Достопримечательность

  Мишка Мельников, шебутной парень с мечтательными, немного грустными глазами, второй день вымучивал письмо. Слова упорно не ложились на бумагу, а ему хотелось, чтобы вышло убедительно, «сильно», чтоб за душу взяло. И чтобы, прочитав его, там – наверху – кое-кто наконец зашевелился.
  Писал тайком, схоронившись от жены, пока её не было дома: ну что баба понимает в таких делах? Она только сегодняшним днём живёт, да и умна уж больно: сделает Мишка по-своему, а она сразу в штыки – нет, надо эдак! И ведь ни за что не переспоришь.
  А с чего всё началось? Устроился к ним на лесопилку но-венький, Виноградов, из приезжих. Город у них маленький, всех коренных жителей в лицо знаешь, а этот – «достопримечательность импортная», как выразился Мишкин напарник Славка.
  Славка вообще был любитель раздавать прозвища. Как он Мишку окрестил – смешно сказать: «книгочей заморский». Ну, с книгочеем ладно, понятно – любит Мельников почитать да порассуждать над прочитанным. А вот почему «заморский» – никак в толк не возьмёт. Может, из-за той путёвки в Финляндию? Но ведь сорвалась поездка, начальник её к рукам прибрал. Подзалетел тогда Мишка с халтурой, и как уго-раздило – сам до сих пор не поймёт.
  Вообще интересно получается: когда к тебе подходит мастер и даёт левый заказ, ты выполняешь его в рабочие часы, и никакая «красненькая»* тебе за это не светит – это ничего, в порядке вещей. А стоило знакомому настругать десяток досок для книжной полки, так сразу крик: куда разбазариваешь государственное сырьё, кто разрешил, почему в рабочее время? И прочее, и прочее…

Примечание:
* Красненькая – так в обиходе называли советскую купюру достоинством в 10 рублей из-за её характерного розово-красного цвета.

  Итак, устроилась эта «достопримечательность», работает, дело знает. Парень вроде ничего: и посидит с мужиками в курилке, и позубоскалит, а анекдот выдаст – обхохочешься. Но было в нём что-то такое, чего Мишка никак не мог уловить. Вот смеются все, и новенький вместе со всеми, а потом вдруг словно вспомнит о чём-то своем: улыбка застывает, взгляд становится тяжёлым, и на переносице проступают резкие морщины, будто скорбит человек. Но через секунду очухается, обведёт глазами мужиков, опять улыбнётся – и как не бывало этой минутной печали.
  Обосновался новенький (Сашкой его звали) в семейном общежитии. Разговорился как-то Мишка с ним: что да как, откуда родом. Оказалось, из-под Омска. Ого, в какую даль занесло! Пол-России проехать – не шутка. Тут у них родственники жили, переписывались долго, вот и решились на переезд: с жильём в этих краях было посвободнее.
  – Дети есть?
  – Дочурка, – в голосе Сашки что-то дрогнуло, а может, Мишке просто показалось из-за минутной паузы.
  Жена у Саньки пока не работала, нянчилась с малой.
  – Чего в садик не отдашь? – допытывался Мишка.
  – Да всё равно Валя пока без места сидит, устроиться нигде не может. Так пусть хоть с дочкой дома побудет.
  – Сколько ей уже?
  – Седьмой пошёл.
  – Большая! Скоро маме помощницей станет.
  – Помощницей, а как же…   

  Сашка отходил с вымученной улыбкой и насупленными бровями, словно разговор был ему в тягость. И опять Мишке показалось (ну померещилось, с кем не бывает!), что гложет Сашку какая-то тайная обида, тяготит его что-то изнутри. Вроде и рад бы парень возвыситься над житейской нескладностью, ан не получается – не лежит душа, и всё тут.
  В начале мая, аккурат на праздники, занемог у Мишки пацан – подхватил корь. Натерпелись они тогда с женой и лиха, и страху. Митька весь покрылся сыпью, сделался страшным, будто чья-то невидимая рука облепила его крупными угрями. Мальчик метался в жару на кровати, от еды отказывался. Возьмет, бывало, варёную картофелину, увидит на пальцах язвочки – и в слёзы. Отбросит её в сторону:
  – Как я с такими ужасными руками кушать буду?
  Брезговал собственной рукой хлеб держать. Марина кормила его с ложечки. Шестилетний ребёнок лежал пластом и прятал ладошки под одеяло, раскидывая их подальше от себя, чтобы случайно не коснуться собственного тела.
  – Ну что ты, Колобушка, ручонок своих боишься? – спрашивал Мишка. Митька лишь горько кивал, глаза его увлажнялись, и слезы молча катились на подушку, исчезая в пуху.
  Но кризис миновал, дело пошло на поправку. Пацан выздоравливал, и вот собрался Мишка вести его в поликлинику, на выписку. Коридоры были забиты детьми и уставшими родителями. Врачей принимало всего двое, очередь двигалась черепашьим шагом.
  Вдруг внимание Мишки привлекла одна девочка – года три на вид, худенькая, бледная, с неестественно большой головой и совершенно неосмысленным, пустым взглядом. Было в её облике что-то жуткое, противоестественное. С другими детьми она не играла – сидела неподвижно на коленях у матери, диковато озираясь по сторонам и чураясь людей.

– Виноградова Люда! – вызвала медсестра, и женщина с девочкой всполошились, торопливо собираясь на приём.
  Проводив их взглядом, Мишка краем уха услышал разговор молоденьких медсестёр у окошка регистратуры.
  – И не скажешь ведь, что шестилетний ребёнок, – тихо говорила одна.
  – Может, ошибка в карточке?
  – Какая ошибка! Я сама у матери спросила, сколько девочке. Она ответила – шесть.
  – И что ж она, в интернат её сдать не могла?
  – Видно, не захотела.
  – Я бы не выдержала. Ребёнок же с явными признаками дебильности. Толку-то её воспитывать?
  – Ты так рассуждаешь, потому что ребёнок не твой.
  – Ладно, не наше это дело…
  – Дело-то не наше, а девчушку жалко. Ну что она от жизни получит? В садик нельзя, в школу нельзя, с детьми не поиграть – сплошное одиночество.
  – Господи, ну не убивать же их! Страдают дети, страдают родители…
  – А кто в этом виноват?..
  Услышанное настолько ошарашило Мишку, что он не расслышал, как из кабинета уже несколько раз выкрикнули его фамилию.
  – Мельников Дмитрий! Мельников Дмитрий! Есть Мельниковы?
  – Пап! Ну зовут же меня! Чего ты сидишь-то? – дёрнул Мишку за рукав Митька, и только тогда отец очнулся.

  Домой он шёл из поликлиники как в тумане. Перед глазами всё стоял отрешённый, пустой взгляд обречённого на вечное одиночество большеголового ребёнка. Мишка всматривался в бегущего впереди, весело скачущего Митьку, и сердце у него невольно сжималось от глухого страха: «А вдруг бы и мой таким уродился? Не дай бог… Не дай бог!»

  Дома Мишка поделился с женой увиденным в поликлинике. Митька тоже крутился рядом, навострив уши. Когда отец принялся описывать девочку, малец не вытерпел и встрял:
  – Пап, а чего она – дурочка, что ли?
  – А ну, мотай удочки отсюда! – Марина легонько шлёпнула его ладонью пониже спины. – Ишь, сидит, греет уши, что взрослые говорят. Марш в свою комнату, поиграй в игрушки.
  – Но я хочу знать: она дурочка?
  – Знаешь, что с теми бывает, кто много знать хочет?
  – Что?
  – У любопытной Варвары на базаре нос оторвали!
  Мальчишка нехотя поплёлся к себе и уже из двери звонко выкрикнул:
  – А я не Варвара! Я – Митя!
  – Жуткая картина, – вздохнул Мишка, возвращаясь к разговору. – Смотрю и глазам не верю. Ведь ненормальный ребёнок, покалеченный человек… Хотя сам-то он не понимает, что калека.
  – Было бы в десять раз больнее, если бы понимал, – тихо отозвалась Марина. – Если бы осознавал всё и винил родителей. Хотя они и без того себя заживо казнят.
  – Там, в поликлинике, одна медсестра спросила: а кто виноват? Вот действительно бы разузнать, из-за чего такие дети родятся, да виновных под суд отдавать!
  – И чего ты этим добьёшься? – Марина нахмурилась.
  – Да хотя бы того, что не будут опрометчиво рожать!
  Жена посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом, словно заново оценивая его натуру, и нехорошо, почти дерзко ухмыльнулась:
  – А ты запрети женщине рожать! Ну на, попробуй, запрети мне родить!
  – Да чего ты, Марина, в самом деле? – растерялся Мишка. – Я же так… просто рассуждаю.
  – Как ты – мужчина – вообще можешь о женщине судить и делать в отношении неё выводы? Вы сначала на себя поглядите! Табачищем лёгкие отравляете, а через них и весь организм. Водкой себя спаиваете, гробите себя физически. Придёт такой ухарь с вечеринки пьяный, начинает приставать, а расплачивается за всё потом женщина!
  – Ой, ладно тебе, будто женщин курящих и пьющих мало!
  – Ну уж поменьше, чем мужчин…

  В общем, женщину не переспоришь, а свою жену и подавно. Мишка это знал, потому и не любил с ней попусту препираться. Но всё увиденное, услышанное и переговоренное с Мариной крепко затронуло его за живое, взяло, что называется, за сердце. Он и к сыну стал относиться заметно мягче, чем немало озадачивал жену.
  – Ты из него нюню сделаешь, – ворчала она, глядя, как Мишка сюсюкает с Митькой, показывая ему картинки про зоопарк.
  – Не нюню, а доброго человека. Пусть приучается любить детей и животных.
  – Он у нас потому плаксой и растёт, что настоящего мужского дела вокруг себя не видит.
  – Настоящее мужское дело в том и состоит, чтобы добру учить, а не одной только силе. Сила – она со временем сама придёт…

  Ну да ладно, всё это – лишь прелюдия. О главном рассказ пойдёт впереди.

  Пришёл как-то Мишка на смену, а в курилке мужики сошлись в яростной схватке – бурно обсуждали статью из газеты о детдомах. Так и так, мол, бардак там творится: дети чуть ли не голодные, раздетые, контроля никакого нет и про-чее, и прочее…
  Больше всех, конечно, распинался Славка. У него язык, что называется, на шарнирах: только зацепи – слова сами изо рта вываливаются, тяжеловесные, громкие. Может, потому он и жестикулировал так неистово, словно сам себя руками подгонял. И только Сашка Виноградов в общую дискуссию не лез, отсиживался молча в стороне – будто его эта тема совершенно не трогала.
  Завидев Мишку, Славка тут же переключил всё внимание на него:
  – «Комсомолку» вчерашнюю читал?
  А что Мишке скрывать? Нет, конечно, не читал.
  – А ещё «книгочей»! – с притворным сожалением выдохнул Славка и пошёл костить начальство и систему. – Вот почему до такого доходит? Огромное государство, а вопрос с детскими домами до ума довести не может!
  – А почему они вообще существуют, эти детдома? – задал встречный вопрос Мишка. – И что парадоксально: сейчас, в наше мирное время, сиротских приютов едва ли не больше, чем в войну было. Казалось бы, должно быть наоборот, а гляди ты как получается…
  – Раньше в таком количестве детей в приюты не сдавали, – продолжал горячиться Славка. – То родственники заберут, то соседи, а то и вовсе чужие люди подберут. И брата с сестрой никогда не разлучали. А что сейчас? Вон в газете пишут: сестре двенадцать лет – её в один детдом, брату три года – его в другой, да ещё в каком-нибудь дальнем городе! Попробуй потом сыщи друг дружку… Но дело даже не в этом, а в нищенском содержании. Как будто в детдомах не дети живут, а заключённые какие-то. Всё самое худшее и дешёвое им спихивают. А посмотри на кабинеты начальников: коврами устланы, секции шикарные стоят. Нет бы шефство над приютами взять, помогать…
  – А думаешь, не шефствуют?
  – Да, конечно, шефствуют, – махнул рукой Славка. – А если само предприятие нищее, откуда средства?
  – Вот если б да кабы, да во рту росли грибы, – подытожил Мишка. – Хватит языками чесать, пошли работать.
  Мужики понемногу разошлись по местам. Запели пилы, завизжали рубанки, и день закрутился в привычных рабочих заботах.
  – Что-то наша «достопримечательность импортная» сегодня помалкивала, – мигнул Мишке Славка в обеденный перерыв. – Заквасился парень совсем.
  – Да с тобой, шальным, связываться неохота. Ты же ему потом проходу не дашь, пока не облаешь.
  – На кой чёрт мне с ним лаяться?
  Мишка невесело усмехнулся:
  – Натура у тебя такая – крикливо-дразнящая. Прозвищ всем понадавал…
  – Я же как смешней хотел!
  – А выходит – как больней.
  Славка замолчал, притулился спиной к верстаку и через какое-то время выдохнул с присвистом:
  – Ну, Михаил, ты чересчур хватил.
  – А ты хочешь, чтоб я тебе врал? Лучше правду перевари и сделай выводы.
  – Миш, да ты не понял! – принялся оправдываться Славка. – Я почему весь этот разговор о детях завёл? Мне же интересно было на Сашкину реакцию посмотреть.
  – Зачем это ещё?
  – Ну как! Девчонка-то у него со сдвигом по фазе… Ну, ненормальная она!
  – Ты что мелешь! – озираясь, прикрикнул Мишка.
  – Да точно тебе говорю, ненормальная! Я сам видел, мы же в одном общежитии живём. А Сашка своего ребёнка в интернат не сдал. Жена, что ли, не дала, не знаю…
  Мишка рванулся вперёд, схватил Славку за грудки, притянул к себе и, пристально глядя прямо в зрачки, процедил сквозь зубы – холодно, словно отрезал:
  – Слушай сюда. Ни при каких обстоятельствах, никогда не смей задевать Саню. Бесчеловечно это, понял? Ты человеком будь, попытайся его понять! Каково ему с таким дитём на руках жить? А он живёт и крест свой несёт!
  – Ты чего, Миш? – опешил Славка, бледнея. – У меня и в мыслях не было ничего плохого…
  – Ты сначала своих детей заимей да вырасти, – Мишка с силой оттолкнул напарника, – а потом уже суди людей за их грехи и промахи.

  Вечером дома Мишка снова достал из тайника свой заветный листок. Сел у окна, долго смотрел на недописанные строчки, в которые ещё пару дней назад вкладывал столько злости и мнимой правоты. Ему ведь хотелось «сильно», чтоб за душу взяло…
  Он решительно перевернул лист чистой стороной, обмакнул ручку в чернила и принялся писать заново. Больше не было напыщенных слов о «государственном сырье», халтурах и несправедливости начальника. Теперь Мишка просил за Сашку Виноградова. Сбивчиво, горячо, подбирая самые веские доводы, он писал о том, что парню с больной дочкой и неработающей женой не место в тесной комнатушке семейного общежития. Писал, что им нужно отдельное жильё поближе к больнице, что ребёнку требуется особое лечение, спецшкола, уход…

  Он исписал страницу целиком. Поставил точку, выдохнул и принялся перечитывать.
  И вдруг, слово за словом, его охватила глухая, свинцовая тоска. Текст на бумаге казался правильным, но каким-то мёртвым. Мишка вдруг отчётливо, до дурноты представил, как это письмо попадёт в бездушные кабинеты «наверху». Как его будет читать сытый чиновник с равнодушными глазами, у которого стол обтянут сукном, а на полу лежат те самые дорогие ковры, о которых кричал Славка. Этот чиновник покрутит бумажку в руках, зевнёт, поставит синий штамп «Отказать» или перенаправит её по кругу, в какую-нибудь очередную комиссию, где Сашку заставят собирать сотни справок, унижаться и доказывать очевидное несчастье.
  Настоящее, живое человеческое горе не умещалось в рамки бюрократических строчек. Оно не решалось бумажками. Помочь Сашке этой писаниной было нельзя – можно было только нечаянно выставить его беду на всеобщее обозрение, сделать его объектом чиновничьей жалости или, хуже того, проверок.

  Мишка медленно опустил руку. С минуту он сидел неподвижно, слушая, как в соседней комнате Марина негромко напевает Митьке колыбельную.
  Потом он взял листок за края и с сухим, резким треском разорвал его пополам. Затем ещё раз. И ещё. Мелкие белые клочки посыпались в мусорное ведро, похоронив под собой и Мишкину наивную спесь, и его прежние мелкие обиды.

  На душе сделалось удивительно пусто и в то же время легко. Мишка подошёл к окну, глядя на темнеющие силуэты деревьев у лесопилки. Письма не будет. Завтра он просто придёт на смену, подойдёт к Сашке, крепко, по-мужски пожмёт его сухую мозолистую руку и скажет, что в выходные поможет ему перекрыть крышу или раздобыть хороших досок. Настоящее мужское дело – оно ведь в этом и состоит. Защитить, подставить плечо и молча быть рядом, когда человеку тяжело.