Илитам

      Я не знаю, когда закончилась наша молодость.   Заметить это у нас просто не было времени.               
      В декабре 90-го мы оказались в Луге. Чудом успели продать свою квартиру в Тбилиси. Продали ее дешево, невыгодно, но все же продали, а не бросили, как бросали тогда многие - дома и квартиры,  родные стены,  любимые места,  знакомые с младенчества вещи.               
      Вещи  мы  увезли  с  собой  почти все,  набили  ими  доверху  два  контейнера  и  отправили  железной  дорогой,  а сами,   с авиабилетами на руках, доживали  наши  последние  тбилисские  дни у родителей.               
      Петербург встретил нас изжеванным  машинами снегом.  Снег лежал и в Луге.  Чистый,  утоптанный возле нового - нашего теперь - дома, холодный.  Холодно было и в квартире:  батареи грели плохо,  и мы бродили по комнатам в свитерах,  кофтах, теплых рейтузах и все равно мерзли.               
      Дети пошли в школу - там топили чуть лучше.  А мы - мы занимались пропиской,  искали работу,  искали продукты.               
      Эти постоянные поиски занимали все время:  длиннющие очереди в исполкоме, в паспортном столе, в жилконторе. Очереди за талонами на продукты, очереди вдоль опустевших витрин,   чтобы только попасть в магазин, где в этот день "давали" - мясо, или масло, или макароны.               
      Деньги  таяли. Первым нашел работу я, в ПТУ:  Трудовое Законодательство и Обществознание, Этика и Психология.  Всего этого хватило лишь до лета. А летом мне предложили место... воспитателя в детском саду. Выбирать не приходилось. Через год ушла заведующая в другом садике, и меня перевели на ее место.  А еще через год я забрал к себе воспитателем Марину - на заводе, куда она устроилась конструктором в КБ, начались сокращения.               
      Садик  держал нас на плаву целых четыре года.  Маленький, всего на две группы, младшую и старшую,  под №1 - первый, открывшийся в Луге после освобождения от немцев.  Он  постоянно требовал ремонта:  гнило, нуждалось в замене  все - несущие балки, лестницы, крыша.  Деньги на ремонт давали неохотно -  рождаемость падала,  садики закрывались один за другим,  даже недавно построенные.  Приходилось снова искать работу.               
      Работа нашлась в Интернате №7, на Васильевском.   Но в Петербурге,  родном когда-то городе,  жить теперь было негде.               
               
      Мы стояли у открытой настежь двери директорского кабинета и слышали, как решалась наша судьба.               
      - Может быть, поселим их у Абрамяна?               
      - Или там?...               
      Минут через пять вышел директор, коренастый мужчина одного с нами возраста, в джинсовке и кроссовках, и сказал, что где-нибудь, да устроит нас, а теперь главное - мы должны помочь носить мебель.               
      Мы  таскали эту мебель  весь  день и все время гадали - кто же такой  Абрамян?   
      Еще таинственнее звучало  "Или там" - мы так часто повторяли эти слова, что они слились у нас в одно:  ИЛИТАМ.               
      Абрамян -  рассказали нам -  это  учитель труда. Ветеран Войны,  живет в торцовой служебной квартире учебного корпуса, и по слухам ему со дня на день должны  выделить жилье,  вне очереди.   К  вечеру выяснилось, что ждать обещанную Городом жилплощадь Абрамяну еще целый  год.               
      А  Илитам оказался  подсобкой для воспитателей  на третьем этаже  спального корпуса. Тут была  маленькая,  в два метра,  прихожая,  чулан,  разделенный  надвое  перегородкой,  и  длинная  узенькая  комната с окном на  школьную  спортплощадку.  Прямо  перед  окном  росла ива.  Ее  подстриженная  крона серебрилась на солнце и как-то скрашивала  убогость  похожего  на пенал  помещения.               
      Кончался август.  Помню серые стершиеся ступени лестницы с желтыми и красноватыми  пятнышками  вкрапленных  в  цемент  мелких "морских камешков".  Лестница была узкой.   Мы поднимали по ней мебель,  заносили ее в в недавно отремонтированные, еще пахнущие краской  бледно-голубые  комнаты. Четыре дня подряд  с утра до вечера носили мы  шкафы и кровати,  тумбочки и матрацы.               
      Из стены спального корпуса, рядом со входом в столовую, торчала водопроводная труба с вентилем, и я мылся, раздевшись по пояс, прямо тут, посреди школьного двора.               
      Марина,   освободившись чуть раньше,  пыталась  навести  порядок  в  нашем странном  новом  жилище:  выметала осыпавшуюся штукатурку,  мыла пол,  протирала  стекла.               
      В комнате  с такими же блекло-голубыми стенами,  как и в детских спальнях,  стоял старый шифоньер из желтой фанеры, с резными накладками,  тоже  грязно-желтого  цвета.  С двумя отделениями: узким, с полками, слева и широким справа - для  верхней  одежды.               
      Мы  перетащили сюда две кровати, допотопные кровати с решетчатыми никелированными спинками и  железными каркасами с сеткой из ромбовидных проволочных ячеек.  Установить их было нелегко.  Цилиндрические клинья каркаса не хотели входить в пазы на спинках кроватей и приходилось вбивать их молотком.               
      Матрацы и одеяла, постельное белье - все это нам выдала в подвале нашего спального корпуса краснощекая растрепанная кастелянша Люба, жившая в такой же, как  наша, подсобке, только на первом этаже.               
      Постепенно  мы перевезли сюда, в Илитам, самое необходимое: часть одежды, немного посуды.  За шифоньером   мы соорудили нечто вроде кухоньки с электроплиткой.  На тумбочку поставили наш старенький черно-белый телевизор, а на шифоньер - клетку с Ленкиным попугаем Кешей. Телевизор то и дело отключался, изображение пропадало и приходилось каждые десять минут вскакивать и поправлять ручку переключателя каналов. Кеша хлопал крыльями и выражал недовольство однообразием программ: по ТВ-3-му  шли нескончаемые "Звездные войны", а по 6-му каналу - "Элен и ребята".   
      Ленке досталась кровать у окна, а мы с Мариной непонятно каким образом умещались вдвоем на той, что стояла у входа.               
      Это называлось "шпротики":  мы лежали, как шпроты в банке, тесно прижавшись друг к другу, и, если нужно было перевернуться на другой бок, переворачивались одновременно. Впрочем, это помогало сохранить тепло. Перед сном мы натягивали на себя свитера, мы укрывались двумя одеялами и все равно мерзли. Из-под пола несло холодом, и мы мучились, пока не отыскали все щели и не заткнули их ватой.       
      Но холода пришли в октябре, а пока не кончались горячие денечки: закончив перетаскивать мебель в спальни, мы начали поднимать из подвала в классы все те же шкафы, парты и тяжеленные классные доски.      
               
      Первого сентября мы наконец встретились со своими воспитанниками.  Марине достался первый класс,  мне - шестой.  Девочки-шестиклассницы, поклонницы Бутусова и мальчишки, фанаты Виктора Цоя.  Однако и то, что любили мы с Мариной - ДДТ и Чиж - нравилось им тоже, так что вскоре наш поленообразный магнитофон орал попеременно то у нас, в Илитаме, то в коридоре, то в учебном корпусе: после занятий ребята сами убирали школу, и делать это было гораздо веселее под музыку.
      Утро начиналось со звонка будильника. Он поднимал нас в 7 часов, на пол-часа раньше, чем мы начинали будить наших подопечных, сонных, недовольных, огрызающихся. Только сейчас я понял, как плохо я владею русским языком. Оказалось, что на вопросы:  -Ты слышишь?  -Ты видишь?  - Понимаешь? - принято отвечать:               
      - Слышу, слышу, не глухой!               
      - Вижу, вижу, не слепой!               
      - Понимаю, не тупой!...               
      Наконец постели прибраны,  ребята съели в столовой свои бутерброды и кашу и мы препроводили их в школу. До часа у Марины и до двух у меня - свободное время. Ленка сидит на уроках со своими одноклассниками - ее зачислили в 10-й класс - а мы постепенно осваиваем окружающую интернат территорию.               
      Рядом, совсем близко, - метро Приморская, Наличная улица.  Как  все изменилось с тех пор, когда здесь, в этом районе, на Кораблестроителей, жила Марина!  У самого метро - барахолка.  Талоны на продукты уже отменили, и мы покупаем появившуюся в продаже дешевую  замороженную  бельгийскую ветчину - на большее у нас нет денег.  Не заработали мы пока и на приличную одежду, купили себе куртки, в которых холодно уже в ноябре, а предстоит проходить в них всю зиму, поддевая под тонкий синтипон все, что только можно.               
      По другую сторону интерната - площадь Кима, Смоленка. Там, за Смоленским кладбищем, начинается привычный Петербург - Средний и Большой проспекты, Набережные Невы - Крузенштерна, Университетская, откуда так хорошо виден Исаакий и Петр на вздыбленном коне, протягивающий к нам свою медную руку.               
      Как  все-таки это не близко от нашего нового жилья! Мы спешим назад, забираем детей из школы и теперь уже до самого отбоя, до десяти вечера мы все время с ними: делаем уроки, гуляем, играем на спортплощадке.               
      Самая любимая из игр - это "Земелька". Для нее нужен маленький мячик, но вполне подойдет и картофелина.  Любая - объяснил я опешившей поварихе - пусть даже с "глазками", гнилая - любая!               
      Нужно только очертить палкой круг на песке площадки, наделить в нем каждого играющего сегментом - "земелькой" - и игра начинается! Перекатываем картофелину - но только одним ударом ноги - на чужую землю. Картофелина не докатилась до "границы", осталась у тебя? - штраф: пядь, именно пядь земли размером в твою подошву переходит к сопернику. Картофелина выкатилась вообще за пределы круга? Штраф удваивается. Попал картофелиной по ботинку зазевавшегося  игрока? - ему уже тройной штраф,  три пяди земли,  постоянно переходящей от одного  к другому,  меняющей свои границы и очертанья.               
      Это так похоже на карту Средневековой Европы - мы как раз проходим Средние Века и феодальную раздробленность...               
      Тяжелее с математикой. Задачи с неизвестными трудны и неинтересны. Пытаюсь приблизить их к детям. Вот, к примеру, Сережа Батаев регулярно собирает пустые бутылки. А потом сдает их, чтобы купить сигареты. Да знаю я, что курить нельзя и  вредно! Но ведь покупает же... и сдает... Так сколько ему нужно собрать пустых бутылок, чтобы купить пачку "LM"?               
      - Нее, он "LM" не курит, он подешевле, "Петра Первого"!               
      - Ладно, пусть по-вашему, но сколько же? И учтите, 10% бутылок  приемщик не возьмет, скажет - грязные...               
      Веснушчатый  быстроглазый  Сережа доволен, он вроде - герой дня.  Задача тоже решается... Постепенно дело доходит до того, что математичка разрешает мне ставить оценки в журнал - за домашние задания.               
      Ребята резки, резвы, стремительны. И я предлагаю - быть может, кто-то захочет обогнать меня на стометровке? Сначала все смеются: мне-то уже 48! Потом ставят против меня самую быструю - быстрее всех мальчишек - Дашу.               
      Со старта она срывается первой. Но к финишу мы приходим одновременно. Даша готова праздновать победу - не уступила же ни секунды! - но я показываю на обувь.  Даша делает вид, что не понимает,  но ребята уже кричат ей - ты-то бежала в кроссовках, а он - в тяжелых ботинках...               
               
      У нас почти нет  выходных. В субботу дети разъезжаются по домам, а в воскресенье нам с Мариной  надо быть снова на месте: в понедельник с 7 утра все начнется сначала.  Только и успеваем - доехать до Луги, помыться, взять самое нужное с собой туда, в Илитам...               
      Самым нужным оказываются однажды картины.  Мы везем их с собой - современные  городские пейзажи,  подаренные Марине другом-художником.  Портреты работы Бажбеука - друга моего деда.  Автопортрет Минаса.  Монеты, найденные дедом при раскопках Урарту, такие древние, что на них  - не лики царей, а изображения животных: козы и верблюда...               
      Все это я расставляю на доске,  развешиваю на стенах - когда еще мы пойдем в музей? - Можно же с чем-то познакомить ребят прямо в школе.            
               
      Нам повезло с начальством. Директор был сам из бывших интернатовских и неплохо разбирался в детской психологии. ЗАМы, обе Ирины, Ирина Семеновна и Ирина Владимировна, занимались каждая своим делом. Одна - успеваемостью, другая, невысокая, черноволосая, с весьма твердым характером, держала дисциплину.          
               
      Беда пришла с той стороны, откуда ее никто не ждал. Место директора понадобилось для "блатного", имеющего связи, - и нагрянула комиссия.             
      Известно: если комиссия ищет, за что наградить, то находит.  Если - за что снять, то тем более, находит  обязательно.               
      Константина Дмитриевича сняли. Ему на смену пришел вертлявый невзрачный человечек , сразу же приступивший к "гуманизации" учебного и воспитательного процесса. Выражалось это прежде всего вербально: "оболтусов" и "негодяев" во время неизбежных  школьных разборок заменили "рыбки" и "ласточки".  Наказания, вроде лишения просмотра телевизора, отменялись. И через месяц выяснилось, что "рыбки" и "ласточки" запросто могут обматерить учителя - и ничего им за это не будет.      
               
      Комиссия, снимавшая директора, заглянула и к нам, в Илитам.               
      - Вы что, здесь постоянно живете? - строго  спросила дама из РОНО.       
      - Нет, честно врали мы, - только иногда ночуем...               
      - смотрите, у них тут и ПТИЦА! - воскликнула вдруг одна из проверяющих.   
      Это решило нашу участь - Кеша им не понравился. Они ему тоже, но это не имело значения: проверяющие гораздо важнее попугаев.  Нам дали-таки  дожить и доработать до летних каникул. Но с сентября пришлось искать новое место.       
               
      Мы  нашли работу и сняли квартиру в Сестрорецке. В чудном городке, где не знаешь, что красивее - вид на Залив с эспланады Курорта, или Разлив с его берегами, с взмывающими в небо из зарослей тростника стаями белокрылых чаек.   
      Мы остались вдвоем - Ленка закончила школу и уехала. Уехала так далеко, что мы не знали теперь даже ее точного адреса.               
      Мы  работали в Сестрорецке уже не первый год, когда мне пришлось по делам снова оказаться там, на Васильевском, у площади Кима, в школе-интернате - теперь уже для детей-спортсменов.               
      Я шел по знакомому коридору третьего этажа. У лестницы, как и четыре года назад, возились со швабрами  ребята - "дежурные" по школе.               
      Я заглянул в один из классов. За столами сидело  8 старшеклассников. Из взрослых никого в помещении не было. Красиво  и дорого одетый парень лет шестнадцати с абсолютно пустыми глазами держал левой рукой за волосы  сидящую впереди девушку.  В правой руке у него был ланцет, которым он отрезал у несчастной прядь за прядью, у самой шеи. Я притворил дверь. Директора-гуманиста давно уже сменил другой - но "ласточки " и "рыбки", по-видимому, совсем осмелели и превратились в акул и стервятников.               
       Я заторопился  домой, в  Сестрорецк. Коридор,  темный, длинный  коридор 3-го этажа всеми своими  стеклами  смотрел на  спортплощадку,  на  здание спального корпуса.  Я отыскал  глазами  наше окно - ярко освещенное окно Илитама.  За знакомой  занавеской  двигались тени,  мне показалось на миг - наши  собственные тени.  У меня похолодела спина.               
               
                "И вдруг как бы пронизывает тенью               
                от  миндаля, зацветшего весной"               
               
      Я не  знаю, когда закончилась наша молодость.   Но  я почувствовал -  там,  в этой узенькой подсобке,  где мы прожили втроем целый год  -  мы  были  там   еще  молодыми.               


Рецензии
Александр, "ива" - древнее слово.
В Вашем рассказе меня зацепило ОНО. Без кавычек.
Ребёнку моему делал посвящение на этом СЛОВЕ.

Вы, всё-таки - поэт.

________ Ваш некурящий.

Анатоль Велижанин   05.05.2019 08:07     Заявить о нарушении
Анатоль, Вы очень тронули меня своими откликами. Спасибо!

Александр Парцхаладзе   05.05.2019 21:29   Заявить о нарушении
На это произведение написано 6 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.