отговаривать — опасно, мол. Кюхля — согласился бы с восторгом, но с ним бы поймали сразу — неудачник он, Виля. Саша Пушкин пошёл бы! Вот кто так же бредил путешествиями... Но... нет, если рисковать — то одному. В конце концов, Егоза-Пушкин не сказать, чтобы был у лицейского начальства на хорошем счету, так что его лучше не подводить под монастырь.
А ты зачем сейчас идёшь? Себе бы мог объяснить?
Тогда он поговорил с Евсеичем — и забыл вроде бы про памятник. Но. прошел месяц, и бронзовый корабль стал тянуть к себе, как магнитом. Без всяких видимых причин. Казалось бы, чего проще: дождись лета — и пожалуйста! Приключений хотелось? Или еще чего-то? Или...  Подзуживала, как говорил Евсеич, «морская душа...». У него? Ну почему? Жанно, сосед по спальням (кельям, как говорили, в Лицее) — из рода   потомственных моряков, а к морю равнодушен. У Саши Корнилова, — отец и дед навигаторы, а он мечтает о воинской службе, гусарской. У Кюхли брат — морской офицер... А Федя Матюшкин сухопутный по всем статьям. И вот поди же...
Ему бы не в Лицее, а в Морском корпусе учиться, но... Если уж матушка решила: «Феденька, протекция от императрицы...». А в Корпус протекции не было. Нет, про матушку лучше не надо... Казалось бы, самое время слезу пустить (никто не видит), но в путешествиях не раскисают.
Раз-два... Ой! Поскользнулся, нелепо взмахнул руками. Ничего, уже скоро, совсем скоро... Корабль вырастал на глазах. Чесменская колонна...
— «В память морских побед, одержанных в Архипелаге…».
Сам не зная, почему, Федя вытянул руки по швам. Стал смирно.
Сумерки подползли так незаметно, что и опомниться не успел. Возвращаться решил другим путём — немного срезать угол. И это его чуть не погубило. Где-то на середине пути под ногами затрещало. Матюшкина как будто прошила ледяная игла — казалось, он перестал даже дышать. И простая до жути мысль ошарашила его в ту же минуту: если провалится, никто ему не поможет.
Впору было бы закричать, позвать на помощь. (Кого? Безлюдье вокруг). Но… не закричал. Сам не знал, что удержало. Казалось, вместо него оказался кто-то другой – совершенно хладнокровный. И этот «другой» скомандовал:
«Стой на месте. Без паники».
«А дальше?»
«Дальше… ложись… потихоньку… Да не падай, как ушибленный, а ложись! И ползи!».
(Потом Матюшкин задумывался не раз: какая глубинная интуиция подсказала именно то, что надо делать в эту минуту? Не знал и не мог объяснить… Впрочем, вопрос был из того же разряда: откуда у сухопутного мальчика тяга к морю?)
Долго ли полз, не мог понять, лед опять стал крепким. Поднялся, вздрагивая. Если бы не снег, не различил бы Федя и берега. Но даже если бы и не различил, в темноте услышал знакомые голоса:
— Федя! Фёдор! Федернельке, ты где?
— Здесь я! Ой… — Поскользнулся, опять растянулся во весь рост. Жанно протянул ему руку, буквально выволок на берег. Федя улыбнулся обрадовано, благодарно и тревожно.
— Что, хватились меня?
— Твое счастье, не успели. Иконников еще не протрезвел, — хмыкнул Кюхля. О страсти гувернёра к Вакху знал весь Лицей.
— Спасибо, братцы… — Федя обхватил всех троих за плечи. — А вы как догадались, что я тут?
— А где ты можешь ещё быть? — очень ехидно поинтересовался Пушкин. — Либо в Адмиралтействе, либо здесь…
Всё было верно, только никто же не знал, куда шёл Матюшкин. Никому он не говорил. И Пушкин тоже не знал. Но догадался.
— Правильно, — подтвердил Жанно. И не удержался, упрекнул: — Чего тебя туда понесло? Мог же провалиться…
Федя обернулся на памятник. На озеро. Посмотрел опять на друзей. И сказал виновато и твёрдо.
— Плыть хочется.
 С тех пор так и приклеилось — «Плыть хочется».
 «А ведь, по сути, это был мой первый ледовой поход, — подумал Фёдор. — Но кто тогда знал…».
Тогда не вспомнил, а как назначил его Головнин в экспедицию к Врангелю, прыгал, как ребёнок…
«А Остров?»
Остров, остров… Не дает он покоя ни ему, ни Фердинанду Петровичу, ни штурману Козьмину. (Ни адмиралтейским чинам, чтоб им пусто было, которым вынь да положь!). Все попытки — одна за другой! — обречены на провал… Прямо не суша, а какой-то призрак — вроде есть, а вроде бы и нет! Не зря ещё Ломоносов называл его «Сомнительным». Фёдор был уверен — и интуиция, и то, что слышали от чукчей — все подсказывало то, что остров — есть! Но интуицию на карту не занесешь. И слухи, тем более, в отчётах не напишешь. Куда больше вероятности сгинуть без следа в полунощном море. После первой неудачи, два года назад, Матюшкин так и написал в сердцах Егору Антоновичу: «Пошёл бы один, не вернулся: либо пан, либо пал!». Ох, и ответил же ему тогда лицейский директор… Федор улыбнулся. Да пусть хоть в пух и прах разносит, лишь бы был он в его жизни! «Сказал Михайле, что отца нет, а отец-то есть…». И вдруг мысль — простая, проще не бывает! — не озарила, нет, не осенила, а как будто рухнула на него таким потоком радостного света, что Фёдор едва не зажмурился. «С чего захандрил? С чего взял, что я — один?»
И тут же — словно наяву родной мягкий голос, в котором, даже если захочешь, не услышишь нотку строгости:
«Не пожалеешь, Федя? Не раскаешься?»
«Нет!»
«Это дело серьёзное, вся судьба твоя решается… Подумай хорошенько».
В тот вечер горел камин в директорском кабинете, уютно щелкали часы («так-не так»), и мысли лицейского Одиссея тоже, как тот маятник — из надежды в отчаяние: возьмёт ли его с собой вокруг света сам капитан Головнин? Не откажется ли? И лишь одной не промелькнуло: отказаться самому, поддастся здравым доводам рассудка (кто ты такой, сухопутный лицеист, даже Маркизовой Лужи не нюхавший, и еще — а матушка, с которой уже шесть лет не виделся, и еще — неплохо для карьеры начинать службу коллежским секретарём…). «Егор Антонович, не смогу я без моря…». Потом почти так же ответил Крузенштерну: «Матросом готов идти, лишь бы на корабль!». Это уже от полного отчаяния, потому что знал: хлопотать за него Энгельгардт хлопочет, а шансов-то… «Матросом… — усмехнулся Иван Фёдорович. — Водицы соленой похлебайте сперва, а то туда же — матросом…». Не обиделся Фёдор, но и надежда стала таять, как мартовский снег на солнце. Не знал он, что первый русский кругосветник скажет лицейскому директору: «Кажись, в этом вьюноше морская жилка есть. Замолвлю за него словечко перед Головниным, авось и будет толк…». Словечко оказалось решающим: выпускника Императорского Лицея, Федора Федоровича Матюшкина, назначили волонтёром на шлюп «Камчатка». И  пошёл он вокруг света с капитаном Головниным. Не зная, что ответ и Энгельгардту, и Крузенштерну ещё впереди.

Продолжение:http://www.proza.ru/2017/11/18/1707