Жить здорово, правда, немцы?

1998 год.

В тот осенний день, ещё до завтрака, я впервые ощутил, что разорён. Как-то вдруг стало отчётливо ясно, что поставщики больше не вышлют мне ни одного контейнера с товаром, а банк не продлит кредит. Мой бизнес накрылся, и я один был виноват в этом.

Потом такие кризисы повторятся со мной ещё не раз, в полном соответствии с идеей Маркса о цикличном развитии капитализма. Потом. Но в то утро срочно надо было что-то делать, и я прилёг на ковёр, челом вниз, чтобы мир не видел моего опозоренного лица. Отчаянье имело форму горячего шара, который то подкатывал к горлу, то падал в солнечное сплетение. Мне стало жарко. Я вспотел. Было мучительно понимать, что больше никогда не будет свободных денег. Но главное — как я сообщу своему коллективу, что всё, мы закрываемся? Нет, главное — что не будет денег. Денег больше не будет никогда. Никаких тебе прогулок по Парижу. Или устриц в трюфельном соусе, я их, конечно, на дух не переношу, но со временем мог бы притерпеться. А теперь уже — никогда. Друзья, они меня поймут. Они быстро поймут, что никакой я не крутой бизнесмен. Снизу, с ковра, было хорошо видно, что мои дети голодают, и вот они даже слегка посинели. Жена с молчаливым страданием смотрит мне в глаза, а сама уже такая худая. Как вообще мне с этим жить.

Испокон веку приличные бизнесмены с криком «я разорён!» шагали в окно своего небоскрёба. Но ближайший небоскрёб был на Манхэттене, и, значит, мне предстоит встать, купить билет в Нью-Йорк, ждать лифт. Нет, это слишком долго. Выход надо найти сейчас, пока я лежу на ковре.

Вместе с тем понятно, что выхода нет, я не смог найти его месяцем раньше, когда коллапс стал очевиден, и вряд ли он есть вообще. И тут я почувствовал настоящий страх. Страх был чёрного цвета, тягучий, как гудрон, он наполнял желудок и вызывал мелкую дрожь в руках. Волосы на голове зашевелились. Я всегда думал, что это преувеличение, фигура речи, а тут чувствую: и вправду шевелятся.

Стало любопытно. Что, если перестать сопротивляться и позволить чёрному ужасу полностью завладеть мною? Сознательно погрузиться в страх, в океан безнадёжности? Меня всегда учили: человек — это звучит гордо, и всякое такое. А я валяюсь на полу и боюсь. Это наверняка так позорно. Но глубже, глубже. Оказалось, что для того, чтобы полностью отдаться отчаянию, тоже нужна воля.

Представим себе такую картину: вокруг распластанного меня сидят друзья. Что они об этом безобразии думают, о чём перешёптываются? Им сейчас за меня стыдно. Я попытался вызвать щемящую волну ответного стыда, но с ходу не получилось. Тогда смотрите: я обмочился со страха, и тёмное мокрое пятно расползается по джинсам. Да, так намного убедительнее. Внимание, смена плана: друзья ушли, теперь вокруг меня сидят родственники, парочка любимых учителей, вот бабушка, память о которой я храню уже столько лет, мама, так гордившаяся тем, что у её сына есть «своя фирма». Как вам за меня неудобно! Я, конечно, всем должен, я обязан оправдать ваши надежды, но человек, лежащий в собственной луже, на это не способен. Вот оно, дно. Ниже уже некуда. Но хотелось ещё глубже.

Я в тюрьме, имущество отобрали, семья на улице. Сокамерники вытаскивают меня из петли, но — поздно. В тюремной больничке лежит моё окоченевшее тело с синей полоской на шее. Похорон как таковых нет, просто закопали. Занавес.

Снова прислушался к себе — нет, не торкает. Пробую на вкус слова: крах, разорение, позор, но они, повторяясь по кругу, больше не вызывают спазмов в желудке.

Какой колючий ковёр, и вообще холодно. Понимаю, что голоден. Самое жуткое, что можно вообразить, уже произошло, а всё не так плохо: я жив. Со стороны очень заметно: любят не столько меня, сколько свои ожидания. Посмотрел, где сейчас находится мой страх. Солнечное сплетение? Нет. Живот? Нет. Страх растворился. Друзья, дети, жена — отныне снимаю с себя ответственность за ваши упования на меня! Я почувствовал: что бы ни случилось, для меня это будет отличным, интересным продолжением.

Встал, приготовил яичницу, получилось вкусно.

Бизнес на удивление быстро наладился и начал жить своей жизнью. Я пытался ему помогать, и он уважительно, как старший, принимал мои старания. Мы кормили друг друга: я его своим вниманием, он меня деньгами, которые я тоже считал своими. А чьими ещё? Я уже смутно помнил колючий ковёр, чёрный жгучий шар отчаянья в желудке. Да и с кем не бывает! Сейчас другие времена, я сам кую ключи от своего счастья, я такой успешный, талантливый и при этом скромный.

2005 год.

Так пролетело ещё пять весёлых лет. И ещё год. И ещё. И… где, когда я просчитался? Да, понимаю, сильная конкуренция, инвестиции в стройку, упавшая маржа, но я-то здесь при чём? Меня же всегда проносило мимо рифов, а тут с пробитым бортом вишу на скале, и ветер нагло свистит в пробоине.

А если проще — денег больше нет. Абсолютно. И скоро не будет совсем. Как бы это объяснить? Ну, пока ещё обедаю в ресторанах, но уже с новым ощущением. Не радостным.

— А поехали в Таиланд? — сказала мне жена.

— А? А щас. Щас всё брошу, кину свой больной бизнес, да как помчусь на край света кормить макак и турагентства.

— Поехали, — услышал я свой голос и мысленно списал с карточки последнее. Кого теперь спасут три тысячи долларов? А там курортный Таиланд, свободные нравы и любимая жена рядом — такой вот секс-туризм, где секс и туризм необязательны. Мечта сбудется, а за мечту нам последних денег не жалко. Ты это имела в виду, дорогая?

Вот вернёмся домой, и мне придётся рассказать тебе о печальных делах наших. И распустить коллектив. Знакомая ситуация, всё как тогда, уже не помню когда.

В первый же день я честно отказался таскать своё тело по достопримечательностям: душа моя была в России. Деньги, товар, деньги. Где взять? Как найти? И так по кругу, по кругу. А рядом простаивали киношные храмы, мудрые, уверен, слоны и модные аллигаторы в коже крокодила. Всё это, уважаемые гости страны, было при Будде, не правда ли, потрясающе? Неправда. Вообще мимо. Я сам Будда, меня ничего не волнует. Ничего, кроме любимого бизнеса, брошенного умирать дома. Думай, думай. Кредит уже не взять, товар без денег, понятно, не отдадут. Думай, а иначе тебе… Да как же это надоело!

Это произошло на каком-то бесконечно грустном цирковом шоу, где мучили животных: змей, слонов и одного крокодила. Вот, наконец, последний номер, животных уводят, занавес, пожалуйста. Я выбежал на круглую сцену и сел на крокодила. Всё что угодно, лишь бы остановить этот гон в голове. Пока бежал, было весело и страшно. А когда сел на твёрдую, пупырчатую поверхность, стало просто страшно. Что, если он дёрнется? Моя пятая точка в момент обрела невероятную чувствительность. И ни одной мысли: я стал рептилией, которая пытается предугадать бросок другой рептилии.

В тот день крокодилу белого мяса не хотелось, всю неделю кормили курицей. Ну и ладно. Меня тоже тошнило от пищи, на тревожные вопросы жены отвечал невпопад, порой начинал смеяться. Очень мешали храмы. Хотя бесило и всё остальное: пальмы, море и прочий тайский массаж. Наверное, я заболел.

Смуглый врач посмотрел внимательно, на всякий случай не приближаясь. Он протянул заранее зажатые в руке таблетки, которые на тайском так и назывались: «для русских». И вдруг быстро вышел из номера, не сказав, что с таблетками делать. Я три раза прочитал на упаковке какое-то местное заклинание — не помогло. Приложил к голове — нет эффекта. Ну не глотать же их, в самом деле.

В этой жизни у меня оставались два дня отпуска, удивительный недуг, отступающий только при крокодилотерапии, пятьсот долларов и любимая жена. Которая ушла за сувенирами. А потом всё, финиш. И тут до меня окончательно дошло: это действительно мой финиш. Ну, и где теперь мой страх? Солнечное сплетение? Да. Волосы? Да, шевелятся. Фигура речи, как же. Ноги ослабли, пришлось сесть на влажный, очень тёплый бордюр. Сижу и отстранённо наблюдаю за огромными пьяными немцами, гуляющими в компании двух-трёх таек каждый. И решительно им не завидую. Как не завидуют другой форме жизни, гигантским разумным муравьям, например, с Юпитера, будь они хоть трижды полигамны. Сил моих осталось только на то, чтобы поднести к уху зазвонившую Nokia. Кто смеет звонить нам в трагическую минуту полного отчаянья, кто тут не проявляет должного уважения к павшему?

— Борис, здравствуйте, — услышал я знакомый голос с польским акцентом, — мы знаем вашу репутацию и решили открыть вам кредитную линию. Возможно ли размещение крупного заказа в ближайшие пять дней? Борис, меня слышно? Почему молчите? Борис?

— Здравствуйте, — нашёлся я наконец.

— Кто звонил? — спросила вернувшаяся жена.

— Да так. По работе.

— Смотри, что я тебе купила. — Жена протянула стильный бумажник из крокодиловой кожи. — Пятьсот долларов. Ты же не будешь ругаться?

Вот тут я всё-таки вспомнил 1998 год и ещё раз убедился, что необходимо познать всю глубину падения, с головой окунуться в отчаянье, всей душой признать, что надежды на себя больше нет, — и вот тогда происходит чудо. Надежда даёт нам веру в чудо, но парадокс в том, что чудо происходит, только если надежда окончательно мертва.

Всё так. Но тогда, сидя на тайском тротуаре, я подумал: какой же я крутой! Жить здорово, правда, немцы?