Штандер, ножик, цу-е-фа

Нет, это невыносимо! Со двора до меня доносились счастливые вопли ребят:
— Чур я в круге! И я! И я!
Ребята разбежались на две команды, мяч запрыгал звонко, весло. Эх, вышибалы! Без меня… Никто, никто не умеет брать свечи, как я.
— Раз, два, три — Машка! Было!
— Не было!
— Было!
— Вскользячку не в счёт!
— Было, было! Я всё видела! — крикнула я в форточку.
Ребята взревели победно, Виталька потряс в мою сторону сжатыми над головой руками, спасибо, мол, Жданчик! И команды поменялись местами.
Машка, нервно стуча мячом об асфальт, отправилась за круг и показала мне противный длинный язык и ещё нос, как Буратино. Я отпрянула от стекла.
А мне сидеть тут до старости, зубрить. Повторение пройденного. Парные согласные. Анна, группа, коллектив…
— Нет, не могу! — захлопнула я учебник и снова выглянула.
Мальчишки из соседнего двора промчались наискосок и скрылись за трансформаторной будкой, начертив спешно на асфальте стрелочку. Ага! Казаки-разбойники! Смотрю — наши гонятся за ними! Потеряли! Побежали не туда! Это же ложные стрелочки они нарисовали, обманные! Ну я, конечно, из окна им:
— За будкой! За будкой ищите! — и спряталась.
Ура! Наши их взяли в плен. Теперь пытать, небось, потащили, пароль выпытывать. Ух, и интересно!
А из другого окна — глядь — видна детская площадка. Там ребята в ножички режутся. Смотрю — Стасик проиграл уже все свои земли и кидает нож в последний, всё решающий раз.   
— А-а-а! — взревели ребята.
Промазал Стасик. Всё, теперь его земелька отошла Толяну. Вон он, алчно стирает линию ногой, башмаком своим чёрным, беспощадным.
— Стасик! Держись! — крикнула я в щёлку форточки.
Теперь, если Толька попадёт в его пятачок, то конец Стасику. Эх! Там жизнь кипит, а я тут. Умираю над уроками.
Уже почти три недели не могу играть во дворе, и форма не налезает на этот гипс противный, скорее б его сняли уже. Мама предлагала рукав распороть, но всё равно на спине молния не сходится. Ещё неделя — и всё. Конец моим мучениям.
Ведь у меня ж такой ножичек есть — складной, зэканский! Мне папа подарил. Он с двумя лезвиями, длинным и коротким. А ручка-держалочка не простая, а цветная. Там, на небесном фоне, бежит белая собака, охотничья. «Этот нож, — сказал папа, — подарил мне писатель Троепольский. Он охотник. У него собака есть — спаниель, с длинными висячими ушами. Трифоном зовут. Забавный такой, уток ему приносит, когда они вместе охотятся на болоте. А ещё он написал эту книжку. Видишь?» И протянул мне. «Белый Бим Чёрное ухо» — прочитала я. И на картинке такая же собака нарисована, как на ножичке! Я про Бима за два дня прочитала, такая она… Отличная книжка! Очень, очень, очень грустная.    
Я этим ножичком — он страх какой острый! — все карандаши перечинила в доме. Себе сорок штук, папе два — синий и красный, Дашке даже в готовальне циркуль заострила! И рес…рейс…фейдер.       
На часах пять вечера. В шесть придёт с работы мама — уроки не сделаны.
— Штандер! — заорали во дворе.
— Так! Катя! Сядь за стол и учи! — скомандовала я себе. — Раз-маз-ня ты такая! Парные согласные в словах...
О, этот штандер! Упоительнейшая игра. Даже лучше, чем хали-хало. Или нет, хали-хало лучше?
И тут к моему подъезду подбежали девчонки.
— Ка-тя! — крикнули они хором. — Ты выйдешь? Давай уже! Жданчик! Ну чего ты? Мы в пионербол! Выходи, хоть посудишь! Пока площадку не заняли!
Маринка Зайкина с красным мячиком под мышкой, обе Гальки, Ирка Николаева и незнакомая девочка — все с надеждой смотрели на меня, задрав головы. Нет. Это выше моих сил.
— Ща!
И я напялила куртку на одну руку, схватила битку для пробок и вылетела из дома. В тугих замолниёенных карманах трепыхались колючие пробки от импортного пива, нарзана и тархуна. Ну, хоть в пробки-то я могу? Я съехала по перилам пять с половиной раз и вылетела на залитый осенним солнышком двор.
Ребята сразу меня окружили, забыв про ножички и штандер.
— Ну, ты скоро в школу-то? — спросила Зайкина. — Когда гипс-то снимут?
— В понедельник, — говорю, — обещали. Так замучил, ужас так чешется под ним. Я и вилкой, я и карандашом, чем только не пролезала под него, чтоб почесать.
Маринка и говорит:
— Терпеть вредно. Это я тебе как будущий медик говорю. Ты развяжи, где сильно чешется, почеши и снова замотай.
Тут ребята загалдели:
— Давай, разматывай, чеши! Не терпи! — А сами так смотрят, как псы голодные.
Ну, я кинула куртку на скамейку у подъезда, нащупала бинтичный бантик, потянула за хвостик, отмотала два-три витка и с артистической небрежностью говорю:
— Все в подъезд! Тут холодно. Детям и зрителям со слабыми нервами лучше покинуть зал!
Всей ватагой ломанулись в подъезд.
— Тсс! Тише! — Ребята притихли и вытянули от любопытства шеи.
— Ассистент! — Я протянула краешек бинта, и Маринка Зайкина тут же приняла его из моих рук и начала свёртывать, как капроновую ленточку.
А у меня водолазка однорукая была, мама рукав ей отрезала, не пролезала рука потому что. И вот, бинт кончился. Открылась щёлка в гипсе, через которую виднелась бледная полосочка кожи, как бы припудренная крошкой гипсовой.
— Ну, что будем делать? — спросила Ткачёва.
— Снимать, — сказала я.
— А может, не надо? — шепнула Галька Корешкова.
— Надо, Федя, надо, — кто-то из ребят шмыгнул носом.
— А дашь померить? Чур, я первый! — шагнул ко мне решительный Виталик Набока. — А чё? У тебя ж всё срослось, небось. Ведь через неделю гипс снимают?
 — Клиент уезжает! Ха-ха! — подмигнул Вовка и встал за Набокой в очередь на примерку, которая растянулась почти до лифта, где, сидя на мячике, грустно и безнадёжно покачивался Андрюшка Омельченко.
Мы с ребятами осторожненько отогнули края гипсовой корки, и я, повернув чуть-чуть руку, через щёлку высвободила её. Она оказалась лёгкая-лёгкая, а в локте до конца пока не разгибалась.
— Разработается, — авторитетно сказала Маринка.
Первым делом я её хорошенько всю почесала вдоль и поперёк. Кайф! Потом прошлась с ней туда-сюда быстрыми шагами, и бледная рука, как не моя, летела за мной чахлой плёточкой. Я сунула её в прохладный и просторный рукав куртки, застегнулась и пошла гулять. А ребята остались мой гипс мерить. Так увлеклись, что про меня и забыли совсем. А мне-то что? Пусть забавляются! В кармане приятно шорхались пробки. 
А битку я сама себе сделала, поздно вечером за гаражами. Мальчишки подарили мне кусок свинца, обмотку от какого-то кабеля со стройки. Я свинец на костре в консервной банке расплавила и аккуратно перелила в маленькую жестяную баночку из-под чёрной икры. Охладила по всем правилам, в большой луже на перекрёстке, поплевав на неё трижды от сглаза и посолив крупной солью для везения. Бросила я её через левое плечо и на пятке крутанулась для верности. Теперь эта маленькая тёплая шайбочка жила в правом кармане прогулочной моей куртки.
За углом шла нешуточная бойня. Я не всех ребят знала. Один пацан выставил банк из пяти клёвых пробок от пива «Козел» и от кока-колы одну сверху. Я тихо встала в сторонке: интересно, возьмёт или не возьмёт кто-нибудь из них банчок? И когда все по очереди попытались и промазали, мой сосед по балкону, Гуляев Юрик, заметил меня и сказал:
— О! Катюха! Ну что, метнёшь? Тебя фарт любит!
Я молча и медленно подошла и добавила к банку свою пробочку любимую, козырную, с короной золотой. Вернулась к черте, вынула из кармана биточку заветную и, слегка взвесив её на руке, метнула. Пробки разлетелись вдрызг!
— Банк! — Гуляев хлопнул себя по коленкам и присел. — Ну, Катюха! Фартовая чувиха! Я ж говорил. Забирай, всё твоё.
— Стоп, стоп! Чё такое, я не понял. Что значит «забирай»? — вскричал тот пацан, чьи пробки были от «Козела». — Она только попробовать хотела! Вот попробовала и пусть валит. Мы без неё игру начали и без неё кончим. Нехря!
— Это не честно!
— Нормально!
И началось. Ребята кинулись собирать пробки. Кто мне их совал, кто выдирал из рук и пихался. Чуть до свалки не дошло.
— Пусть даст ещё что-нибудь! — загалдели те, кто был за Козела. — Что дашь за пробки?
— Гипс. Почти новый. Для руки, — говорю, — для перелома.
— Ну, да? Не звони!
— Вот те зуб! Пошли.
Привела я их в подъезд. А там Андрюшка Омельченко, счастливый такой, важный, в гипсе ходит. 
— Тяжёлый, — говорит. — Золото-брильянты у меня там! Семён Семёныч!.. — И все смеются.
Козел взял его у Андрюшки, повертел в руках и остался доволен. Он пересыпал мне в карман пробки и помог даже молнию застегнуть. Маринка ему протянула бинтики:
— Вот, примотаешь, будет как родной.
— А ну, помоги.
Козел снял свитер, рубашку, Маринка и Галька Ткачёва приладили гипс к его руке и забинтовали. Получилось очень здорово, по-настоящему.
И тут в подъезд входит мама. Козел сказал:
— Ну, я пошёл.
А ребята загалдели:
— Здра-а-асьте, тётя Аля! — Окружили её, мальчишки взяли у неё сумки с едой и повели её к лифту.
— А что это вы тут делаете? — спросила мама.
— А руку Кате разрабатываем. У неё уже всё прошло! И гипс мы решили снять. И сняли, — сказала Маринка. — Вот смотрите: ей нужно теперь играть. Вот так: камень-ножницы-бумага, цу-е-фа!
Девчонки поняли её намёк, столпились и давай хором:
— Камень-ножницы-бумага, карандаш-огонь-вода и бутылка лимонада, цу-е-фа!
— Фантастика! — только и сказала мама, уезжая вверх на лифте.


Рецензии