Питомец моря окончание

—… Ваш-благородь, капитан требует.
Вестовой, наклонившись, трогал Фёдора за плечо. Тот как будто вынырнул из тяжелого забытья, которое трудно было назвать сном. Тупо удивился, что переборки не ходят ходуном, и потолок не пляшет, и к горлу не подкатывает противно скользким комом привычная тошнота.
— На якорь встали, Фёдор Фёдорыч. В Портсмуте мы.
«Портсмут… Порт-смут…».
— Иду, — тяжело выдохнул Фёдор. Чувствовал, что не за доброй вестью, но как-то устало: будь что будет…
Казалось, море поставило цель — измотать юного волонтёра, наказать за наивность и дерзость. Тело — морской болезнью, а душу  — острой тоской за всем оставленным («Боже мой, что меня тогда ослепило!»), и сознанием того, что в мореходстве любой матрос тебе даст вперёд сто очков. Держался только на остатках самолюбия. Впрочем, какое там «держался»… Ну да, таращил, как мог, глаза в кромешную темноту на ночных вахтах, лез, когда посылал капитан, на рею вместе с матросами, судорожно цепляясь за ванты (всякий раз не был уверен, что останется в живых), а потом опять валился с ног и что греха таить — частенько утыкался в подушку мокрым лицом. Не знал, как жить дальше: море его отвергало. Чувствовал и раздражение капитана («навязали на мою голову горе-моряка»), и слегка презрительное сочувствие офицеров (счастливчики, их-то не укачивало!), и жалость матросов (жалели, потому что барин простой и добрый). «Вы, ваш-бродь, не отлёживайтесь, лучше уж на воздухе, наверху, мало-помалу и привыкните. А чуть что — два пальца в глотку, и травите…». Ничего не оставалось, как прислушаться, хотя в иные часы хотелось только поскорее помереть.
Головнин кивком ответил на его приветствие. Так же кивком показал на кресло. Помолчал с полминуты. Молчание это не сулило ничего хорошего, за время перехода волонтёр Матюшкин, как и все на шлюпе, успел узнать командира «Камчатки». Как ни странно, но сурового, всегда нахмуренного и отчуждённого, закрытого для всех Василия Михайловича Фёдор нисколько не боялся. Уважал — да, до преклонения (насмешник Литке не раз уже подпускал шпильки по этому поводу), а сердцем чувствовал — добрый он, Головнин… Но и не понимать, насколько жалким выглядит он в глазах капитана, тоже не мог.
— Собирайтесь, Фёдор Фёдорович… — проговорил наконец Головнин.
— Куда? — Федор поднял на него глаза. Уже догадываясь.
— На берег. Оказии в Россию отсюда частые, домой быстро вернётесь…
…И всё крутой волной поднялось  в душе: непереносимое отчаяние вперемешку с мгновением непрошенной радости («в Россию!»), жгучий стыд — и чувство безвозвратной потери, и холодное, остужающее всё разом ясное понимание: пусть разверзнется под его ногами палуба, пусть он тут и скончается бесславно, пусть и схоронят его в океане (пусть, пусть!), но…
Он ещё не понял, что именно в ту минуту, страшную и светлую,  родился другой Фёдор. Не московский мальчик, не лицейский птенец — флотский. Моряк. («Питомец моря…»). И ясно осознавая, что за прекословие капитану по головке не погладят, тот Федор сказал негромко и железно:
— Василий Михайлович, с корабля я никуда не уйду.
Сказал — и ужаснулся.
А Головнин — дивны дела твои, Господи! — непреклонный Головнин только хмыкнул в ответ. Насмешливо и одобрительно. И…  промолчал. Только в какое-то мгновение посмотрел на незадачливого, бледного до синевы и исхудавшего коллежского секретаря, так непривычно тепло, что тот едва не разревелся (позору было бы!). Встал, прошелся по каюте. Помолчал, пока Матюшкин, закусив губы, частым дыханием загонял внутрь слёзы.  И сказал обыденно, словно за тем и позвал:
— А на берег всё-таки собирайтесь. В Лондон поедем. Полезно будет. Английский знаете? — Матюшкин торопливо закивал. — Адмирал Нельсон… слышали о таком? Он тоже морской болезнью страдал. Всю жизнь.
«Слабое утешение», — усмехнулся про себя Матюшкин.
…Когда потом тормошили его сыновья Энгельгардта, расспрашивая о плавании: «Федя, Федернельке, а страшно на море, да?», — то Матюшкин, напустив на себя вид этакого морского волка, кивал, что да, не по суше, мол… но вспоминал не шторма и ураганы. Даже не тот миг, когда «Камчатка» в Чиниатинском заливе оказалась на волоске от кораблекрушения. И никому не говорил, что самый страшный момент был тогда, в капитанской каюте, когда его чуть не отправили восвояси.
 «Не раскаешься, Федя? — Нет!».
Не раскаялся. Приходилось и по вантам полазить, и снасти потаскать наравне с матросами, и твердить названия парусов, рангоута, такелажа и курсов-галсов, и осваивать премудрости секстантов и хронометров (спасибо штурману Козьмину!), и, скрутив в себе обычную застенчивость и уважительную робость, забрасывать вопросами капитана по любому поводу — всему приходилось учиться на ходу. И накрепко. Но всё стоило того, чтобы перед приходом в Петропавловск, Головин, усмехаясь в усы, представил команде: «Мичман Фёдор Фёдорович Матюшкин. Прошу любить и жаловать. И вахту можно доверить, я так думаю».
А морская болезнь отступила от него уже в Атлантике.
«Завидую тебе, питомец моря смелый, под сенью парусов и в бурях поседелый…»
…В полудрёме мешалось в голове всё разом: голоса Энгельгардта и Головнина, смех «лицейского старосты» Миши Яковлева («Вставайте, герр Матьюшкин, а я вам и сказайт… — Ну, к чёрту…»),  Кюхлины стихи, которые он читал перед отплытием («Скоро, Матюшкин, с тобой разлучит нас шумное море…»), перезвон московских колоколов,  хриплый голос боцмана («Пошел все наверх паруса ставить!»),  звон шаманского бубна: «Ты добрый тойон, удача ждет тебя на нелёгком твоем пути…». Не понял, сколько времени прошло, когда его растолкал Михайла:
— Фёдор Фёдорыч! Кажись, слава Богу, стихло все…
Дрова почти прогорели. Расчистили снег, выбрались наружу. Ого-го, как намело, чуть ли не по пояс…
— Домой, значит, брат… — весело проговорил Матюшкин. Усмехнулся: «Домой…». Дом их уже третий год на краю света, в Нижне-Колымске… Может быть, оттого матрос и не разделил его энтузиазма. А может, просто затосковал, сидя в одиночестве. Посмотрел как-то печально и покорно, отошёл запрягать собак (наловчился с ними управляться получше иного проводника). Фёдор неуклюже попытался его ободрить:
— А скоро и совсем уже… домой… Экспедиция-то наша к концу идёт.
И запнулся. Ну и дурак ты, Федор. Куда матросу возвращаться? На двадцать лет — в кронштадтские казармы? Под барабанную дробь?
Михайла оторвался на миг от упряжи. Проговорил, как бы про себя:
— Да что, ваше благородь… Я ведь…
— Что? — тихо спросил Фёдор.
— А мне бы… будь моя воля… век бы с вами служить… Хоть где…

Продолжение: http://www.proza.ru/2017/11/20/2156