ВАЛЯ

   
  Счастье познакомиться с Валентиной свалилось на меня неожиданно — всего за несколько месяцев до моего отъезда в Израиль. Как говорится, перед смертью не надышишься, а перед эмиграцией не намоешься, но я твердо решила оставить родительскую квартиру сияющей.
Пятикомнатный «музей советского быта» с потолками, уходящими в стратосферу, и залежами хлама, накопленного тремя поколениями, сопротивлялся уборке как мог. Я металась между антикварными сервизами и очередями за коробками, чувствуя себя героиней фильма-катастрофы.
— Хочешь, помогу? — предложила подруга. — У нас в школе работает уборщица. Необычная, несколько странная, но убирает с душой. Если выдержишь её характер — не пожалеешь. Это не просто женщина, это жанровый персонаж.
Через два дня в дверь позвонили. На пороге стояла Валя — женщина тридцати с хвостиком лет в лимонной тунике, стянутой на талии суровым мужским ремнем. На лице — выражение маршала перед решающим наступлением. За ней, как туман над Ла-Маншем, тянулся густой шлейф духов «Быть может».
— Валентина, — отрезала она, сканируя мои завалы. — Где тут у вас фронт, а где тыл?
— Пять комнат, Валя. После ремонта.
— Ну… нормалёк. Юнит-азы поменяли? — спросила она так, будто собиралась не чистить их, а принимать у них экзамен по высшей математике.
— Итальянские. И мойки тоже.
— Ишь ты, макаронники… Ладно, разберемся. Чистота — это ведь не отсутствие грязи, а победа над ней, — выдала она и, закатав рукава, бросилась в бой.
Работала она с грохотом и непрекращающимся авторским сопровождением. Каждый предмет в доме становился поводом для стендапа:
— Телик японский? Ого… Блин… У меня сосед, козёл один, по моему «Горизонту» кулаком хлопнул — хотел звук прибавить. С тех пор телик глухой. Прямо как мой второй муж: смотрит преданно, а ни черта не слышит.
Через час кухня не просто сияла — она слепила. Валя, не дожидаясь приглашения, налила себе чай, по-хозяйски нашла в шкафу варенье и перешла к фазе «душевный стриптиз».
Выходить замуж без любви Вале мешала не высокая мораль, а избыточный темперамент. Она влюблялась насмерть — в каждого первого, второго и промежуточного. Валя свято верила, что сердце — не коммуналка, в нем всегда должен быть один хозяин, пусть даже временный.
Чтение её утомляло («Букв много, а толку — на грош»), зато кино было её личным храмом. Мелодрамы вводили Валю в экстаз, а её пересказы классики могли бы довести Шекспира до икоты.
— Этот козёл её трахнул, значит — и в кусты! Как мой третий, сволочь. Чтоб ему пусто было… — Валя вздыхала, добавляя варенья. — Жалко, переспела я быть проституткой… А то ведь Наташка с Железнодорожного уже джинсу белую купила, ходит — кормой виляет. А я как ишак: мою сортиры в школе, а платят столько, что на презерватив не хватает, ну вот… как-то так.
— Валя, — рискнула я спросить, — вы всегда так откровенны с клиентами?
— А чего юлить? Я, дорогуша, уборщица по профессии, но психолог по призванию. Грязь — это метафора жизни. Особенно когда она чужая — это, значит, уже моё поле деятельности. В чужом грязном белье копаться противно, а чужую квартиру отмывать — как карму чистить. Вот ты уезжаешь… А я остаюсь. Хотя, может, и меня Господь не оставит.
— Есть варианты?
— Сашка. Козёл, конечно, зато с визой. У нас с ним всё по-взрослому: и мордобой, и жалость, и «люблю-трамвай-куплю». Зовет в Израиль. К маме. Мамань его там уже три года  на кассе сидит.  Думаю вот: вдруг это судьба? Ведь судьба — это когда и хочется, и колется, и деться некуда.
Мы расстались. Я улетела в Бен-Гурион, а Валя осталась «думать» в облаке аромата «Быть может».
Прошло несколько лет. Звонок.
— Привет, это Валя. Я теперь тоже тут… Всплыла, значит, на исторической родине. Сашка всё-таки привез к мамке евойной. Но это не главное. Работаю! В больнице. По специальности.
— Валя, какая прелесть! — я не смогла сдержать улыбки.
— Врачом? — пошутила я.
— Бери выше! Я тут по стерильности главная. Из-под «поганцев с недержанием» убираю, но зато в перчатках — сервис! Платят столько, что Наташка со своей джинсой в обморок бы упала.
 — А как у тебя с ивритом? Освоилась?
— Та... нормальненько, — Валя замялась лишь на долю секунды. — Шалом там, лехитраот... это мы уже как «Отче наш». А прихожу в отделение и сразу им: «Ма нишмуха?». Ну, типа, как оно вообще?
Она понизила голос до доверительного шепота, как тогда, на моей кухне с вареньем:
— Я тут смотрю, они этот иврит с нашего русского собрали, не иначе. Корни-то — все родные! Ну, посуди сама: тамхуй, дахуй, ебуш… Вроде слова умные, а звучат — как родной мат в три этажа. Я как первый раз услышала — чуть швабру не выронила. А потом поняла: это же стратегия такая! Чтобы нам, славянам, легче адаптироваться было. Иврит, он же как хороший ремонт: сверху — пафос, а внутри — всё на знакомых междометиях держится.
Я расхохоталась. В этом была вся Валя: найти в чужом языке отголоски родного забора и сделать их частью своего профессионального этикета.
— А как твой Сашка? — спросила я, боясь спугнуть Валино вдохновение.
— Сашка... — Валя вздохнула, и в этом вздохе было столько гордости, сколько не у каждой генеральши услышишь. — Сашка у меня важный стал. Пить перестал — некогда ему, дела государственные. Он теперича универмаг охраняет. На входе стоит, как сфинкс, только в кепке. Оружие ему выдали — настоящее, железное!
Она сделала паузу, наслаждаясь моим изумлением.
— Ласковый стал, понимаешь? Руками больше не размахивает. Оно и понятно: когда у тебя на боку такая пушка висит, кулаками махать уже как-то несолидно. Статус, понимаешь, обязывает к нежности. Он теперь домой приходит — чистый, важный, пистолет в сейф — щёлк! — и сидит, чай пьет, про политику рассуждает. Израиль, он ведь не только пыль вымывает, он в мужиках стержень обнаруживает. Даже там, где раньше один ливер был.
Я расхохоталась.
— Ты не переживай, — добавила она неожиданно мягко. — У меня тут всё как надо. Израиль — страна хоть и пыльная, но чистая. А я, как ты знаешь, за чистоту душевную. Главное ведь — не на каком языке ты говоришь, а чтобы тебя понимали даже тогда, когда ты молчишь со шваброй в руках.
Связь оборвалась. Я ещё долго смотрела на трубку — и улыбалась.
Иногда кажется, что такие, как Валя, появляются в жизни ненадолго. Но остаются — навсегда. Где-то в памяти, где пахнет «Быть может», звучит иврит с рязанским акцентом и вечное, непобедимое:
— Шалом, значит… как-то так...
Н.Л.(с)