Бадахшанский лал хирургии - Салиджанов Курбанджон

 Фото 1972-1973 года из семейного архива дочерей Салиджонова Курбонджона. В операционной Хорогской областной больницы.


Бадахшанский лал  хирургии - Салиджанов Курбанджон

«…И тот больной, что уж за гранью был,
Открыв глаза, тебе шептал: "Спаситель..."
Но ты был скромен, молча уходил -
Мой врач, мой друг…
Олег Врайтов - « Моему врачу»


      Интернет – великое творение человеческой  мысли.  Иногда я даже  сомневаюсь, а человеческой ли мысли? Не привнесён  ли он в нашу жизнь внеземным разумом?  Сегодня он  позволяет любому желающему круглосуточно  общаться  друг с другом  из любой точки планеты.
      Как–то на днях  открыл свою страницу в «Одноклассниках» и увидел поступившее мне сообщение от   Салиджановой  Манзуры  Курбанджановны.  Она писала, что в  газете прочитала мою статью  со словами благодарности в адрес её отца Салиджанова Курбанджона,  который в далеком 1968 году  прооперировал  меня в  Хорогской областной больнице.  При этом Манзура  прислала мне вырезку со статьей  из этой газеты. Действительно, в группе Памир-онлайн примерно в 2010 году я рассказал одногруппникам о своей жизни на Памире, о памирцах и о том, как хирург Салиджанов Курбанджон экстренно прооперировал меня  и практически  уберег мою жизнь от  смертельной опасности.
Обращение Манзуры  всколыхнуло  мою душу, а память  молниеносно  перенесла меня  в прошлое    время,  на полвека назад.
     В мае 1968 года  меня  назначили на офицерскую должность в отдел  государственной безопасности  в Горно-Бадахшанскую автономную область.   Офицер на службу не  напрашивается, но и от службы не  отказывается.    А посему, июньским  солнечным  днем полуфанерный самолетик  АН-2 –«Аннушка» мягко посадил меня на памирскую землю. 
     С нехитрым скарбом в  угловатом  дорожном  чемодане и  рюкзаком  за плечами я прибыл к месту службы в отдел  КГБ по ГБАО.  Начальник отдела встретил  по-будничному сухо. Вызвал к себе в кабинет  работника и дал ему указание до конца дня  сдать, а мне принять  участок   работы и документацию.  Начальник, пыжась передо мной своею властью, сказал, что  не он меня назначал  на эту должность в "его отдел"  поэтому и квартиру мне он  давать не собирается.  В связи с таким,  необоснованным на мой взгляд,  негативным отношением ко мне, я был вынужден сухо ответить ему, что  приехал служить в отделе, и поэтому обречён подчиняться ему как начальнику. А к этому ещё добавил:
 - Вы, товарищ подполковник, в отделе «бог,царь и воинский начальник». Это Вам-командирам  Михаил Лермонтов в 19 веке ещё заповедовал быть «слугой царю,отцом солдату». Начальник от такого моего выпада ошалел, сразу проголодался и тут же ушёл домой обедать.  Вот так меня встретили по месту службы: без оваций и ковровых дорожек, но уже грозным предостережением, что  крова над головой мне долго не видать. "...Не без добрых душ на свете...",-  вспомнил я поэта Некрасова и подумал,- "Не на одних  начальниках мир держится, кто -нибудь поможет и мне выжить здесь вдали от родных мест."
        В этот солнечный день меня  устраивало уже то, что оказался на Крыше мира у Подножия Солнца. Через час я уже поселился в единственную хорогскую  гостиницу, поблизости с отделом, кинотеатром и рядом со столовой. А  много ли надо совершенно холостому,  не обременённому бытом офицерику  в неполные двадцать четыре года отроду.
      Скромно отобедав в общепитовской столовой, тем, что повар сварганил,  явился в отдел и к вечеру принял по акту сейф до отказа забитым секретными документами, кабинет со всеми  канцелярскими и служебными прибамбасами.  Так как в  этот день начальник в отделе больше не появился, о том, что приступил к исполнению обязанностей доложил только на следующее утро. Так началась моя  служба на Памире. 
  Всё своё свободное время вечерами и в  выходные дни я  употреблял на знакомство  с городом Хорогом и его  окрестностями, на изучение истории Бадахшана и народов, населяющих эту удивительную древнюю страну камней волшебной силы- бадахшанских лалов, лазуритов и многих других.  С каждой прогулкой по бесконечной  тенистой улице Ленина от ворот  пограничного отряда  до аэропорта, с каждым днём, прожитым в Хороге, я всё больше и больше влюблялся в Памир, в  этот  красивейший, но  суровый край  Бадахшан.
     Побывав в Хорогском краеведческом музее и ознакомившись с экспонатами по истории Бадахшана, а затем  на чудесном концерте народов Памира: шугнанцев,рушанцев,язгулёмцев ишкашимцев и представителей других районов автономной области, я понял, что бадахшанцы свободолюбивый,гордый,весёлый и трудолюбивый народ. Они каждый день и всю свою жизнь борются  за  своё выживание, за место под солнцем. Жилища бадахшанцев - памирские Чиды. Это семейные святилища исмаилитов, философия их жизни,веры и обычаев с древнейших времён. Они во многом схожи с русскими домами наших северных деревень,где всё под одной крышей,а в красном углу божница с иконами и горящей лампадкой,а по стенам рамки с пожелтевшими от времени фотографиями членов семьи.
 Об этом написал в своем стихе "Русский огонёк" Николай Рубцов:
  "...Как много желтых снимков на Руси
В такой простой и бережной оправе!
И вдруг открылся мне и поразил
Сиротский смысл семейных фотографий..."

                ***
    Как прекрасен Хорог летом, так же грозен  в зимнее время. Камнепады, глиняно-грязевые сели, снежные лавины, морозы и многие другие опасности поджидают памирцев всегда и в любом месте.  Глубокой февральской ночью  1969 года под снежной лавиной оказался погребен кишлак Бидурт и заживо похоронены все его жители. Это была огромная человеческая беда - трагедия Горного Бадахшана. 
     Так как я не состоял в штате пограничной службы, рассчитывать на комнату в офицерском общежитии  погранотряда не приходилось, а  снять  в наём частную квартиру в Хороге в те годы было совершенно не реально.
  Когда закончился месячный срок моего проживания в гостинице,  из гостиничного номера меня выселили. По понятиям памирцев я оказался  бечёрашкой, то есть,  бездомным сиротой.  Но  это меня не очень огорчало, при содействии заместителя начальника отдела Фомина Николая Васильевича, и "с высочайшего согласия шефа" мне было позволено  ночевать  в ленкомнате отдела.
      Напрягало только то, что из-за отсутствия условий  не имел возможности  приготовить для себя самую простую горячую пищу.   После рабочего дня  приходилось обходиться не диетическими изысками, а  практически не съеденными  остатками еды  в единственной столовой, или бутербродами  и самодельным ширчоем с сгущёнкой.  Это обстоятельство и неустроенность быта  в последующем  сыграли свою роковую  роль  в моей жизни.
Но, « Раз назвался груздем-полезай в кузов».  Поэтому  свою хорогскую  жизнь я  воспринимал как вынужденную необходимость и  временное неудобство. Впоследствии, где-то в феврале 1969 года,  с помощью Первого секретаря Обкома КП Таджикистана   Моёншо Назаршоевича Назаршоева, мне было  выделена комната в барачном доме около летнего кинотеатра.
    А пока, теплыми летними вечерами, когда все расползались по своим семейным гнездышкам, я устраивал себе прогулки по хорогским  улочкам, наслаждаясь серебряной музыкой  легкого перезвона  листвы пирамидальных тополей, вслушиваясь в рокот объятий  Шах-дары и  Гунта, несущих свои воды через весь город в бурный Пяндж.  Величавые   очертания пика Лягарседа- или, как его назвали пограничники,  пик Дзержинского, в вечерней дымке  радовали глаз и манили заглянуть за  неприступную, как крепость, вершину. К таким  прогулкам в одиночестве предрасполагало то, что во  время очередного отпуска в ноябре  я намеревался встретиться со своей  невестой в городе Ленинграде, где мы, по обоюдной договоренности, загодя назначали свидание. Она собиралась с друзьями прилететь В Ленинград из Архангельска, где училась в Мединституте.  Поэтому мои прогулки были  эмоционально  окрашены  романтичным и радужным ореолом  раздумий о предстоящей встречи


                ***

   Однако, «человек предполагает, а Бог располагает».
     Как-то во второй половине дня в  начале октября я почувствовал себя очень скверно. Нестерпимая боль  в желудке не давала дышать,  сгибала тело  пополам. О своём состоянии я  предупредил  дежурного по отделу и пошёл в  поликлинику.  Этот короткий путь мне показался вечностью.  Во время приёма у   дежурного   врача  я видимо уже начал утрачивать сознание, но держался, как мог  из всех сухожилий. Доктор рекомендовала мне посидеть в коридоре, но я вышел на улицу и лег   животом на прохладную  металлическую каталку. Стало вроде бы полегче и я впал в  забытьё.  В сознание  пришёл только в операционной  хирургического отделения Хорогской облбольницы.  Уже был  поздний вечер, а  скорее ночь, когда я оказался на операционном столе.  Меня окружали люди в белых халатах  с масками на лицах.  Сначала я увидел своё отражение в рефлекторах ламп над головой,  затем мне в глаза  ударил яркий свет.  Находясь уже под действием наркоза, продолжал ещё слышать  металлический звук операционных инструментов, вдруг свет в глазах померк, боль ушла, мне стало легко и как-то невесомо.
      Ночь минула, настало утро, а с ним вернулась боль, но вполне терпимая, поверхностная.  Хотелось пить и спать, но мне медсестра не позволила ни того, ни другого. Во второй половине дня, а может быть и через день, в палату зашел доктор  и,  со строгостью в голосе, поинтересовался моим самочувствием. Я сказал, что чувствую себя хорошо и спросил, когда могу вставать. Доктор, удивленно окинув меня пронизывающим взглядом,  объяснил, что вся сложность операции заключалась в том, что у меня уже начинался перитонит и промедление на час–два или больше  могло угрожать жизни, но всё прошло благополучно. Через день можешь вставать и начинать двигаться. В следующий раз он зашел ко мне, наверное, через неделю сам лично снял швы.
В этот раз я ему сказал, что намереваюсь в начале ноября  поехать в отпуск  в Ленинград на встречу с невестой. На это он мне тогда с улыбкой  сказал: - Ну, что же, «надежды юношей питают». Но, не знаю, как быстро ты управишься сам с собой. Но уверен, такое  желание и молодость тела  точно помогут тебе быстрее обрести физическую форму. Великое дело взаимность доверия между пациентом и доктором,особенно ,если он хирург, стоящий над твоим телом со скальпелем в руке. 
    В этом городе у меня еще не было близких друзей и добрых знакомых, но совершенно незнакомые мне люди:  сестры отделения, санитарки, и даже одна апа-(по-таджикски - "тётя"),  навещавшая своего сына, который перенес операцию аппендицита, угощали меня ширчоем, каким-то сытным густым бульоном тёмного цвета.  Вот такой народ бадахшанцы-памирцы.  Они как и наши деревенские северные люди открыты и добры. У нас на вологодчине  говорят: - «Спешите делать добрые дела», а наш поэт Николай Рубцов, которого я для себя открыл, здесь- на Памире, писал:
 -«…За всё добро расплатимся добром,
 За всю любовь расплатимся любовью…"

   Поэтому за последующие дни в больнице я понял, что любовь в душе и сердце человека становится огромной энергетической оздоровляющей силой.   При выписке из больницы мне за подписью хирурга Салиджанова  выдали справку. Так я узнал фамилию моего спасителя с того света, в который успел чуть-чуть заглянуть, ощутить его легкость и  безболие тела, покой и обволакивающий  свет.
     На службе мне сказали, что в то время, пока я корчился на металлической каталке около поликлиники, а потом  в хирургическом отделении, вопрос  с  вызовом из Душанбе санавиации отпал по причине вечернего времени. Хирург Салиджанов Курбанджон находился в отпуске и его только через несколько часов смогли найти в Гарм Чашме, куда за ним послали автомашину.  До того времени пока не приехал  Курбанджон, по всем организациям города искали кислород, которого не оказалось в больнице. Кислород подключили, когда уже хирург «точил ножи-скальпели»,  а ассистенты бряцали "ланцетами-пинцетами с зажимами".  Тем временем моё тело с маской на лице безмолвно и смирно лежало на операционном столе в ожидании вдоха наркоза и освежающего глотка кислорода.   Лёгкие золотые руки  хирурга Курбанджона к утру вернули меня к жизни,  которая, слава Богу, ещё продолжается с пользой себе и людям.

                ***

   Вот так, благодаря  Салиджанову Курбанджону и  персоналу  его отделения,  мне удалось через пару недель встать на ноги.
После выписки из больницы я несколько дней провел в напрасном  ожидании лётной погоды, но всё это время  не терял возможности уехать из Хорога до Душанбе  на  любой попутной машине.  Кто ищет, тот всегда найдет.
    2 ноября  Назирова Фирюза, жена сотрудника нашего отдела, сказала мне, что 3 ноября она вместе с научным работником из Ботанического сада поедет на «Виллисе» (так она назвала автомашину Газ-69), в Душанбе, и они могут взять меня в попутчики.  Путь до Душанбе в ту пору  таил в себе разные трудности: обвалы на дорогах, снежные заносы на перевалах, грязевые сели.   
    Мне, чтобы собраться в путь,  необходимо было только подпоясаться, что я и сделал. Купил в аптеке склянку йода, обработал  им  послеоперационные швы , обмотал  их длинным   полотенцем, как паломник  чалмой, чтобы не разошлись в дальней дороге.
    Ранним туманным утром 3 ноября мы  выехали из Хорога. До Рушана дорога была относительно ровная и наш  «газик» бодренько тарахтел. За Рушаном начал моросить дождик и на дороге появились рытвины –ухабы, которые назойливо досаждали мне, так как  наш газик ,оправдывая своё народное название, подпрыгивал словно  «козлик». Я же, чтобы  как-то отвлечь себя от болезненных ощущений,  вглядывался в бурлящие воды Пянджа и наблюдал за осторожными передвижениями путников по оврингам на афганской стороне. К вечеру без особых приключений, если не считать  остановку из-за скатившихся со скалы  впереди нас нескольких камней, мы доехали до Калай- Хумба.
    Переночевав  в «древней  столице Дарваза», утром мы вновь продолжили свой  нелегкий путь от Калаи-Хумба. Почти до полудня  поднимались по бесконечным серпантинам;  слева пропасть с бурным Пянджем внизу, справа  стена-гора, а сверху над дорогой свешиваются козырьки горных пород, и так до перевала  Хабурабад через Дарвазский хребёт.  Затем начался затяжной спуск с его  высот в обихингоускую долину.  Оказавшись на высоте более 3000 метров над уровнем моря, я наблюдал лениво плывущие  облака под нами и над нами,  ещё мне в этих местах  запомнилась причудливая красотагоры с завитками в виде тюльпана-"каменный цветок" и горная цепь, напоминающая крепостные стены овальных форм. А в долине, почти у подножия этой  горной сказки, возвышалась одинокая скала,(в народе её называют "Тамара Хонум")на которой,когда я проезжал мимо, царственно восседал огромный орёл как сторожевой этих красивейших мест.
    Владимир Высоцкий многократно прав, когда с учащенным ритмом сердца  поет:
  «…Кто здесь не бывал, кто не рисковал - тот сам себя не испытал,
Пусть даже внизу он звезды хватал с небес.
Внизу не встретишь, как не тянись, за всю свою счастливую жизнь
Десятой доли таких красот и чудес…»
     Уже за полдень, где-то между Калай-Хусейном  и  Тавильдарой, мы остановились передохнуть около  невзрачной  чайханы.  Мусафед-(седовласый)чайханщик  предложил нам  покушать. Здесь, впервые за пару недель после операции, я с таким огромным аппетитом съел большую касу -( фарфоровую чашку) шурпы с бараниной, со свежим картофелем и овощами, что даже попросил добавки.  Это чудо восточной кухни так благотворно подействовало  на меня, что сразу же почувствовал  прилив жизненных сил.

     К вечеру 4 ноября, насквозь пропыленный, совершив двухсуточный марш-бросок ,  я прибыл в Душанбе,  а седьмого ноября,в Красный день календаря,прилетев на «крыльях любви», в "Колыбель революции"-город Ленинград в назначенное время встретил и обнял свою будущую жену, а по совместительству и личного доктора-ангела хранителя на всю мою жизнь.
    Вот порой, какую  судьбоносную роль обретают непредвиденные обстоятельства на жизненном пути и  встречи с человеком, который в одночасье оказывается и вашим спасителем и вершителем судьбы.   Поэтому имя памирского  доктора-хирурга Салиджанова Курбанджона я сохраняю в своем сердце и душе до своего смертного часа.

   
                ***

    При общении с дочерьми Салиджанова Курбанджона - Манзурой и Ганджиной я узнал, что Курбонджон создал   большую  дружную семью.   
 Однако, жизнь непредсказуема и  несчастья порой нас поджидают неожиданно за любым поворотом. Не зря говорят в народе: - «Знал бы где упасть - соломки бы положил».  Вот и в семью Салиджановых, к большому моему сожалению, беда не обошла стороной, а больно ударила по ней. Вначале  Курбанджон  потерял сына, через несколько лет его дочь с внучкой погибли  в автокатастрофе на горной дороге.  Человек, сделавший столько добра людям, спасая их жизни  от травм и увечий, сполна принял на себя  чужую и свою боль.  Курбанджон, не выдержал такого горя и через шесть месяцев сильно заболел и умер.
 Как сказала мне дочь Курбанджона Манзура : -«Горе на горе приходит»
…Исчез твой след, пропал в тумане путь...
Где ты теперь, болезней усмиритель?
Я все б отдал, чтоб вновь тебя вернуть -
Мой врач, мой друг….»
Олег Врайтов –« Моему врачу»
 

   Пусть всем даст Вам Аллах,родным и близким семьи  Курбанджона благополучия,здоровья и всех земных радостей. Манзура и Ганджина берегите свою старушку-мать и пусть в Вашем семейном Чиде всегда будут мир и согласие.
 С искренней признательностью и с  земным поклоном к Вашей семье, Александр.
Город Вологда.
26 ноября 2017 года.


Рецензии
Замечательный рассказ - посвящение
человеку, который спас Вам жизнь,
уважаемый Александр Григорьевич!
С благодарностью и теплом,

Эльвира Гусева   31.01.2019 19:55     Заявить о нарушении
На это произведение написано 11 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.