Кармен с Кирпичного Завода

памяти родного посёлка Дырносского Кирпичного Завода




комедия в 2 частях



место действия: Сыктывкар





действующие лица:

КОСУХИН, 35 лет
ЛАРИСА, 21 год
ДИНА, 17 лет
ГОЛУБЕВА Олимпиада Степановна, от 60 лет, её бабушка
НИКИТА Котик, оперативник, 23 года
АЛЕКСЕЙ Лешукин, следователь, 24 года









Действие 1

СЦЕНА 1. Гостиничный номер. Лариса меняет постельное бельё. Здесь же ведро, швабра для мытья полов. По радио звучит «Кармен-сюита».

ЛАРИСА (пританцовывая). А потом я его, такая, дыдых за грудки, и – взасос. Тот, такой, обмяк совсем, жизнь торчком – на всё готов. И я ему, такая, бам-с, вертушку и целиковым об татами… Какой тут татами… Ну, фиг с ним, на половик. И я его… а он меня… и мы с ним… Да, мусор выкинуть, опять не забыть. Вот такая у нас с тобой была бы любовь под такую музыку. (Подходит к фото на стене.) Кто хоть ты такой? Непонятно так выжгли… с трубкой… Ширвиндт, что ли? Блин, Сергей Есенин. (Поёт, танцуя.) «Ты жива ещё моя старушка, жив и я, привет тебе, привет…» Как там… «Будто кто-то мне в кабацкой драке саданул под сердце финский нож…» И там ещё: «Я собираю пробки душу свою затыкать». (Берёт корзину.) Бумаги-то понабросано. (Вынимает из корзины несколько листов А-4, просматривает.) Написано странно… фигуристо… А, сценарий в мусорной корзине. Ишь ты. Что-что!? (Просматривает текст.)

Громыхнув дверью о стену, входит Косухин.

КОСУХИН. Оставьте всё, я съезжаю, потом приберётесь.
ЛАРИСА. У меня время сейчас на ваш номер…
КОСУХИН. Мне надо собрать чемодан, принять душ и банально переодеться.
ЛАРИСА. «Кармен с Кирпичного завода», это чего?
КОСУХИН. А вам какое дело!?
ЛАРИСА. Спросить нельзя. Когда освободите номер, чтоб прийти?
КОСУХИН. Тогда, когда освобожу.
ЛАРИСА (собирая рабочий инструментарий). Чего кричать-то сразу, я же не знала, что вы съезжаете. А вы про Динку, что ли, Голубеву что-то пишете?
КОСУХИН. Ерунда какая-то, девушка, в ваши должностные обязанности входит общение с постояльцами?
ЛАРИСА. Да ладно, ушла уже. (Уходит, аккуратно закрыв дверь.)
КОСУХИН (передразнивает). Про Динку, что ли, Голубеву. Про Динку, да. Стоп. Как она сказала: Динка? Точно ведь знала её! Ох, Косухин, ну, ты баран психованный, она же – клондайк. (Бежит к двери, распахивает.) Девушка! Уборщица… девушка, где вы? Ради бога, вернитесь. Пожалуйста, простите меня, я не в себе. Проходите, проходите.

Входит Лариса.

ЛАРИСА. Я не уборщица, я горничная.
КОСУХИН. Всё одно, присаживайтесь. Хотите кофе, чаю, коньяку? Конфеты. Могу торт заказать, мороженное, что хотите.
ЛАРИСА. Чего вы, чего? Нельзя нам. У меня работа, ещё три номера на вашем этаже и весь третий.
КОСУХИН. Красавица вы моя ненаглядная, один вопрос. Вы знали Дину Голубеву?
ЛАРИСА. А то. Она мне, сука, всю жизнь сломала.
КОСУХИН. Господи, спасибо, какое счастье!
ЛАРИСА. Чего-чего?
КОСУХИН. Я не про вашу жизнь, я про счастье, что вы знакомы с самой Кармен!
ЛАРИСА. Мы с Голубевыми вообще соседи по дому, мы – на первом этаже, Голубевы - над нами.  Мы с Динкой в одной школе учились, и в детсад даже ходили вместе, на соседних горшках тусовались.
КОСУХИН. Не может быть! А вы не врёте?
ЛАРИСА. Ой, да идите вы лесом, если не верите, пошла я…
КОСУХИН. Нет! Солнышко, звёздочка моя ясная, радость души моей… я заплачу, только не уходите.
ЛАРИСА. Работа у меня, ненормальный вы что ли.
КОСУХИН. А после работы?
ЛАРИСА. После работы у меня жизнь. Так вы же съезжаете?
КОСУХИН. Ради вас, чудичко моё ненаглядное, готов торчать в вашем Сыктывкаре до скончания. Расскажите мне о вашей Кармен, умоляю!
ЛАРИСА. Сколько?
КОСУХИН. Не обижу.
ЛАРИСА. Сначала деньги.
КОСУХИН. Хоть сейчас.
ЛАРИСА. Потом, когда соберёмся.
КОСУХИН. А вы кого-то подтянете?
ЛАРИСА. Зачем, ещё делиться. Потом, если по ходу кто-то понадобится, наколку дам, сами обратитесь. Во сколько?
КОСУХИН. Как скажете.
ЛАРИСА. Ну, то да сё, тудым-сюдым… часов… в четыре?
КОСУХИН. Столько ждать, я с ума сойду. Я понимаю, работа. Как вас звать?
ЛАРИСА. Лариса.
КОСУХИН. Ларочка…
ЛАРИСА. Блин, сказала же: Лариса, какая, на хрен, Лара, тем более Ларочка.
КОСУХИН. Хорошо, Лариса. Но только и у меня будет условие, говорить вы будете без крепких выражений, ладно? Не могу я эту нашу русскую разговорную особенность переносить, корёжит душу.
ЛАРИСА. А что вы пишете?
КОСУХИН. Сценарий.
ЛАРИСА. Ну, я читать умею, написано же, но вот текст составлен по-идиотски, как-то фигурно.
КОСУХИН. Американский формат написания.
ЛАРИСА. Нормально, про русских по-американски писать?
КОСУХИН. Так принято в кино. Ну, и очень облегчает хронометрирование.
ЛАРИСА. Вы со мной вообще не хотите по-человечески общаться?
КОСУХИН. Хочу. Я даже по-мужски и то не возражал бы, такая вы… чудесная, обворожительная, сексапильная…
ЛАРИСА. Сейчас как впилю, чтоб жизнь мёдом не казалась. Не надо мне про меня врать, я не дура, знаю про себя. И в постель оттащить не выйдет по-любасу. Я всё детство греко-римской борьбой занималась, чемпионка России по девушкам, если что. Заплатите мне и хватит с вас. Короче, в четыре. И без глупых наездов, зашибить могу сдуру.
КОСУХИН. Верю. Простите, не хотел оскорбить, честное слово.
ЛАРИСА. Я умею не выражаться, а материться сама терпеть не могу. (Уходит.)
КОСУХИН. Ещё пару минут, Лариса. Хоть что-то расскажите про Кармен, а? (Достаёт портмоне.) До четырёх ещё куча времени, я мог бы что-то уже написать. Я же не дома, не в Москве, для меня каждая минута в вашем Сыктывкаре… на вес золота, день за год, год за пять. Вот вам немного для затравки, пять косых от Косухина. (Подаёт купюру.)
ЛАРИСА. Каламбур? (Берёт купюру.) Деньги настоящие?
КОСУХИН. Да вы продвинутая!
ЛАРИСА. Потому что я с Севера, что ли.
КОСУХИН. Есенин!
ЛАРИСА. Садись, пять.
КОСУХИН. Восторг! Я не кроила, поверьте, со мной не прогадаете.
ЛАРИСА. Спрашивайте, только по-быстрому.
КОСУХИН. В целом, какое от неё у вас детское впечатление?
ЛАРИСА. Да нормальное. Играла с нами во дворе, как все, пока в школу всех не погнали. Я в секцию борьбы записалась, она пошла по своим танцевальным кружкам, до колледжа культуры доплясала. Пересеклись, правда, на целый год в одном кружке, в кукольный театр записались, назывался «Буратино». Я там учителя в «Заячьей школе» играла: «Отвечайте, кто не смог нынче выучить урок?» А Динка играла третьего зайца, самого такого непутёвого. Сейчас есть ли театр, нет ли… Могу и это рассказать, память у меня отличная.
КОСУХИН. Очень интересно, крайне важно, и мы об этом поговорим непременно. Но вот, что меня занимает более всего. Понимаете, мне надо понять, какие они преступники, когда маленькие – как все или какие-то особенные?
ЛАРИСА. Вон оно где. В детстве как все, а вот потом, когда подростками выживать приходилось, там да. Если повезло от малолетки отскочить, зоны для малолетних преступников, считай, нормальный человек, скорей всего, получится. Если закатали на цугундер – всё, пиши пропало. Зона перевоспитывает, сто процентов, из любого случайного ангелочка на раз закоренелого беса делает, без вариантов. К примеру, я сама тоже могла пойти по этой дорожке. У нас в классе человека два, может, три, только не попадало в полицию, да и те не наши, не с Кирпичного Завода. Девяносто процентов на учёте в детской комнате, может, не все сто. А конкретно на зону присело процентов семьдесят из нашего поколения.
КОСУХИН. Ну, это мальчишки…
ЛАРИСА. Нет, я и за девчонок тоже говорю.
КОСУХИН. Не может быть, чтобы такое количество детского народа были плохими людьми.
ЛАРИСА. Конечно, нет. Среди нас урождённых злодеев раз-два и обчёлся, остальные идут прицепом. Кто-то под чьё-то настроение в формат не вписался, кто-то под кайфом, кто-то просто по ходу, шляются, лишь бы домой не идти, весь вечер с предками общаться, мораль терпеть. Думаю, процентов восемьдесят приседает за компанию.
КОСУХИН. Да вы готовый социолог, девушка.
ЛАРИСА. Кто?
КОСУХИН. Социология – наука, в ней нет ничего обидного. Вы так лихо делаете обобщения и выводы, как будто занимались исследованиями.
ЛАРИСА. Конечно, занималась, не я одна. Мы же разговариваем между собой. А про что ещё говорить, всегда, в основном, про себя. Когда младше были тоже обсуждали, обменивались мнениями. И в раннем детстве, когда сопляки, понятно, слушали, что обсуждают старшие ребята, взрослых подслушивали. Да те не особо кроились со своими разговорами, с отношениями между собой, всё при нас вываливали друг другу. Я ничего не обобщаю и выводов не делаю, я просто озвучиваю вам то, что люди про себя знают. Ой, да нет у меня времени сейчас на болтовню.
КОСУХИН. Конечно-конечно, но вы про Дину обещали.

СЦЕНА 2. Двор дома Голубевой. Из подъезда выходит Дина, за ней бежит Голубева.

ГОЛУБЕВА. Дина! Дина, немедленно остановись!
ДИНА (остановившись). Ну, бабушка…
ГОЛУБЕВА. Ты что, нарочно вышла во двор, чтобы все соседи нас слышали?
ДИНА. Здесь и так все слышат всех, хоть где разговаривай.
ГОЛУБЕВА. Как ты не понимаешь, что искусство и реклама вещи несовместимые. Не говоря уже о том, чтобы проходить отбор в гостиничном номере. Как такое может быть вообще! Это же ловушка для невинных девочек, вроде тебя, капкан для художника. 
ДИНА. Я там буду не одна, нас пятеро финалисток. Всё! Бабуля, пожалуйста, не заходи на новый круг.
ГОЛУБЕВА. Деточка, ты занимаешься хореографией, а не примитивными танцульками, через месяц ты – дипломированный специалист. Никто, поверь, никто не возьмёт на работу человека, снявшегося в рекламном ролике.
ДИНА. Ты отстала от жизни. Цитирую тебя: «Юного Пушкина родня упрекала в распущенности, которая не доводит до добра. На эти упреки Пушкин ответил просто: "Без шума из толпы не выйдешь".
ГОЛУБЕВА. Так то Пушкин!
ДИНА. А я – Голубева! И хватит, мне пора.
ГОЛУБЕВА. Пушкин вечно нуждался и попрошайничал. Ты тоже хочешь себе такую жизнь?
ДИНА. Я не хочу всю карьеру корячиться «у воды», я хочу танцевать главные партии. Я хочу вырваться из этого Кирпичного ада. Да, это родина, но я не дерево, чтоб здесь гнить, я выкорчую сама себя отсюда вон. Здесь угли жгут пятки, дым выжирает глаза,  сера выжигает душу, фекалии задавливают сердце, бабуля. В гостинце меня ждёт Кармен. Понимаешь? Кармен! Телевидение. Известность. Просвет в будущее. И деньги. Конкретные бабульки, ощутимые, могучие, а не романтическая чистоплюйка бабушка на пенсии. Хватит жить на гроши и в норе. Вот это реально унизительно, а не то, что ты мне тут долдонишь все мои семнадцать лет. Я художник, мне надо творить, не мешай мне, школьная училка. Прочь с дороги. (Уходит.)
ГОЛУБЕВА. Дина! Я чувствую катастрофу! Умоляю! Вернись! Заклинаю…

СЦЕНА 3. Гостиничный номер. Косухин, фривольно одетый, выходит из ванной, глядится в зеркало, идёт к двери.

КОСУХИН (в дверной проём). Следующая.

Входит Дина.

А, Дина Голубева, кажется?
ДИНА. Да, Илья Андреевич.
КОСУХИН. Ваши рекомендации самые лучшие из пяти. Но мне бумаги не нужны, я сам, как рентген, вижу артиста насквозь. Внешне ты тоже предпочтительнее своих конкуренток, сексапильнее, что крайне важно для рекламы.
ДИНА. Для меня главное танец.
КОСУХИН. А для меня нет. Хотя в танце ты однозначно первая. Меня волнует наша профессиональная совместимость, человеческая и ещё одна, о чём позже. Начнём с профессиональной. Коротко. Мне и съёмочной группе предстоят съёмки рекламного ролика о запуске нового кирпичного завода. Суть ролика: запуск нового кирпичного завода на месте старого. Сюжет: звучит «Кармен-сюита», уличная девчонка, этакий гадкий утёнок, изображает балерину на руинах, которые на наших глазах превращаются в стены и корпуса нового завода, а героиня преображается в лебедя. Моё произведение будет называться «Танец над пропастью».
ДИНА. Мне нравится. Тем более, что я сама родилась и живу в посёлке дЫрносского кирпичного завода. Мне это близко.
КОСУХИН. Одним махом, Диночка, ты совместилась со мной по двум первым пунктам – профессионально и человечески. Дело за третьим. Искусство, девочка моя, в последнюю очередь – форма, главное – содержание. Система Станиславского так прямо и недвусмысленно гласит, что создание правдивого образа содержится в зерне, которое зарыто на самом дне артиста. Задача режиссёра помочь ему опуститься на дно и раскопать зерно, чтобы вырастить из него образ, столь необходимый зрителю, а значит, миру. Для чего нам с тобой просто необходимо слиться воедино. (Обнимает Дину.) И наше единение даст плод… девочка моя… ты сама нежность… радость моя… позволь мне отнести тебя на ложе познания высшего счастья…
ДИНА. Куда?
КОСУХИН. В койку.
ДИНА. А. Стоять. (Хватает Косухина за мотню.)
КОСУХИН. Ох, блин, больно!
ДИНА. А вы закричите, Илья Андреевич, громко, позовите на помощь.
КОСУХИН. Пусти яйца!
ДИНА. Яйца – в курятнике, а это яички, берегите, в магазине не купишь. (Отпускает Косухина.). Утром – деньги, вечером – стулья. Вечером – деньги, утром – стулья.
КОСУХИН. Она ещё и книжки читает!
ДИНА. Включая Станиславского. Пятеро девчат за день - не слишком жирно? Особенно, если учесть, что Кармен – одна. И кровать одна, и простыня, небось, тоже одна на всех. Бережнее надо относиться к организму, он же тоже один, и он изнашивается.
КОСУХИН. Пошла вон! Ты сама себя зарубила, дура.
ДИНА. Ничего, должность руководителя детского танцевального кружка «Зёрнышко» в клубе славного села Кебанъёль от меня никуда не денется. Вы знаете, в танце я лучше всех. Остальное на ваше усмотрение. Координаты мои есть. (Уходит.)
КОСУХИН. Дрянь! Стерва… Единственная, кого я реально хотел утвердить. Да ни за что теперь, баста. Чёрт, непруха. Какая девушка… восторг… настоящая Кармен.

Стук в дверь.

Вернулась! Всем страшно оставаться на бобах. (Открывает дверь.)

В дверном проёме стоит нарядная Лариса.

ЛАРИСА. Четыре часа, ровно. Как договаривались.
КОСУХИН. Вы кто?
ЛАРИСА. Не узнали? Горничная Лариса.
КОСУХИН. А я весь день писал. Вспомнил! Добрый день накануне вечера, да, я когда пишу, улетаю в прострацию. Благодаря вам, дело сдвинулось. Вспомнил свою первую встречу с Диной, да так живо, с ума сойти. Показалось, она только что вышла и вернулась, открываю дверь, а тут – не она.
ЛАРИСА. Ну, и что теперь?
КОСУХИН. Проходите, солнышко! С ума сойти, какая перемена. Что делает одежда с человеком, а с женщиной – вообще чудеса.
ЛАРИСА. Сначала деньги.
КОСУХИН. Да-да. Может, сходим в ресторан, уж коли оба при параде? (Достаёт из сумки упаковку денег.) 
ЛАРИСА. Я сытая.
КОСУХИН. Вот ваш гонорар за будущие мемуары. Располагайтесь, где угодно.
ЛАРИСА. Сочту деньги.
КОСУХИН. Конечно. Как гвоздь в мозгу: вы рассказали, что на момент приезда нашей съёмочной группы, Дина с бабушкой нуждалась. А как же родители?
ЛАРИСА (считая). Они же учёные, я говорила, а этот народ шебутной, ненормальный, даже отдыхать, как люди, не умеют. Там песни под гитару у костра, лес, палатки, по горам полазить, ещё какой-нибудь экстрим отчебучить. Ё-маё, сбилась, пересчитаю. (Пересчитывает купюры.) А в нашем краю главная фишка для учёного забраться на Урал и спуститься на байдарках. Мы, с ребятами, тоже как-то сплавлялись, ох и серьёзная была работа. Из зимы в лето – ба-бах! А некоторым не везёт, они – бултых.
КОСУХИН. Так она круглая сирота…
ЛАРИСА. Ничего не круглая, бабушка же осталась! Вы не видели настоящих круглых, у кого никого нигде. Вот уж жизненная залепуха так залепуха, с пелёнок барахтаться, без помощи. Нормально заплатили, устраивает. Да не утонули Динкины предки, это я так, для кино, с экшеном-то интереснее. Тут вообще другая история. (Убирает деньги в сумочку.)
КОСУХИН. В двух словах хотя бы!
ЛАРИСА. Только в ванную загляну. (Уходит.)
КОСУХИН. А я запишу пока. Картинка встала… даже две! (Записывает.)

СЦЕНА 4. Улица в посёлке. Частные дома. Из соседней улицы выходит Дина. Наперерез Дине выскакивает, преградив путь, Лариса.

ЛАРИСА. Даже не здоровается. Добрый вечер, Кармен.
ДИНА. Я – Дина!
ЛАРИСА. Иди ты, надо же.
ДИНА. Здравствуй, Лариса.
ЛАРИСА. Куда ты так торопишься? Постой, поговори с соседкой. Или гордость не позволяет, типа, знать вас, придурков, не хочу? Конечно, Кармен, как же, не какая-нибудь там Кармешка Кирпиченская, а ёопересетэ какая… Постой же, стой, сказала!
ДИНА. Ну, что, что? Что ты от меня хочешь? Каждый божий день пристаёшь, ерунду молотишь. Я такая же, как все, как ты, как бабушка…
ЛАРИСА. Такая да не такая, нас по телевизору, небось, не показывают.
ДИНА. Чего надо?
ЛАРИСА. Станцуй.
ДИНА. Чего?
ЛАРИСА. Хочу, чтоб станцевала тот самый «Танец над пропастью».
ДИНА. Я на заказ не танцую.
ЛАРИСА. А ты теперь нигде не танцуешь, говорят, колледж кончила, а на работу негде не берут, типа телезвёзды всероссийского масштаба нам не нужны, да? Год прошёл с твоего клипа, год и – ничего, пусто-пусто. Где твои миллионы, звезда? Где поклонники, цветы? Жрать, небось, нечего? Может, мне тебя подкармливать, вместо поросёнка? Ты попроси, я не жадная..
ДИНА. Лариса, ради бога, оставь меня, не надо, мне и так плохо…
ЛАРИСА. Плохо ей. А в телевизоре хорошо, небось, было? В Большой театр уже метила или в Париж. Не, вы, артисты, все в Америку хотите, вас там никто не хочет, а вы всё равно прёте. Знаем, смотрим средства массовой информации.
ДИНА. Я убью тебя.
ЛАРИСА. Да ну? Давай, кто кого. Попробуй.
ДИНА. Уйди, пожалуйста, мне надо идти, бабушка ждёт.
ЛАРИСА. Не, она меня убить обещает, а я её отпусти. Нет уж, давай, разберёмся, кто из нас ху, а кто туда пойдёт. (Толкает Дину.)
ДИНА. Отстань.
ЛАРИСА. Станцуй.
ДИНА. Прекрати!
ЛАРИСА. Ни хрена подобного, танцуй, сказала.
ДИНА. Больно же!
ЛАРИСА. Больнее будет. Танцуй!
ДИНА. Да пошла ты! (Пинает Ларису.)
ЛАРИСА. А!? Ты чего? Ты на кого? Меня пинать!? (Бьёт Дину.)
ДИНА. Нет! Не надо! Не бей!
ЛАРИСА. За всё, сучка… за всех… за весь Кирпичный. Ладно, разбежались, не хватало ещё сесть за мокруху. Только попробуй заложить. (Уходит.)
ДИНА (поднимаясь). Нет, я своих не сдаю, я своим сама… своими руками…

СЦЕНА 5. В гостиничном номере Косухин записывает.

КОСУХИН. Так. Так? Хорош покуда.

Из ванной выходит Лариса.

ЛАРИСА. Заждались?
КОСУХИН. Никогда не поверил бы, что вы – борчиха.
ЛАРИСА. Нет такого слова в женском роде «борчиха», я – борец. Греко-римского стиля. Раньше наш вид назывался вольной борьбой.
КОСУХИН. Выглядите вы, должен признать, круче многих артисток.
ЛАРИСА. Вы меня на ковре не видели, вот, где я была как дома.
КОСУХИН. Бросили спорт?
ЛАРИСА. Не, то спорт бросил меня, через бедро. А подсекла меня сука Динка Голубева! Вся планида псу под хвост, вот и нюхаю теперь дерьмо собачье. Я ж Динку пальцем никогда не трогала, слова поперёк не сказала, наоборот, восхищалась ей. Вообще, можно перекусить.
КОСУХИН. Очень хорошо, звоню в ресторан, а-то забыл пообедать. 
ЛАРИСА. Нет. Я девушка приличная, оставаться в номере один на один с мужчиной не стану. Мы же оба одеты, пошли ногами в ресторан.
КОСУХИН. Прекрасно. Я закажу столик, покуда будем спускаться.
ЛАРИСА. Не, между прочим, я же здесь работаю. Поехали в другое заведение, там классно, возьмём тачку.
КОСУХИН. Надеюсь, там не очень шумно? Нам поговорить бы.
ЛАРИСА. Там тихо, уютно и кормят, что надо. Людей почти не бывает. Можно вообще вдвоём оказаться.
КОСУХИН. Что это за ресторан такой не востребованный?
ЛАРИСА. Кухня отличная. Музычка не живая, слава богу, на любой вкус. Мало, что ли, торговых заведений, куда никто не ходит. Значит, хозяевам клиенты не нужны.
КОСУХИН. Бессмысленно…
ЛАРИСА. Может, они через заведение просто деньги прокачивают, вот и весь смысл. Нам-то, какое дело. Пошли. Вам понравится. Я ж не совсем сермяга, понимаю, чё вам хочется, не меня же.
КОСУХИН. Стоп-стоп-стоп, а вот с этого места поподробнее. Я записываю.
ЛАРИСА. Голубева всегда была ненормальная. Сначала такой ангелочек ангельский, ну, прямо сиропчик, сладенькая ватка. Ещё бы, бабушка – учительница, предки – научные сотрудники. Правда, сама псих. Вот неделями, даже месяцами всё у неё по-людски, а потом вдруг перемыкало на ровном месте, и давай крушить всё подряд, со всеми лаялась, игрушки разбрасывала. Помню, поленницу разворотила напрочь у Белостоцких из третьей квартиры. День-другой, потом затихала, извинялась, стеснялась. Потом родителям квартиру дали. Вернее, общежитие малосемейное. Но, как люди говорили, что-то типа двухкомнатной квартиры в секции на две семьи. Но Динка всё равно у бабушки, в основном, зависала. Вот, как-то так.
КОСУХИН. А её в детстве прозвали Кармен?
ЛАРИСА. Нет, Кармен она стала после рекламного ролика про кирпичный завод.
КОСУХИН. Вон оно что. Видите ли, тот клип под названием «Танец над пропастью», где Дина танцевала Кармен, снимал я.
ЛАРИСА. Ты!? Ой, вы!
КОСУХИН. Ты-ты.
ЛАРИСА. Собственной персоной!?
КОСУХИН. Да, непосредственно я. Правда, классно?
ЛАРИСА. А ведь это из-за тебя всё пошло наперекосяк…
КОСУХИН. Чего вдруг…
ЛАРИСА. Я-то ладно, и Динке по барабану, но вот её бабке, старухе Голубевой, вам лучше на глаза не попадаться, лично ошкурит и тупо казнит. Она тот клип во всём винит, а вас клеймит так, что лучше вам не слышать. Теперь ясно, откуда вы знаете про Кармен. Сами её, можно сказать, окрестили.
КОСУХИН. Я ни в чём не виноват. Кошмар какой-то.
ЛАРИСА. Мы люди простые, всегда найдём виноватых, вон их сколько вокруг - все, кроме нас. Чего переживаешь, москва, не бойся, не сдам. По ходу… по ходу. А сейчас – в ресторан! Ведите же меня, вы - кавалер или погулять вышли?
КОСУХИН. Совмещу, пожалуй. Вперёд, дама моего вечера, на штурм гастрономического рая славного города Сыктывкара! (Уходит с Ларисой.)

СЦЕНА 6. Гостиничный номер. Входят Косухин, с ресторанной корзинкой еды и питья, и Лариса.

ЛАРИСА. Вот так, уважаемый Илья Андреевич. Гость нашего славного города Сыктывкара. Как оно?
КОСУХИН. Роскошный вечер. И кабачок, должен признать, весьма на уровне. Спасибо провидению, что вы мне встретились. Я раззадорен!
ЛАРИСА. Мечите на стол, кавалер, дама ожидает продолжения банкета.
КОСУХИН. Да какая же вы дама, вы юная леди, не меньше. Не торопитесь, Лариса, успеете стать дамой. Вот я, не заметил, как постарел.
ЛАРИСА. Ой, вот только не надо прикидываться сирым-убогим, вы – классный мужчина, на завись всем кабацким харям. Видели, как другие на нас пялились?
КОСУХИН. Кофе закажем?
ЛАРИСА. Поздновато для бодрости…
КОСУХИН. Ну, я думал мы ещё побеседуем о Кармен…
ЛАРИСА. Кстати, как я танцую?
КОСУХИН. Тут – да, тут вы – о…
ЛАРИСА. О-го-го!
КОСУХИН. Аминь. Так я закажу кофе?
ЛАРИСА. Видно будет.
КОСУХИН. Я вас обидел?
ЛАРИСА. Чё? Нет.
КОСУХИН. Вы как-то погасли вдруг.
ЛАРИСА. Звёзды не гаснут, не надейся. Если их, конечно, не загасят. Детство, школа, двор – это я вам поведала, что знала. Потом показали клип. «Танец над пропастью», блин. Крутое название. Каждого нашего Кирпиченского задело. Меня лично вообще уело. Что я, по-вашему, в пропасти живу?
КОСУХИН. Лариса, бог с вами, это же клип, всего лишь рекламный ролик, нельзя так глубоко копать, будто вам представили искусство… Там нет таких смыслов. Пропасть – это расстояние между двумя самыми высокими точками двух заводов: толстой кирпичной трубы старого и тонкой спутниковой антенны нового.
ЛАРИСА. Мало ли, что думали вы, важно, что поняли мы. А, плевать.  Динка, конечно, стала известнее даже, чем наш побирушка олигофрен Петя, который никак не меняется внешне уже лет двадцать. Тогда и дали кличку Кармен. Из-за музыки в клипе.
КОСУХИН. «Кармен-сюита».
ЛАРИСА. Щедрин - Безе, все знают.
КОСУХИН. Во-первых, не безе, а Бизе. Во-вторых, правильно называть сначала Жоржа Бизе, который, собственно, и является автором музыки к опере «Кармен» И  только затем надо называть Родиона Щедрина, который сто лет спустя, хоть и поработал основательно, но только лишь оркестровал французского предшественника.
ЛАРИСА. А, так он не только не Безе, так ещё и француз. Нет уж, мы, русские, всегда и везде первые, а если вторые, значит, нас подло подставили или тупо обманули. Такой уж мы добрый, наивный, доверчивый народ.
КОСУХИН. Давайте, вернёмся к нашим баранам, к Кармен с Кирпичного Завода.
ЛАРИСА. Ну, она же не баран, тогда уж овца.
КОСУХИН. Да хоть баранесса, не будем уходить в сторону, ага?
ЛАРИСА. Не будем. Народ рассуждал, что Динку Голубеву пригласят в Москву, там в Питер, на крайняк – в наш музтеатр. Она же вместе с клипом кончила как раз колледж. Так её вообще никуда не принимали. Как перемкнуло всех, типа, кто ты такая и звать тебя никто.
КОСУХИН. Зависть. Завистливые люди всегда мстительны. Мне ли не знать.
ЛАРИСА. Короче, жила она с бабкой впроголодь. То да сё, тудым-сюдым, не знаю – свечку не держала, но сошлась Динка с Бесом. Я так думаю, что из-за Драбадана.
КОСУХИН. А по-русски?
ЛАРИСА. Блин, куда русее-то, Бес и Драбадан – это погоняло. Бес – Филька Бессонов, а Драбадан – старик Ромодановский. Драбадан – авторитет, он Беса на зоне крестил, когда тот с малолетки на взросляк перевёлся. Оба рецидивисты, пробы ставить негде. Правда, по мокрому ни один не засветился, чисто кражи, налёты, развод там. Хотя, конечно, без убийства там не бывает, не выжить по-другому. Но с точки зрения Уголовного Кодекса РФ оба - приличные джентльмены, жулики, одним словом. Так вот, Драбадан много лет женихается к Олимпиаде Степановне. Влюбился, романтик, блин, с большой дороги, на старости лет. Думаю, он-то и свёл внучку своей зазнобы с крестником. Нарочно там, или случайно не скажу, не знаю. А у Беса шайка своя была. Вот Динка туда и вляпалась. Люди говорили, что добровольно. Может, от любви большой, может, с голоду. А я так думаю, гордость её душу разъедала за сломанную жизнь.
КОСУХИН. И как она вела себя с соседями?
ЛАРИСА. Да видели мы её, ага! Не, бабку свою она практически забросила. Не знаю, как они там по семейному бюджету расходились, но, похоже, Олимпиада денег от внучки не брала, жила согласно пенсии.
КОСУХИН. То есть, вы, Лариса, с Кармен больше не пересекались?
ЛАРИСА. Не пересекались!? А кто мне судьбу исковеркал, Пушкин, что ли! Про Динку стали ходить слухи, будто она чуть ли не самая главная в шайке стала. Ну, по уму-то понятно, у неё домашнего образования на весь Кирпичный с гаком хватало. Ясно, что акции придумывала такие, что полиция всей области стонала. Но не в том дело. Рассказывали, что она совсем озверела и жизнь человеческая для неё, как мусор, стала. Безжалостная Кармен – вот, как о ней говорили.
КОСУХИН. Слухи имеют обыкновение преувеличивать действительность.
ЛАРИСА. Да!? (Снимает с себя одежды.) А это что? Это как?
КОСУХИН. Господи…
ЛАРИСА. Видите шрамы? Шла себе по Кирпичному, никого не трогала, кино только что индийское посмотрела, слёзы на локоть наматывала, вдруг из-за забора выскакивает Динка. И давай поливать меня последними словами. Я обиделась, говорю ей, уйди с дороги, я же чемпион Российской Федерации по борьбе, могу же зашибить, сиди потом из-за тебя. А она из рукава перо вынимает и ну, писать на мне иероглифы! Всю кожу пописала. Глядите. Я даже на стул встану, чтобы лучше разглядеть. Глядите! Да подойдите ближе, чтоб виднее. Видите? Вот. Вот. Вот. Ни один мужик меня теперь не захочет, потому что я ни за что не разденусь перед ним. Но главное не шкура, пусть я сдохну в холодном бабском одиночестве. Главное, она мне жилы подрезала! И всё – нет больше чемпионки страны, кончилась. А ведь у нас, с федерацией, виды были на Олимпиаду, реальные, причём. Чего это вы? Илья Андреевич, куда вы меня целуете…
КОСУХИН (целуя тело Ларисы). Вы – чудо несказанное… свет мой ясный…
ЛАРИСА. Да чего вы, чего обманываете-то… я страшная…
КОСУХИН. Вы прекрасная! Девочка моя… ты сама нежность… радость моя… позволь мне отнести тебя на ложе познания высшего счастья. (Берёт Ларису на руки.)
ЛАРИСА. Куда вы меня?
КОСУХИН. В койку.
ЛАРИСА. Ой, я тяжёлая…
КОСУХИН. Мне легко… я готов сквозь всю жизнь пронести вас на руках.
ЛАРИСА. Ой, да неси же уже, неси.

СЦЕНА 7. Квартира – место преступления. На стуле сидит Дина, в наручниках. За столом – Алексей, заполняет протокол задержания.

ДИНА. Что это вы меня, гражданин следователь, не допрашиваете, а что-то пишете. Ответы за меня сочиняете? Напраслину возводите?
АЛЕКСЕЙ. Сказал же, я не следователь, я дознаватель. Не раздражай меня, не то так раздражусь, что костей не соберёшь. Ферштейн?
ДИНА. Бить будете?
АЛЕКСЕЙ. Нет, блин, обнимашки устрою.

Входит Никита.

НИКИТА. Здравия желаю, товарищ лейтенант Лешукин.
АЛЕКСЕЙ. Вот, Котик, знакомься, Диана Георгиевна Голубева, сама Кармен, лично.
НИКИТА. Да ладно. Вот она и есть та самая? Я-то думал она – о, какая, что у мужиков крыши сносит, а она же о, такая - сморчок.
ДИНА. Повязали, запхнули в мягкую мебель и при этом женского обаяния требуют. Вы снимите наручники, дайте встать, распрямиться…
АЛЕКСЕЙ. Заткнись, Голубева! Никита, даже не думай слушать эту змею, зашипит насмерть, потом вспрыснет яду и уползёт. Понял?
НИКИТА. Чего звал, Алексей?
АЛЕКСЕЙ. Того и звал, что мне надо срочно отлучиться в контору, а ты посторожи её, покуда конвой не подъехал.
НИКИТА. Конвой для девки, не жирно ли.
АЛЕКСЕЙ. Ты, Никита, соберись и ведя себя с ней соответственно самому ушлому уголовнику. Она и меня уже сделала, и других не раз – по полной программе. Я потому тебя и вызвал, что знаю тебя и доверяю. Всё, гражданка Голубева, подойдите к столу, прочтите и распишитесь, процедура вам знакомая.
ДИНА. Молодой человек Никита, помогите встать.
НИКИТА. В смысле руку, что ли, подать?
ДИНА. Хотя бы.
АЛЕКСЕЙ. Сама встанешь, балерина, небось, а не укладчица с кирпичного.
ДИНА. Конечно, гражданин дознаватель, как прикажете. (Поднимается, идёт к столу, прочитывает, расписывается.)
НИКИТА. Ничего себе…
АЛЕКСЕЙ. Вот я так и знал! Котик, это сморчок, понял, сморчок. Ферштейн?
НИКИТА. Яволь, сэр.
АЛЕКСЕЙ. Ты как?
НИКИТА. Нормально, Алексей, не парься, ты же знаешь, я – железобетон в отношении баб.
АЛЕКСЕЙ. На то и расчёт. Ну, что, Голубева?
ДИНА. Готово.
АЛЕКСЕЙ. Внимательно прочитала, чтоб без претензий?
ДИНА. Гроша ломанного не стоят ваши бумажки, Алексей Лукьянович, сами знаете, зачем же читать. А претензии всё равно будут.
АЛЕКСЕЙ. Всё, я побежал. (Собирает портфель.)
ДИНА. И, поверьте, товарищ лейтенант юстиции Лешукин, они перевесят любой ваш протокол.
АЛЕКСЕЙ. Бывай, Никитос.
НИКИТА. Давай, Алёшка, на связи.
ДИНА. Может, сразу отпустите, гражданин дознаватель, добровольная помощь расследованию вам зачтётся особенно в графе экономия государственных средств.
АЛЕКСЕЙ. Знала бы ты, как мне хочется завести тебя в заветный кабинет…
ДИНА. Номер сорок, что в подвале, костомолка? Так я тебя и там ничем не порадую, не дождёшься.
АЛЕКСЕЙ. Ключ от наручников забираю, чтобы ни у кого не возникло искушения. Всем привет. (Уходит.)
ДИНА. Бред, такой интересный мужчина и вдруг полицейский. Несерьёзно.
НИКИТА. Такая роскошная девушка и вдруг воришка. Серьёзно.
ДИНА. Я же сморчок.
НИКИТА. Чёрт знает, сидит такая, в диван вдавленная, бесформенная курица, а как встала… Вы действительно та самая балерина из клипа?
ДИНА. Уже не та самая. Да и не воровка. Враньё всё это, поклёп и провокация. Пришла в гости к знакомой женщине, причём, договаривались, в протоколе же всё зафиксировано. А её нет. Не знаю, может, задержалась в косметическом салоне, там никогда график не выдерживается. А тут ваши, как налетели, наручники нацепили. Оказывается, когда я в дверь звонила, в это же время квартиру грабили. Стечение обстоятельств.
НИКИТА. Не врите. Неужели вы полагаете, что я о вас ничего не слышал. Вживую не видел, правда, очень жалею, лучше нам познакомиться бы при других обстоятельствах.
ДИНА. Я не вру. Обо мне ходит много всяких сплетен, басен, песни даже сочиняют. Кошмар какой-то. Людская молва мою бабушку чуть в могилу не свела. Но если обратиться к фактам: ни одного привода, ни одного суда, ни одной судимости. Если что и было, так только по касательной. Согласитесь, молодой человек, кто из нас, россиян, прожил хотя бы один день, чтобы не стать невольным очевидцем нарушения уголовного кодекса. Да такое в нашей стране в принципе невозможно, вам ли мне это говорить. Согласитесь, ведь я права.
НИКИТА. Ну, так-то бы да… конечно. Но вы – особая статья.
ДИНА. Злые языки! Ни одной статьи. Исключительно недоразумения.
НИКИТА. Хочется верить, но я слышал, как вы разговаривали с Лешукиным, чисто блатной базар.
ДИНА. Милый вы мой Никита! Включите телевизор, послушайте любого депутата, министра, школьного учителя, артиста – они же все по фене ботают. Помните знаменитое «будем мочить в сортире»? Это что, правильная литературная речь? Блатное слово «разборки» сейчас просто само собой разумеющееся выражение. Я так родилась и выросла в посёлке кирпичного завода, месте обитания ссыльных и переселенцев, так каких же слов от меня ждать? А за собой вы разве не замечали? А вспомните великого острослова Черномырдина: «Правительство это не тот орган, где можно языком как попало. - У кого руки чешутся — чешите в другом месте. - Нам нельзя вступать. Мы как начнём вступать, так обязательно на что-нибудь наступим. - Россия со временем должна стать еврочленом. - Мы так жить будем, что наши внуки нам завидовать будут. - Вечно у нас в России стоит не то, что нужно.» Это смешно, но это же неприлично, и ведь кто говорил во всеуслышание - премьер-министр великой державы. Кстати, как я смотрюсь в наручниках, впечатляет?
НИКИТА. Честно, вам не идёт.
ДИНА. Зато какой интерьер. А через полчаса-час изменится и он: колючка, решётка, нары, параша, прошу прощения… и преступники. Они со мной, с невиновной, могут сделать, что угодно. Ой, да что я вам говорю, сами знаете. Более того, сами же меня и отправите в этот ужас. А вся моя вина в том, что я снялась в клипе, стала общеизвестной и обыватели, серые люди, из глухой непонятной зависти мне мстят, мстят и мстят. Я уже привыкаю. Не сегодня – завтра всё равно отправят за решётку или убьют, а-то и подло изуродуют. Я уже собралась, было, уехать из Сыктывкара, бросить всё, что дорого, забыться в какой-нибудь сибирской глуши, где ни жилья, ни людей. Лишь бы меня оставили в покое…
НИКИТА. На самом деле хотели уехать?
ДИНА. Бежать! Бежать во все лопатки, во всю прыть !
НИКИТА. Так бегите.
ДИНА. Никитушка, я тебя умоляю, как!? Наручники, окно заперто, ты меня сторожишь, конвой уже, может быть, по коридору гремит собаками, бряцая оружием…
НИКИТА (отперев задвижки на окнах). В следующий раз не прощу.
ДИНА. Следующего не будет!
НИКИТА. Третий этаж?
ДИНА. Пустяки. Разберусь.
НИКИТА. Руки протяни.
ДИНА (подаёт руки). Я сама вся готова к тебе протянуться…
НИКИТА (отстёгивая наручники). Ещё скажи, что поцелуешь…
ДИНА. А что тут говорить, проще поцеловать. (Целует Никиту в губы.)

Входит Алексей.

АЛЕКСЕЙ. Никита… я так и знал!
ДИНА. Прости, милый. (Бьёт Никиту ногой в пах.)
НИКИТА (рычит). Ааа, больно…
ДИНА. Прощайте, пацаны. (Выпрыгивает в окно.)
АЛЕКСЕЙ (в окно). Держи её! Ну, конечно, сейчас. Все прохожие так и кинулись ловить преступника. Дрянь, она продумала все варианты отхода. Как обезьяна по деревьям: прыг-скок, прыг-скок. (Никит.) Опять она нас сделала! Тебя. Меня…
НИКИТА. Прости… Алёшка… заколдовала… задурила…  больно-то как!
АЛЕКСЕЙ. Сейчас добавлю! (Достаёт из портфеля протокол.) Как чувствовал, что и тебя эта тварь охмурит. Это протокол задержания. (Рвёт протокол.) Не было задержания, не было. Ферштейн? Котик, гад, ты мне друг, я тебя не сдам, но гадом буду, если я тебе хотя бы ещё раз доверюсь. (Уходит.)
НИКИТА. Зачем же в пах… Культурная, вроде, женщина. Эй, Алёшка! Алексей, подожди! (На ходу.) Балерина… сам дурак. (Убегает.)

СЦЕНА 8. Вечер. Парковая скамья над обрывом сидит побитая Дина.

ДИНА. Ничего, нас молотят, а мы крепчаем, ничего, всё пройду, всё пройдёт. Ненавижу городской парк, гадюшник… Да где она уже!?

Входит Голубева.

ГОЛУБЕВА. Дина, ты?
ДИНА. Сколько можно ждать, почему ты вечно опаздываешь, сама назначаешь встречу и опаздываешь.
ГОЛУБЕВА (на подходе, ворчит). Я пенсионер, мне спешить некуда, потому и одышки нет. Обождёшь, молодая ещё родной бабушке выговаривать. Что с тобой? Тебя избили!?
ДИНА. А что, не видно? Мои фонари не то, что вечер, ночь уже скрыть не может.
ГОЛУБЕВА. Девочка, тебе больно…
ДИНА. Конечно.
ГОЛУБЕВА. Кто тебя? Случайно? Прохожий?
ДИНА. Нет, свой, лучший и единственный мужчина на свете…
ГОЛУБЕВА. Лучший, единственный… Сколько прекрасных мужчин на свете!
ДИНА. Может быть, только мой так засветит, что не то, что других мужчин, света белого не взвидишь.
ГОЛУБЕВА. Он не имеет права так с тобой обращаться!
ДИНА. Имеет. Бес – мой муж.
ГОЛУБЕВА. Ты вышла замуж… А я так мечтала отвести тебя лично в ЗАГС…
ДИНА. Бабуль, не было ЗАГСа.
ГОЛУБЕВА. То есть вы без печати в паспорте?
ДИНА. Да.
ГОЛУБЕВА. Такой брак недействителен.
ДИНА. Ещё как действителен, потому что по любви. По моей любви. Потому что я так хочу.
ГОЛУБЕВА. Дина… ты, такая сильная, вольнолюбивая…
ДИНА. Я – не Дина, бабушка, я - Кармен. Я теперь сильнее и вольнолюбивее, чем была. Во сто крат. Но Бес – мой муж, я так решила. Он имеет право на всю меня.
ГОЛУБЕВА. Боже мой, боже… как тебе, образованной девочке, может нравится такая жизнь.
ДИНА. А я не говорю, что она мне нравится. Только той жизни, что нравится, у меня нет, её нигде нет, в природе, вообще, в принципе. Есть как есть, бабуля. Зато теперь я не завишу от денег, теперь они зависят от меня. Зачем ты меня искала?
ГОЛУБЕВА. Приходил инспектор уголовного розыска лейтенант Котик.
ДИНА. А, Никита… И что?
ГОЛУБЕВА. Сказал, что не даст покоя, если я не скажу, где тебя найти.
ДИНА. И какое впечатление у тебя сложилось от него?
ГОЛУБЕВА. Абсурдное. Мне показалось, он тебя ищет не для того, чтобы арестовать и посадить. Я уверена, он тебя любит.
ДИНА. Отлично. Я его должница, так и так намеревалась найти и рассчитаться. Теперь проще. Заодно проверю, любовь ли это, или полицейский сыск. Позвонишь ему, ладно? Назовёшь адрес и время нашей с ним встречи. Пока не знаю где. Подберу, позвоню. А сейчас мне надо идти, время вышло, муж приказал.
ГОЛУБЕВА. Я хочу постоянно быть с тобой на связи.
ДИНА. Забудь. Иди домой. Спокойной ночи. Я тебя люблю.
ГОЛУБЕВА. Но Филиппа Бессонова ты не любишь, я же вижу, его любить нельзя.
ДИНА. Он мой муж, и – баста. Будь здорова. (Уходит.)
ГОЛУБЕВА. Бес – чистый бес. Развели бесовщину, распустили людей. Когда же будет положен предел этой проклятой демократии! Раньше Россию называли Жандармом Европы, что возможно было прежде всего благодаря жёсткому порядку внутри страны. Верните нам этого жандарма, и чёрт с ней, с Европой, подождёт, наведите порядок в стране, сделайте нам нашу жизнь, чтоб как положено. Когда не поднимают руку на учителей, когда ценят врачей, когда уважают стариков и детей, когда помнят и любят историю, традиции. Когда государство превыше всего! Тогда исчезнет бесовщина и воцарится правильное человеческое счастье. Всё устроить надо правильно. Это же просто… «Для меня так это ясно, как простая гамма».

СЦЕНА 9. Двор многоэтажного жилого дома. На скамье у подъезда сидят Никита и Алексей, выпивают.

НИКИТА. Не знаю, может, и хорошо тебе будет в Следственном Комитете. По мне так, лично, в полиции всё путём.
АЛЕКСЕЙ. Да достал этот маринад на побегушках, два года в дознавателях. Всё, граждане, я теперь следователь, лейтенант юстиции Лешукин, блин, не какой-то вам там Алексейчик, но Алексей Лукьянович.
НИКИТА. Лишь бы наша спайка с тобой не распалась. Вечный твой должник, что с Кармен меня прикрыл.
АЛЕКСЕЙ. Забудь, проехали. Детская дружба крепче маразма, потому что крепчать дальше некуда.
НИКИТА. Да, брат, мы с тобой, между собой гражданской войны не допустим, а народ пусть себе, как хочет, разберёмся.
АЛЕКСЕЙ. Какая гражданская война, Никитос, окстись. Где ты её видишь?
НИКИТА. Ну, все говорят, типа натравливают россиян друг на друга…
АЛЕКСЕЙ. Если что и было, а так-то было, конечно, так всё рано больше на словах. Вот, в чём разница между следаком и опером: в умении анализировать.
НИКИТА. На фига он мне нужен, этот анализ, меня ноги кормят.
АЛЕКСЕЙ. У нас теперь великий вождь, наконец, повезло. Правоохранительный кормилец! Считай, после отмены крепостного права, это с одна тысяча восемьсот шестьдесят первого года, россияне только и делали, что ненавидели друг друга, завидовали, подставляли, сдавали, грызли брат брата, сын отца. А теперь – всё, хозяин земли русской взял и упразднил междоусобицу. Вон, какое единение кругом, со всем миром в контрах, зато друг с дружкой – мир и согласие. Нет у нас гражданской войны: де-юре – за отсутствием события преступления, де-факто – за отсутствием народа.
НИКИТА. Чего?
АЛЕКСЕЙ. Народ умер, нет его. Он убит самим народом. Исторический суицид. Остались какие-то люди, вот мы, например. Да и то, скорее, похоронная команда.
НИКИТА. Я – не мародёр.
АЛЕКСЕЙ. И я. И никто. Почти. За исключением олигархов. А чего мародёрствовать, когда всё есть, всего в избытке. А когда всего много, тогда ничего нет. Без работы? Значит, ленив. Голодаешь? Значит, бездельник. Без порток? Значит, тунеядец. Без кола и двора? Сам дурак.
НИКИТА. Ну, вот зачем ты на исторический ещё пошёл, мало тебе юрфака было? Нагородил в мозгах лабиринт, попробуй выберись, не зря высшее образование вышкой называют, как расстрел, только на расстрел мораторий, а мозги законом на закроешь. Как вспомню экзамен по долбаной философии, хочется застрелиться. (Выхватив нож, манипулирует.) Или лучше пописать какого-нибудь нехорошего человека.
АЛЕКСЕЙ. Ну-ка, ну-ка, дай-ка заценить. (Принимает нож Никиты.) Ишь, какое пёрышко надыбал… (Манипулирует ножом.)
НИКИТА. Места надо знать. Мастер, мне до тебя никогда не дорасти.
АЛЕКСЕЙ (возвращает нож). На, и никому не доверяй, истинный писака личное перо никому трогать не даёт. Перо, как жена, а не шлюха и даже не любовница, хочешь уважения и покорности, храни от сглаза. Брось, Никитос, нет ничего проще философии. С одним только надо определиться: или ты любишь мудрость, или ты с любовью мудришь. 
НИКИТА. Всё, хорош городить, не хочу понимать твоего огорода, просто сидим, просто выпиваем.
АЛЕКСЕЙ. Не, с меня хватит. Ты – в отпуске, а мне с утра на пост заступать. Бывай, брат, поковыляю домой. Ещё знаешь, что хорошо?
НИКИТА. Ну?
АЛЕКСЕЙ. Мы с тобой теперь служим в разных органах и уже никогда, даже случайно, не подставим друг друга. И поддержим. Ферштейн?
НИКИТА. Яволь, сэр. Давай, провожу.
АЛЕКСЕЙ. Даже не мечтай, ментяра, я никогда не окажусь конвоированным.
НИКИТА. Я тебе не конвойный.
АЛЕКСЕЙ. И я не подследственный. Я – следователь! Чем горжусь и чем сдохну. В лучшем случае, выйду на пенсию и стану жить долго и нудно, назло похоронщикам. Сам доставлю себя в лучшем виде. Бывай. (Отходит.)
НИКИТА. Договорится ведь, Лёха… вот язык… сдадут, повяжут и отправят. И как ты тут поможешь… никак.
АЛЕКСЕЙ (возвращается). Да, кстати. По внутрислужебным слухам, на днях ОПГ Беса будут брать с поличным. И сделаем это мы, Следственный Комитет. Так что, у меня будет возможность отомстить этой шалаве Кармен за то, что она нас едва не рассорила. Ну, и за твои помятые мужские достоинства.
НИКИТА. Она на дела тоже ходит?
АЛЕКСЕЙ. Ещё бы, любит экстрим. Получит! Всё. (Уходит.)
НИКИТА. Бывай.

Из-за кустарника выходит Голубева.

ГОЛУБЕВА. Господин Котик?
НИКИТА. Да… А, Олимпиада Степановна! Позвонили бы, я же давал вам мой номер... Стоп. А как вы меня нашли?
ГОЛУБЕВА. По месту проживания.
НИКИТА. Это же секретная информация.
ГОЛУБЕВА. Не знаю, как где, но в нашем Сыктывкаре секреты долго не живут. Меня прислала внучка.
НИКИТА. Дина!
ГОЛУБЕВА. Спасибо. Я так рада, что вы назвали её по имени, а не этой мерзкой кличкой.
НИКИТА. Когда?
ГОЛУБЕВА. Лучше прямо сейчас.
НИКИТА. Я готов!
ГОЛУБЕВА. А вы не пьяны?
НИКИТА. Да что вы, мне много надо, но я много не хочу.
ГОЛУБЕВА. А ваш друг, похоже, изрядно под мухой.
НИКИТА. Дина хотела увидеться и с ним тоже?
ГОЛУБЕВА. Вы ещё и с юмором. Идём.
НИКИТА. Куда?
ГОЛУБЕВА. За мной.


Действие 2

СЦЕНА 10. Гостиничный номер. Голубева вводит Никиту, с повязкой на глазах.

ГОЛУБЕВА. Пришли. Дайте-ка, сниму повязку. Ждите. (Уходит.)

Из-за портьеры выходит Дина.

ДИНА (зажав ладонями голову Никиты). Я здесь.
НИКИТА. Дина…
ДИНА. Тсс… я – твоя.
НИКИТА. Ты…
ДИНА. Дай руку.
НИКИТА. Где мы…
ДИНА. Идём со мной… Тут наш дом, мой и твой. Тут наше ложе. Моё и твоё. Ты радость моя… я твоя… Уйдём… задёрнем полог и уйдём. Вдвоём. Вдвоём… (Возводит Никиту на кровать.)

Падает полог, скрывая Дину и Никиту.
Из-под полога выбирается Косухин, за ним – Лариса.

КОСУХИН. Умираю.
ЛАРИСА. Потерпи ещё чуток, потом вместе оттухнем.
КОСУХИН. А, так я уже умер и тухну? Запах моего тления тебя не бесит?
ЛАРИСА. Чего-чего?
КОСУХИН. Две недели дней и ночей сплошного удовольствия – перебор.
ЛАРИСА. Перебор? Ты что, со мной играешь?
КОСУХИН. Я с тобой? Помилуй бог, ты – со мной.
ЛАРИСА. У меня с тобой серьёзно.
КОСУХИН. Мне ли не знать, у меня вся шкура стёрлась.
ЛАРИСА. Хорош трепаться, Илья Андреевич.
КОСУХИН. Да Илюха – я, Илюха.
ЛАРИСА. Косухин, я решила выйти за тебя замуж.
КОСУХИН. Верное лечение с сомнительным диагнозом.
ЛАРИСА (бьёт Косухина по печени). А так?
КОСУХИН. Ааа! Ты что! Зачем… по печени опять…
ЛАРИСА. Просила же, поговорим серьёзно.
КОСУХИН. О чём…
ЛАРИСА. О нашей свадьбе.
КОСУХИН. Ты спятила, что ли! Какая свадьба? Кто ты, а кто я…
ЛАРИСА. Правда? Нет, мы с тобой разные только навскидку, а друг другу не подходим только на первый взгляд. Вот ведь подошли же и нам хорошо.
КОСУХИН. Лариса, прекрати. Хочешь со мной жить, - пожалуйста, я не возражаю, но как цивилизованные люди, - без формальностей, на доверии, при полной свободе от обязательств.
ЛАРИСА. Как печень?
КОСУХИН. Больно.
ЛАРИСА. А голова?
КОСУХИН. Нормально…
ЛАРИСА. Правильно, это потому она не болит, что я по ней ещё не стучала.
КОСУХИН. Что происходит?
ЛАРИСА. Сватовство. По-взрослому, фактически. Я смотрела у тебя в паспорте, там ты холостой. Верка в ЗАГСе пробила по своим каналам, подтвердила, что у тебя чисто. Послезавтра у нас с тобой регистрация. Не хотела тебя загружать, сама заявление отнесла с обоими паспортами. Перед официальной церемонией тебе надо будет заодно подписать и заявление на регистрацию брака.
КОСУХИН. Фантасмагория… Гоголь, Кафка!
ЛАРИСА. Да? А Верка, когда расчухала ситуацию, назвала Зощенко. Она на библиотекаря училась.
КОСУХИН. Лара…
ЛАРИСА. Лариса – я. Лара – это не ко мне, запомни.
КОСУХИН. Надеюсь, ты вот всё, что сказала, сочинила, да? Для веселья?
ЛАРИСА. Когда ты уже сочинишь окончательно свой сценарий? Я уже договорилась в кульке, с преподавателями, буду брать уроки. Вернее, учить танец Кармен.
КОСУХИН. Что-что-что…
ЛАРИСА. Ты сказал, что сам будешь режиссёром и продюсером фильма, значит, главная роль моя. Я же твоя жена.
КОСУХИН. Этого не будет.
ЛАРИСА. Я установила в твоём номере видеоаппаратуру. Если ты не женишься на мне, пойдёшь под суд за изнасилование плюс принуждение, что ли, к сожительству, или как-то так. Дружбан Филька записал мне все статьи по пунктам, на которые можно сослаться при составлении заявления. Штук пять там. Ну, ты, Илюха, всё уразумел?
КОСУХИН. Это насилие.
ЛАРИСА. Не парься, видеонаблюдение я уже сняла.
КОСУХИН. Оставь меня. Уйди. Я не могу тебя видеть.
ЛАРИСА. Не груби. Я-то же могу. Мы теперь с тобой до самой регистрации не расстанемся. Дальнейшее семейное наше проживание я тоже продумала. Одно меня мучит, у Динки кожа гладкая, а у меня в шрамах…
КОСУХИН. Тоже мне проблема.
ЛАРИСА. Ты сможешь снять, как надо?
КОСУХИН. Хорошо, будь здесь. Но не подходи, оставь в покое, ради бога.
ЛАРИСА. Я неверующая, мне нечего ради бога стараться. Не оставлю я тебя в покое, потому что люблю, обожаю тебя и хочу…
КОСУХИН. Я не хочу.
ЛАРИСА. Хочешь, просто ещё не в курсе.
КОСУХИН. Не могу я…
ЛАРИСА. Главное, что могу я, остальное приложится. Иди сюда.
КОСУХИН. Не тащи ты меня никуда…
ЛАРИСА. Не беспокойся, я сама.
КОСУХИН. Палач.
ЛАРИСА. Любимый, сопротивление бессмысленно.
КОСУХИН. Я тебя не люблю.
ЛАРИСА. Полюбишь. Стерпится – слюбится, и кино снимется. (Утаскивает Косухина за полог.)

Из-за полога выходит Дина, за ней - Никита.

ДИНА. Лежи-лежи, не вставай.
НИКИТА. Когда ты придёшь?
ДИНА. Наше время вышло.
НИКИТА. Нет!
ДИНА. Трое суток со мной, такого подарка не получал ни один мужчина.
НИКИТА. Я один у тебя, один и – баста.
ДИНА. Никитушка, что ни говори, а мы с тобой теперь повязаны, и нашими ночами, и моим побегом. Я ведь могу и впредь обращаться к тебе за советом и помощью?
НИКИТА. Что ты имеешь ввиду…
ДИНА. То самое, лейтенант полиции Котик, то самое.
НИКИТА. Оборотня в погонах хочешь из меня сделать?
ДИНА. Дебильное выражение: оборотень в погонах. Фу, как безграмотно и пошло.
НИКИТА. Как ни назови.
ДИНА. Верно. Как ни назови, а человеческая дружба превыше всего, тем паче, когда она приносит реальный доход для цивилизованного проживания. Провожать не надо и поцелуй на прощание не проси…
НИКИТА. Я не буду работать на Беса.
ДИНА. Да бог с ним, с Бесом, я же предлагаю помогать в трудных ситуациях мне. Лично мне, - Кармен.
НИКИТА. Ты – не Кармен, ты – Дина Голубева. И я сделаю всё, чтобы ты избавилась от криминала в своей жизни…
ДИНА. Избавиться от криминала в России – это как, вообще не жить?
НИКИТА. Перестань. Я про честь и достоинство. И про любовь.
ДИНА. Честь и достоинство – понятно. Любовь – тоже. Но поврозь или попеременно. Но никак не вместе. Мне пора, милый. Я найду тебя, когда прижмёт.
НИКИТА. Нет.
ДИНА. Не станем спорить из-за пустяков.
НИКИТА. Это не пустяк!
ДИНА. Согласна. Когда прижмёт, тогда и решишь для себя, на чьей ты стороне.
НИКИТА. Я никогда не буду на стороне криминала.
ДИНА. Ты – опер, то есть криминалист, ты без криминала никто. Так что, ты уже по определению на его стороне.
НИКИТА. Перестань хватать меня за язык. Да, ты образованнее меня, но у меня есть свои принципы, свои жизненные установки…
ДИНА. Без проблем, Никита. Я же не настаиваю. Я просто попрошу тебя о чём-либо, когда прижмёт, а ты сам решишь, как поступить. Если поступишь правильно, то можешь потом ещё раз прижать и меня. Прощай. (Уходит.)
НИКИТА. Дина! Проклятая баба. Чёрт дёрнул связаться с Кармен. Да ладно, всё спокойно, Котик, ты мужик, ты справишься. Отнесись как к приключению. Получил несказанное удовольствие и – вся любовь. А теперь спать, спать, долго-долго… никаких сил не оставила, ведьма. Несказанное… счастье моё. (Скрывается за пологом.)

Входит Дина.

ДИНА. Чёрт с ней, с жизнью. Хочу ещё любви. Ещё ночь. Дай мне её, Никита, дай. (Скрывается за пологом.)
КОСУХИН (выбирается из-под полога). Задыхаюсь! Умираю… дайте мне воздуха, свежего… вон отсюда, вон. (Убегает.)
ЛАРИСА (выбирается из-под полога).  Илюха… ты где, Илья? Сбежал? Хо-хо, все транспортные артерии моего родного Сыктывкара перекрыты, Илья Андреевич, поверь, тебе от меня не убежать. Наивный. (Убегает.)
НИКИТА (выходит из-за полога). Прости, Дина, у нас объявлена боевая тревога, я должен бежать, - время. Помни, ты – моё счастье… Счастье моё! (Убегает.)

СЦЕНА 11. Голубева идёт к дому. Ей преграждает путь Никита.

НИКИТА. Олимпиада Степановна.
ГОЛУБЕВА. Что за вздорная манера у вашего поколения появляться, как чёрт из табакерки.
НИКИТА. Олимпиада Степановна, я всё о том же.
ГОЛУБЕВА. Товарищ оперуполномоченный, вы хоть понимаете, чего вы от меня требуете? Ровно того, чего я должна требовать от вас.
НИКИТА. Я не требую, я прошу, и я здесь не как оперативник, а чисто по личному вопросу. Понимаю, я уже привык, что мало, кто доверяет полиции. Отчасти это, может быть, и верно, хотя в целом у нас работают люди честные, преданные государству…
ГОЛУБЕВА. А людям? Преданные людям полицейские встречаются?
НИКИТА. Чёрт возьми, Олимпиада Степановна, я не занимаюсь опросами и умозаключениями, а преступников я ловлю в рабочее время. Не за тем я здесь! Помогите, умоляю, я весь извёлся. Мне только увидеть её, поговорить немного… Для меня ваша Дина… моя Дина… Вы – учительница, как говорится, инженер человеческих душ, кто, как не вы может понять меня. Вы – её бабушка, в конце концов! Вы не можете не желать счастья внучке, единственной вашей близкой родственнице на всё свете.
ГОЛУБЕВА. Почему это единственная? Что это вы меня выставляете как ущербной какой-то, может, у меня ещё есть внуки.
НИКИТА. У вас были дети, кроме отца Дины?
ГОЛУБЕВА. А хрен меня знает, молодой человек. Может быть. Родильный период, он когда был-то… всего не упомнишь. А вдруг были, да я не заметила.
НИКИТА. Зачем вы так со мной…
ГОЛУБЕВА. Я же говорила вам неоднократно, Дина не живёт со мной уже два года. Где она и род её занятий мне не известен. Присылает открытки из разных городов России, Европы и мира.
НИКИТА. Вы же отводили меня к ней тогда, в первый раз. Зачем ваньку валять.
ГОЛУБЕВА. У вас в полиции просто все с ума посходили в связи с шайкой Беса и его подружки. Уверяю вас, товарищ лейтенант, между той Кармен и моей внучкой общего один лишь танец в рекламном ролике.
НИКИТА. Старая псина, ты кому мозги кусаешь, мне, оперу Котику? (Приставляет к горлу Голубевой нож.) Я тебя на ленточки порежу и развешу на школьном дворе, чтоб все - и взрослые, и дети, знали и помнили, с полицией шутить нельзя.
ГОЛУБЕВА. Она сейчас… «Тет-а-тет».
НИКИТА. Тет-а-тет? С кем?
ГОЛУБЕВА. Да не с кем, а где. «Тет-а-тет» - ресторан.
НИКИТА. Ах, да. Понятно. Но не смей её предупреждать, я в гневе дикий.
ГОЛУБЕВА. Мне страшно, Котик.
НИКИТА. Всяко бывает. Страх – это хорошо. Без страха проживать нельзя, чтоб сто раз подумали, прежде, чем сделали хотя бы один шаг. Спасибо. (Уходит.)
ГОЛУБЕВА. Я тоже. Тоже её люблю. Только почему же никто не любит меня. Бандиты бьют, полиция угрожает. За что. Почему никто не любит стариков, не уважает старость. Ведь всю нашу жизнь мы отдали вам, дети. Унижения, оскорбления – вот, что мы получаем за жизнь, что мы построили для вас. Как страшно жить… Но ничего, ничего. Мы знаем, что делать. Мы все, как один, придём на избирательные участки и проголосуем за ту жизнь, какую считаем правильной. Потому что мы мудрее и опытнее. Потому что мы знаем, как надо. И будете вы жить так, как решим мы, старая гвардия отечества. Мы вас научим свободу любить.

СЦЕНА 12. День. Зал небольшого ресторана с эстрадой. Ненавязчивая музыка. За столиком сидит Косухин, выпивает. Включается музыка «Кармен-сюиты».

КОСУХИН. Надо же? Как будто мои думы подслушали. Кармен-сюита…

На подиум выходит Дина, исполняет Кармен и, в танце, присаживается за столик Косухина.

ДИНА. Добрый вечер, господин режиссёр.
КОСУХИН. Дина… какая встреча.
ДИНА. Вспомнили.
КОСУХИН. Не забывал. Вас не забыть. Ваш танец потрясающ. Только странная одежда, зачем вы закрываете тело? Оно же у вас такое выразительное, а кожа просто чудо человечьей упаковки…
ДИНА. И я вас не забыла.
КОСУХИН. А вы здесь работаете?
ДИНА. Днём прихожу, разминаюсь для поддержания формы.
КОСУХИН. А сейчас день? Ну, да! Сценарий сочиняю, периодически улетаю…
ДИНА. Полагали, что после клипа за меня ухватится Большой с Мариинкой?
КОСУХИН. Да что вы, мой клип был и не клип даже в прямом значении, а рекламный ролик нового кирпичного завода. Вы же знаете, я и не скрывал. Другое дело, что результат получился на уровне искусства. Впрочем, мне свойственны подобные прорывы. Я ведь теперь полностью перешёл в игровое кино. Вы, конечно, видели такие мои фильмы, как, скажем, «Муки любви».
ДИНА. Какими судьбами в наших краях?
КОСУХИН. Встречаюсь с инвестором будущего проекта.
ДИНА. В Сыктывкаре ещё остались толстосумы, способные спонсировать кино?
КОСУХИН. Не знаю, может быть. Мой инвестор не местный, он живёт где-то севернее, нефтянее, что ли. Как мне объяснили, в его город мне пришлось бы лететь ещё два часа, с пересадкой, а погода всё ещё влияет на транспортные перевозки. У моего контрагента, к счастью, в вашем городе оказались дела, и мне не пришлось лететь к чёрту на кулички.
ДИНА. Остановились в «Облоге»?
КОСУХИН. Что это?
ДИНА. Наш лучший отель.
КОСУХИН. Нет, меня поселили в замечательном частной закрытой гостинице на окраине, среди леса. Красота.
ДИНА. Называется «Парма».
КОСУХИН. Да, почему-то имени итальянского города.
ДИНА. Всё проще, Илья Андреевич, «парма» на местном, коренном языке коми переводится как лес. Конечно, не столь узко, но к чему вам сейчас такие тонкости. Впрочем, если хотите я устрою вам экскурсию по моему родному краю. С экзотикой.
КОСУХИН. Я вырвался из Москвы на несколько дней…
ДИНА. Рыбалка, охота, горы, тундра – всё к нашим, с вами, ногам.
КОСУХИН. К нашим?
ДИНА. Мы можем путешествовать вдвоём, без помех и свидетелей.
КОСУХИН. Так-то бы, конечно, да.
ДИНА. Милый мой Илья Андреевич, три года назад я была другой, у меня были другие представления о жизни, о судьбе. После показа клипа я ещё год прожила в ожидании чуда, которое вот-вот постучит в дверь или выйдет из-за поворота. А два года назад меня отрезвили. Соседка избила, встретив на улице. Из зависти к моей Кармен. К нашей, с вами, Кармен. И я в одночасье повзрослела. Впрочем, мы можем с вами обо всё поговорить во время путешествия. А можем и не говорить. Будем молча наслаждаться удивительными природными богатствами моего края... и скромными достоинствами природы друг друга. Вы, надеюсь, в состоянии обеспечить вашу спутницу добрым и уважительным отношением к её нынешней кротости и покорности?
КОСУХИН. Дина, ты себе не представляешь, как часто я вспоминал тебя…
ДИНА. Я теперь не Дина, Илья, меня называют Кармен с Кирпичного Завода. Ты не просто самый яркий и мужественный человек моей юности, но и крёстный папа.

В зал входит Никита.

КОСУХИН. Кармен с Кирпичного Завода… Как интересно. Ну, конечно! Господи ты Боже мой, какая же интересная вещь может сложится… кино!
ДИНА. Меня больше впечатляет название «Танец над пропастью».
КОСУХИН. Как наш клип?
ДИНА. Как моя судьба.
КОСУХИН. Возможно двойное название. Вслушайся, девочка моя: «Кармен с Кирпичного Завода или Танец над пропастью». С ума сойти.
ДИНА. «О, сколько нам открытий чудных готовит…»
КОСУХИН. «… просвещенья дух».
ДИНА. Причём здесь просвещенье, Илюха, наша поездка вдвоём…
НИКИТА. И куда ж ты зазываешь неопытного мужчину, Кармен? В поездку куда – в полицию с заявлением об ограблении или сразу на тот свет? (Вынимает наручники.)
ДИНА. Котик. Что такое – наручники? Даже не думай. (Вскакивает в оборонительную стойку.)
НИКИТА. Гражданка Голубева, вы задержаны по подозрению в приготовлении к убийству. Мужчина, я – сотрудник уголовного розыска, не вмешивайтесь.
ДИНА. Врёшь, не возьмёшь.
НИКИТА. Драться со мной собралась? Ну-ну, давай.

Дина и Никита кружат друг вокруг друга. Дина наносит удары руками и ногами, Никита отбивает.

ДИНА. Зашибу.
НИКИТА. Не такие грозили.
ДИНА. Ну, держись. (Сбрасывает накидку, обнажив тело в шрамах.)
НИКИТА. Кто тебя так исполосовал…
КОСУХИН. Вот, почему она закрывает тело, оно же всё в шрамах… но всё равно она прекрасна...

Дина обходит Никиту, захватывает его горло, но Никита освобождается.

НИКИТА (застегивает наручники на запястье Дины и на барной стойке). Жаль, второй пары нет, а-то приковал бы тебе и ноги.
ДИНА. Сними браслеты, урод.
НИКИТА. Гражданин, вы желаете сделать заявление?
КОСУХИН. Нет. Но мне хотелось бы удостовериться, что вы полицейский.
НИКИТА (предъявляет удостоверение). Пожалуйста. Будем писать заявление?
КОСУХИН. Но у меня нет претензий к Дине, она, я уверен, не хотела сделать мне ничего дурного.
НИКИТА. Или вы сейчас же уходите, или я вынужден буду вызвать оперативно-следственную группу со всеми вытекающими последствиями для неё и для вас. В противном случае, я ограничусь беседой с данной гражданкой, входящей в организованную преступную группировку рецидивиста Беса.
КОСУХИН. Я ухожу. Дина, я уверен, что всё обойдётся. Да. (Уходит.)
ДИНА. И ушёл ведь… мужчина. Зачем ты его спас? Ты же с ним незнаком.
НИКИТА. Служба моя такая, оперская, - спасать и отводить беду.
ДИНА. Чёрт, как же ты хорош, Котик, налюбоваться не могу.
НИКИТА. Почему избегала?
ДИНА. Не тебя, милый, поводка.
НИКИТА. Ты не собака, я не кинолог.
ДИНА. Тогда что это на моём запястье. Уж не ювелирное ли украшение ты мне подарил, а я, дура слепошарая, решила, что это наручники.
НИКИТА. Что за шрамы?
ДИНА. Издержки профессии.
НИКИТА. Дина, пожалуйста, ты не закоренелый преступник, ты даже ни разу не сидела, - завязывай. Выходи за меня замуж, мы будем счастливы. Уедем отсюда, построим дом, разобьём сад…
ДИНА. Детский сад? Или фруктовый? И огород заведём с домашним скотом?
НИКИТА. Да.
ДИНА. Хорошо. Я подумаю.
НИКИТА. Правда?
ДИНА. Да. Надо только встретиться и всё оговорить.
НИКИТА. Поверить не могу…
ДИНА. Зря. Ты единственный мужчина, с которым я готова хоть на край света, хоть за край. Мог бы и не трудиться, я всё одно запланировала нашу встречу на ближайшие дни.
НИКИТА. Я вхожу в твои планы…
ДИНА. Бес в каталажке. Твой лучший друг, Алексей Лешукин, работает в следственной бригаде по его делу.
НИКИТА. Я в курсе.
ДИНА. Ну, так ты ферштейн?
НИКИТА. Что?
ДИНА. Беса надо освободить.
НИКИТА. Что?
ДИНА. Организовать побег.
НИКИТА. Что?
ДИНА. Я сказала, ты слышал.
НИКИТА. Ты в уме?
ДИНА. Главное в этом деле, не мой ум, а твой.
НИКИТА. Сумасшедшая баба… стоит в наручниках и командует своим тюремщиком…
ДИНА. Если ты мужчина, если любишь меня, мы сделаем это под твоим руководством. Тем более, если хочешь создать со мной семью.
НИКИТА. Слов нет.
ДИНА. Отстегни наручники, уже больно терпеть.
НИКИТА. Конечно, прости. (Отстёгивает наручники.) Ты свободна.
ДИНА. Естественно. Я всегда это знала. Постой. Столько дней ждала нашей встречи, мечтала о нашей ночи… поцелуемся…
НИКИТА. Любимая.

Поцелуй Дины и Никиты.

ДИНА. Всё… всё.
НИКИТА. Дина, нам надо встретиться по-другому как-то, по-человечески. Поговорить на самом полном полнейшем серьёзе…
ДИНА. Хорошо. Да, и ещё. (Бьёт Никиту в пах.)
НИКИТА. Ааа!!! Больно…
ДИНА. Это тебе за наручники.
НИКИТА. Зачем же в пах!
ДИНА. За нашу несостоявшуюся ночь. Если бы ты знал, как я о ней мечтала, как хотела тебя, нас вдвоём. Реши, Никитушка, кто на свете всех милее: я или прочие пустяки, типа собачьей работы и мальчишеской дружбы. Ты же мужчина. Самое простое – побег во время следственного эксперимента. Я по телевизору видела. Но ты же профессионал, лучше знаешь, как освободить Беса. Людей будет, сколько надо. Чем быстрее сделаем это, тем раньше обсудим наша будущее. Дерзай. (Уходит.)
НИКИТА. Зачем же про меж ног-то… там же дети…

СЦЕНА 13. Гостиничный номер. Лариса моет пол. Входит Косухин.

КОСУХИН. Привет.
ЛАРИСА. Я сегодня последний день работаю. Ты, когда исчез, я вспомнила, как попала сюда. Хотела устроиться жуликом, а меня сюда пристроили, чтобы мечта исполнилась, выйти замуж за кинорежиссёра.
КОСУХИН. Вышла же. Или ты по знакомству уже и развод оформила?
ЛАРИСА. Завтра хотела заняться.
КОСУХИН. Зачем
ЛАРИСА. Муж сбежал. Вообще-то, я закончила уборку, заселяйтесь.
КОСУХИН. Я не заселяюсь.
ЛАРИСА. Как хотите.
КОСУХИН. Я кончил сценарий, его утвердили.
ЛАРИСА. Как, я же так и не рассказала, как Динка умерла.
КОСУХИН. Никита и Кармен сами решили, как им быть. А меня просто поставили в известность.
ЛАРИСА. Ты же не знал их.
КОСУХИН. Через месяц запускаемся.
ЛАРИСА. Куда?
КОСУХИН. Фильм про нашу Кармен запускается в производство. Он называется: «По кличке Кармен».
ЛАРИСА. А. Ладно. Посмотрим.
КОСУХИН. Да, так вышло, что тело Кармен, как и у тебя, в шрамах. Тебя даже не придётся прикрывать.
ЛАРИСА. И что?
КОСУХИН. Я люблю тебя.
ЛАРИСА. Что? Сейчас, я что-то не того. Да нет… Правда?
КОСУХИН. Да.
ЛАРИСА. Что, и жить со мной будешь?
КОСУХИН. Естественно.
ЛАРИСА. Что, в Москве?
КОСУХИН. В основном, да. Хотя чаще в экспедициях, на съёмках.
ЛАРИСА. А я где?
КОСУХИН. Со мной. Везде и всюду. В главной роли.
ЛАРИСА. Со мной – вот с такой, как я?
КОСУХИН. Иди ко мне, не сопротивляйся. Только, пожалуйста, не бей по печени. (Подхватывает Ларису на руки.)
ЛАРИСА. Родименький… не тяжело?
КОСУХИН. Самая прекрасная ноша за всю мою жизнь.
ЛАРИСА. Дурак ты, Косухин, не бери меня, я же дура.
КОСУХИН. Два дурака в семье на двоих – не соскучимся.
ЛАРИСА. Пусти.
КОСУХИН. Что?
ЛАРИСА. Поставь на пол.
КОСУХИН. Нет.
ЛАРИСА. Лучше поставь, не-то врежу.
КОСУХИН. Только не это. (Отпускает Ларису.)
ЛАРИСА. Я не могу с тобой жить. Жена я хорошая буду, правда. Любить тебя стану до самого твоего гроба, тоже правда. Но в кино я сниматься не буду.
КОСУХИН. Почему?
ЛАРИСА. Не хочу, передумала. Насмотрелась на жизнь этих звёзд несчастных. Всё время тебя папарацци преследуют, потом пластически операции делать. Нет. Мне нужен муж. Нужны дети. Я лучше всю жизнь уборкой проработаю. Или вон, горничной. Не сердись, Илюша. Мы такие разные, хоть и влюблённые. Тем более, что я тебе всё равно не верю, в смысле любви ко мне. Ну, не мог ты меня, такую, полюбить, ну, никак! Что ты меня за дуру-то беспросветную держишь…
КОСУХИН. Лариса, я приехал за женой, которую люблю. Веришь, не веришь, но я-то вот он, тут. Да?
ЛАРИСА. Да.
КОСУХИН. Не хочешь сниматься в кино, не надо. Но просто моей женой-то ты можешь быть?
ЛАРИСА. Могу. Наверно… ну, да, могу. Точно могу. А как же с кино, кто сыграет?
КОСУХИН. Ну, подыщем кого-никого.
ЛАРИСА. Как я?
КОСУХИН. Таких, как ты, не бывает. Что-нибудь другое. Да бог с ним, с кино, с Кармен, с Сыктывкаром. Лариса, жёнушка моя, здравствуй
ЛАРИСА. Ты правда тут… Илья, возьми меня обратно на руки, а?
КОСУХИН. Забирайся. (Подхватывает на руки). Едем вечерней лошадью.
ЛАРИСА. Лошадью классно, да долго, может, лучше самолётом?
КОСУХИН. Не возражаю.
ЛАРИСА. Как я хочу в Москву! Я дура полная, да? Ой, да неси же уже меня, неси.

СЦЕНА 14. Вечер. Парковая скамья на берегу. Никита манипулирует ножом.

НИКИТА. Будь я проклят… сучья любовь. Перо не слушается вообще! К чёрту, уходим, ненавижу этот парк, змеюшник. Уходим!

Входит Алексей.

АЛЕКСЕЙ. Да нет, Никитос, нам сегодня здесь придётся задержаться. Если ты, конечно, не возражаешь.
НИКИТА. Лёха? Ты откуда?
АЛЕКСЕЙ. Тебя искал.
НИКИТА. Пасёшь, что ли?
АЛЕКСЕЙ. Да нет, но порешать кое-что надо.
НИКИТА. Что-то тон у тебя какой-то подковыристый? Какие-то ко мне претензии?
АЛЕКСЕЙ. Пойдём, здесь камеры наблюдения.
НИКИТА. Они без микрофонов.
АЛЕКСЕЙ. Захотят, прочтут по губам.
НИКИТА. А мы не будем шлёпать губами на камеру.
АЛЕКСЕЙ. Ладно. После побега Беса, меня отстранили от работы. По всему, я его прошляпил, я же проводил тот чёртов следственный эксперимент, откуда он подорвался. Все эти дни я рыл землю носом, бил копытом, и вот. Сегодня есть возможность взять его, здесь, на посёлке. Шеф принял к сведению и не возражает. Официального задержания быть не может, моя информация не проверена и не подтверждена, ну, и сам я без полномочий. А взять надо мне и только мне. Понимаешь?
НИКИТА. С радостью помогу, командуй.
АЛЕКСЕЙ. Идём за мной.
НИКИТА. А всё же, что за тон? Алёша, мы с тобой слишком хорошо знаем друг друга, не финти.
АЛЕКСЕЙ. Я не знал. Что сегодня надо брать эту мразь, но встретиться с тобой собирался по любому. Мне письмишко подкинули в почтовый ящик. Бдительный гражданин сообщает, что это ты организовал и осуществил побег Беса. Что скажешь?
НИКИТА. А ты?
АЛЕКСЕЙ. Зачем же следователю доверять анонимкам. С другой стороны, если так, то подбить тебя на такое могла только страсть. А страсть у тебя одна – Кармен.
НИКИТА. Дина.
АЛЕКСЕЙ. Если она тебя попросила, ты не мог ей отказать. А раз сделал, значит, освободился. Охранять и защищать преступника после побега, ты, я думаю, не обещал. Слишком это унизительно даже ради страсти.
НИКИТА. Любовь.
АЛЕКСЕЙ. Любовь никому не помеха. Влюблённые никому, кроме себя, плохо не сделают, и хорошо тоже. Потому что для них никого на свете больше нет. Как бы ни было, я подумал, что поговорить, конечно, надо. В конце концов, мне ты ничего плохого не сделал.
НИКИТА. Я это сделал.
АЛЕКСЕЙ. Ясно. Важно, что больше доверия между нами быть не может.
НИКИТА. Ты же меня не сдашь, друг детства?
АЛЕКСЕЙ. В этот раз нет.
НИКИТА. А другого раза ждать опасно. (Всаживает нож в спину Алексея.)
АЛЕКСЕЙ. Брат… Ты меня… за что. (Умирает.)
НИКИТА. Было бы, за что, не зарезал бы, а казнил. Так, на всякий случай, философ, нет человека – нет проблемы, и больше безопасности. (Уходит.)

СЦЕНА 15. Поляна. Из лесу выходит Никита. Навстречу ему идёт Дина.

НИКИТА. Дина…
ДИНА. Как сам?
НИКИТА. Вот я.
ДИНА. Бес и Лешукин убили друг друга?
НИКИТА. Да.
ДИНА. Как просто.
НИКИТА. Как сама?
ДИНА. Теперь я вдовствующая королева, а также единоличная правительница Кирпичного Завода и прилегающих к нему окрестностей.
НИКИТА. Включая Сыктывкар?
ДИНА. Включая. И ещё несколько угодий, в виде прилегающих районов. Ты зарезал Беса, я знаю.
НИКИТА. Зачем звала?
ДИНА. Ты всегда так стремился со мной поговорить, вот я.
НИКИТА. За месяц на нарах мне страстно понравилось молчать.
ДИНА. И всё же приехал, даже не спросив почему встреча назначена в лесу.
НИКИТА. Подальше от глаз и ушей, а космическая связь здесь не работает.
ДИНА. Не только. Я люблю этот лес, он меня тоже. В детстве я заблудилась и он меня принял. Целую неделю плутала и ни разу не сделалось больно. Хочу умереть в этом лесу. Нет, не так. Умереть, конечно, умру, где умрётся, но похороненной хочу быть здесь. То есть, ты не испугался приехать в мой лес?
НИКИТА. Ты королева не для меня, а для всякой швали – жуликов, гопников, убийц и прочей преступной шелухи. Чего ж мне тебя бояться.
ДИНА. И кто я для тебя?
НИКИТА. Жена Беса – сама бесовка.
ДИНА. Вдовствующая королева. А знаешь, ты теперь тоже герой фольклора. У тебя теперь и погоняло есть: Никита Бесогон.
НИКИТА. Это что ещё за дрянь – «бесогон»?
ДИНА. Не знаешь прозвище своего святого небесного покровителя? Мученик, побивающий беса. Надо было тебе икону подвезти.
НИКИТА. Хорош гнать пургу, Голубева, на меня романтика не влияет.
ДИНА. А любовь? Любовь же романтика.
НИКИТА. О чём речь? Если о сотрудничестве, разговора не будет.
ДИНА. А если о нас?
НИКИТА. Ты меня не любишь.
ДИНА. А ты меня?
НИКИТА. Ты никого не любишь. Ты всех просто-напросто имеешь ввиду. Включая родную бабушку. Ты обыкновенная вольница. Таких миллионы. Но девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять человек смиряются, а ты нет. И чтобы накормить эту свою наглую непокорность, ты убиваешь души, судьбы, тела.
ДИНА. Вот это посидел человек за решёткой! Какие глубины человеческого бытия ему покорились. В библиотеку, что ли записался? Помнишь у Ломоносова: «Открылась бездна звезд полна; звездам числа нет, бездне дна».
НИКИТА. Прощай, Кармен.
ДИНА. Я для тебя Дина!
НИКИТА. Нет, ты для всех Кармен с Кирпичного. Бывай. Встретимся на каком-нибудь задержании, допросы, то да сё…
ДИНА. Никитушка… Я тосковала. Не надо мне никакого королевства, ничьих душ. Только ты.
НИКИТА. Нет.
ДИНА. Да. Ты побил моего мужа, взял меня в бою, теперь я – твой трофей.
НИКИТА. Чего-чего…
ДИНА. Ты мой муж. Можешь делать со мной, что хочешь. Можешь взять на руки, можешь втоптать в грязь. Можешь отвести под венец, можешь закопать в могилу. Я твоя.
НИКИТА. Дина… это правда? Ты не забыла?
ДИНА. Никитушка, мы мечтали о нас. И мы здесь. Между нами нет никого и ничего. Вот мы, друг для друга. Не уходи, не бросай меня… возьми… всю возьми до капли…
НИКИТА. Дина… радость моя… жена… Жена?
ДИНА. Да.
НИКИТА. Жена… я твой муж. Муж?
ДИНА. Да.
НИКИТА. Не я с тобой, ты со мной делай, что хочешь. Я так люблю тебя, так люблю… я твой.
ДИНА. Весь?
НИКИТА. До дна.
ДИНА. И я могу делать с тобой, что хочу?
НИКИТА. Всё.
ДИНА. И я сделаю. Но сначала ты признаешь во мне свою женщину, даму своего сердца, души и духа. 
НИКИТА. Да.
ДИНА. А королеву?
НИКИТА. Плутовка. Да.
ДИНА. Признаёшь?
НИКИТА. Да.
ДИНА. Встань передо мной на колено, я посвящу тебя в рыцари.
НИКИТА. Рыцарей много, я – один.
ДИНА. Ты больше, ты мой король. Но иерархия штука опасная, её ступени лучше пройти, чем проскочить. Для этого тебе не понадобится много времени, всего минуту-другую, но пройти надо, чтобы задобрить лестницу, иначе она провалится под тобой, когда ты взойдёшь на верхнюю ступень, где я тебя жду.
НИКИТА. Ты знаешь ритуал посвящения?
ДИНА. Конечно.
НИКИТА. Откуда?
ДИНА. Королева в прошлом была танцовщица. Чтобы найти зерно персонажа надо перекопать много знаний. Приступим?
НИКИТА. Да.
ДИНА. Встань на колено.
НИКИТА. Встаю на оба.
ДИНА. В период зарождения рыцарства ритуал посвящения в рыцари начинался с купания в ванне.
НИКИТА. Сегодня у меня было две ванны: после СИЗО и после посещения руководства, перед приездом сюда.
ДИНА. После этого молодой человек надевал кольчугу и шлем. Ну, это можно пропустить. Далее рыцарь, иногда отец посвящаемого, но чаще — кормивший его сеньор, привешивал к его поясу меч, который он с этого момента носил постоянно. В нашем случае, сеньора.
НИКИТА. При мне всегда есть нож, вручи его мне. (Подаёт нож рукоятью вперёд.)
ДИНА (взяв нож). Новый?
НИКИТА. Дамасская сталь. Из Гороховца.
ДИНА. Круто. Где ножны?
НИКИТА (распахнув куртку). На боку.
ДИНА. Прими из моих рук меч, милый. (Вставляет нож в ножны.)
НИКИТА. Всё?
ДИНА. Нет. (Обходит Никиту, доставая из-за пояса кастет.) В конце процедуры рыцарь обычно сильно ударял молодого человека кулаком по затылку.
НИКИТА. Ударь.
ДИНА. Посвящаю мужа моего Никиту в мои рыцари. (Ударяя кастетом Никиту). Аминь!
НИКИТА (уклонившись от удара, удерживает левой рукой её руку с кастетом и прижимает Дину к себе - правой). Королева с кастетом – это чересчур романтично. Думаешь, ты для меня тайна? Нет, солнце моё, в тюрьме я узнал о тебе столько, что кажется прожил с тобой всю мою жизнь. Компаньоны рассказали мне о твоём заветном кастете. А в остальном, радость моя, я – опер, меня романсами не проймёшь. Так, значит, моя Кармен, ты хочешь быть со мною, да?
ДИНА. Я буду с тобою до смерти, да, но жить с тобой я не буду. Ты хочешь меня убить, знаю. Такова судьба, но я не уступлю.
НИКИТА. Я тебя прошу, образумься. Послушай. Забудем всё прошлое. Хотя ты же знаешь, что ты меня погубила. Ради тебя я стал преступником. Дина… моя Дина…
ДИНА. Я – Кармен.
НИКИТА. Дай мне спасти тебя и самому спастись с тобой.
ДИНА. Ты требуешь от меня нереального. Я тебя больше не люблю. А ты меня ещё любишь и поэтому хочешь убить меня. Я могла бы солгать тебе, но мне лень это делать. Между нами всё кончено. Ты вправе убить свой трофей, жену поверженного врага. Но Кармен уже свободна и так будет всегда.
НИКИТА. Так ты любишь Беса?
ДИНА. Я любила не Беса, я любила Филиппа. Любила, как и тебя, одну минуту. Может, меньше, чем тебя. Но теперь я никого не люблю. И ненавижу себя за то, что любила тебя.
НИКИТА. Бесовка.
ДИНА. Кармен.
НИКИТА. От гордой осанки ничего не останется, стоит только свернуть шею гордячке. В последний раз: останешься со мной?
ДИНА. Нет. Нет. Нет.
НИКИТА. Да. (Сворачивает шею Дине.) За брата Алёшу. За себя. Прощай, любовь моя… прощай. Бедная девочка.