Не стой на ветру

 Тринадцать. Ровно стоящих в два ряда, с аккуратно придвинутыми венскими стульями, изящно выгнувшими свои спинки и без пафоса выставившими пыльно-бордовые бархатные подушки, небрежно привязанные к сидениям. Два ряда. За четырнадцатым - она . Одна. С бокалом грубой огранки, на треть ещё наполненным кьянти довольно классического вкуса. Как бы пир.

«Опоздать-а-ние, мы нака-а-званы, что слова любви...» В голове вспыли эти опереточные надрывные слова, страстно выпеваемые советским певцом в рубашке с жабо. И повторяемые спустя десятилетия мужем - на фоне разворачивающегося разрыва. В реальности же  в ресторанном фоне звучал низкий голос изысканной Шадэ. И вызывал воспоминания о том же времени, но совершенно других обстоятельствах.
За столик напротив усаживались две девушки, оживлённо беседующие. А, старые знакомые. Здороваться или нет? В принципе , почему бы нет. И без принципа -то же самое. Сидеть с бокалом вина в одиночестве - ещё тот праздник. Но нет. Не хочется. У них свой праздник, у нас - свой. Однако на душе стало как-то приятнее, оттого что неподалёку сидит кто-то знакомый. Вроде как одна, но не совсем.
Итак, праздник. День чего? День примирения себя с собой. Обретения свободы в любви к себе в виде  освобождения ото всех прежних любовей, осадочными породами много лет сидящими в душе. Не тянущими ее, вовсе нет, на дно или в пучины переживаний. Но будто бы невидимыми нитями привязывающими таки к прошлому. Вот живёшь себе такая, похожая на связанного лилипутами Гулливера, малоподвижная, и думаешь: уж чего проще? Просто  встань и рвани эти эфемерные привязки, и иди дальше, молодая и красивая, потряхивай буйными кудрями. А нет. Не рвётся-не трясётся. Проживается. Долго и бережливо как-то, будто носишь сто лет добротное стеганое пальто, привезённое с оказией из вожделенной ГДР.
Но однажды вдруг понимаешь, что пальто это не то что не в тренде, а как-то уже даже за нормами приличий. Не носит такое больше никто, никто вообще, да и тебе самой нужды в нем никакой больше нет. Пора дефицита прошла, кошелёчек  из дерматина с подмигивающей девушкой на клапане помнит только твоя старенькая тётушка. Да и груди твоей в этом, прости господи, анораке уже давно так тесно, что и не дышится. И вот во время летнего проветривания шкафа понимаешь: выброшу! Прямо вот возьму и выброшу сейчас. В пакет чёрный заверну и отнесу, и брошу в ужасный грязный бак с надписью, конечно, Муцпт «Чистота». Безвозвратно! Но пуговицы отрежу. На память.

Глоток. Браво! Освобождаю тебя, Гулливер. Можешь расправить затёкшие плечи.
Вперёд. То есть в осеннюю мокрую темноту, под бесстрастными фонарями аллей, которым все равно, кому светить. Мир, я иду, ты видишь? Ну, слышишь уж точно, как я напеваю себе под нос на исковерканном английском романтическую чушь про неё. От которой я свободна. И навстречу которой теперь пойду быстрее, чем раньше.

Мир между тем молчал. Просто наглухо. Он жил своей привычной жизнью. Кто-то в нем прогуливал собачек, кто-то совершал оздоровительный моцион, кто-то нёс домой большие пакеты с едой: время вечернее, ужинать пора. Ни одной парочки влюблённых, ни одного внимательного встречного лица. Моросящий дождь, скрип трамвая, выпивохи в промокших куртках. Но - мир.

Через неделю случилась дорога. Недалёкая, даже близкая. С оказией и всем тем, что называется удачей. Во-первых, прилетели из столицы друзья. Во-вторых, позвали с собой. В-третьих, начавшееся было между ними напряжение, а от него никуда было не уйти, слишком сильные чувства рождали эти слишком редкие встречи, разрядилось самым приятным образом, смехом, взаимными подколками и дурачествами.
Первый день, проведённый в дороге, хождениях по магазинам, суете и восторгах, подходил к концу. Собрались в номере, открыли бутылку хорошего брюта , чокнулись. С первыми колющимися глоточками, щекочущими и веселящими, пришла радость. Хорошая. Тёплая. Родная. Свободная и потому спокойная.
- Хорошо-то как, господи.
- Ага.
- Мы молодцы.
- А то!
- Я вас люблю.
- И я!
- И я!      
Купола старого костёла, чётко прорисованные на фоне темного ноябрьского вечернего неба, единственным ярким пятном живущие в пейзаже за окном, вдруг подтвердили: радость - вечна, если можешь любить. Захотелось шума, движения, озорства. В телевизоре единственный русский канал вдруг запел: «Сверкнула финка - прощай, Маринка!». Друзья переглянулись, долю секунды помолчали, а потом грохнули хором смеха. Оттерев выступившие слезы, сдвинули бокалы ещё раз и решили, что надо идти. Сейчас, немедленно, в этот поздний вечер, практически в ночь, ведь ничто из этого никогда потом не повторится. Улицы были пустынны. Навстречу прошла группа стареющих итальянцев, громко что-то обсуждавших. Компании посмотрели   друг на друга: одна - с любопытством, другая - с удивлением. Витрины, уже украшенные к Рождеству, слабо освещённые, все равно вызывали интерес. Бельевые магазины, книжная лавка, вегетарианский ресторан с индийским названием, написанным на местном алфавите, ресторан с флагом Грузии на все окно, ирландский паб. Сюда.
Справа - длинная барная стойка, слева - столики. Разноязыкая речь, музыка, трансляция волейбола, смех - бурление жизни, такое контрастное с тихими улочками Старого Города. И что-то есть очень тёплое, почти родное в этом месте, может, это что-то - то, что объединяет нас всех? Что-то ещё, не только виски? Забытое чувство. Будто снова тебе четырнадцать, ты в пионерском лагере, идёшь с отрядом через мокрый ночной лес к обрыву над рекой встречать рассвет на широких качелях. И он приходит. Чуть розовеющий сначала, несмелый, проверяющий будто свои права и силу. А потом разрастается, смелеет, и ты все выше раскачиваешься, потому что тот, от одного взгляда которого выскакивает сердце, трогает тебя за плечи, толкает даже, и молча улыбается, не отвечая на подначивание  друзей,  молчит , толкает и улыбается чуть-чуть. Сохраняет  невозмутимость, как индеец из кино, что вчера показывали в клубе, после которого и были те самые танцы, которые вот сейчас привели к этим чуть сутулым узким плечам. И не отпускать бы их, сжимать и не разжимать, но можно только толкать...
Отодвинутые шторы, луна, костёл, ночь. И ещё один сюрприз судьбы. Привычный последний на сегодня заход в Сеть и неожиданное видео от такого дорого и такого далекого человека. Трансляция с Луны. Или с Марса. Но голос - тот же.


Сильвирадо - Серебряный искуситель

Основательно продрогнув после прогулки по дождливому городу, она зашла в кафе и заказала почему-то коктейль со льдом. Это было странно, ни к селу ни к городу, но стакан с золотистым напитком, светившимся сквозь ровные, будто из царства Снежной Королевы, кубики льда уже стоял перед ней, и руки невольно тянулись пошевелить соломинкой эту красоту. За эти занятием он ее и застал.
- Позвольте? - зрелый мужчина, широкоплечий, осанистый, с бокалом коньяку в руке.
- Да, конечно. Она вынырнула из своих слоистых коктейльных миров и посмотрела на него быстро и смущенно.
Смущение, конечно, совершенно не планировалось и всегда приходило внезапно. Черт, сколько раз уже эта волна останавливала естественный интерес и просто убивала на корню то, что привлекало, будь то люди или здания рядом с незнакомцами. Льдинки в бокале зазвенели, приходя на помощь.
- Не помешал? - а голос у него низкий.
- Нет-нет, что вы...- а вот ее ноты какие-то неуверенные и поспешные.
Она быстро посмотрела ему в лицо, тут же заинтересованно отвернулась к окну и стала разглядывать прохожих. Перевела дух. Он же смотрел на неё почти безотрывно. Длинные гладкие волосы, с чуть заметным каштановым отливом. Почти без морщин и макияжа лицо. Губы. Крупноватые. Красиво очерченные, но не в классический бантик: верхняя немного больше нижней. Сдержанно блестят, скорее, мерцают таким естественным, розовато-бежевым тоном. Почему-то тут же захотелось ощутить их вкус. Поймав себя на этом желании, он пошевелился, повёл плечами, измерил позу и прокашлялся.
- Может быть, познакомимся? Вы не против?
- Я не против, - она повернулась к нему и неожиданно прямо и серьёзно посмотрела ему в глаза. Он отвёл было взгляд на мгновение, но только на мгновенье. Через самые глубокие точки в их глазах стала протягиваться какая -то невидимая нить. Очень тонкая, паутинная пока, но крепкая, не допускающая даже крохотного шанса прервать ее.
- Вы путешествуете? Или просто следуете моде ?  Сейчас все с рюкзаками, - улыбнулся он, кивая на ее лежащий на свободном стуле новенький синий рюкзачок, гордость и радость последнего месяца.
Она улыбнулась.
- Да, все на свете стали туристами. Я здесь проездом, значит, и я, как все. А вы?
- А я нет. Я здесь живу. Ну, раньше жил, а сейчас приезжаю, когда есть возможность.
- А, поняла, вы из третьей волны?
- Наверное, да. Или четвёртой, смотря как считать.
- И где же не на Руси жить хорошо?
- Известно же: где нас нет.
Они засмеялись. Сначала она, прыснула как-то по-детски , потом он - добродушно и легко- подхватил.
- Да, похоже, познакомились, - она посмотрела на часы. Подарок мужа. Слишком тяжёлые и большие для ее тонкого запястья.
- Вы спешите? - он вдруг накрыл ее руку с часами, лежащую на столе, своей большой ладонью. Она посмотрела на эту ладонь, пошевелила было своей, той, накрытой, сразу вспотевшей, и поняла, что нет. Некуда спешить.
- Уезжаю я завтра, так что...
Что «так что» - она и сама не знала же. Но он не выпускал ее ладошку из своей, и вся ее женская сущность будто бы перемещалась туда, под покров надежной мужской защиты, и начинала пульсировать. Говорить не хотелось.
Наскоро одевшись, они вышли из кафе. Рука в руке. Старый Город принял их. Ратуша, узкие вытертые за века лестницы, псевдосредневековые харчевни с полумраком, запах глинтвейна, жареного миндаля, приближающейся зимы, свежести и надежды.
Снова плечи. Очень прямые, очень крепкие, очень надежные. Исконное лежбище для ее уставшей и неожиданно лёгкой головы. Они совпали. В истоме, в смехе, в танце, в желании узнавать и угадывать друг друга.
- Безумие...Полное безумие, - бормотала она почти обреченно и не была готова отказаться даже от секунды этого.
Он улыбался и гладил ее , красивый, словно скандинавский бог, с этой  сталью в волосах.

Утренний круассан неопрятно крошился. Плохая идея есть на завтрак круассаны, какая-то игра во французов. Милое привокзальное кафе вдруг показалось декорацией. «Стоп. Так не будет проще. Будет больнее. Дыши».
Дул ветер, не злой, а злобный, надоедливый, кажется, он дул уже целую вечность. Они стояли друг напротив друга, у неё - руки в карманах, глаза вниз. Он прижал ее к себе, и в ее щеку больно впечаталась в пуговица с его пальто. Она ойкнула, он немного ослабил объятия. Она подняла глаза, и они посмотрели друг на друга. Кажется, даже сказали друг другу какие-то пустяковые слова. А потом одновременно замолчали.
- Спасибо.
- Тебе, - ответил он. - Ты - улыбка  судьбы. Буду ждать звонка.
Она улыбнулась, он тоже. И на душе у обоих снова стало тепло и легко. Она поправила рюкзак и вошла в автобус. Помахала ему с подножки. Нашла своё место, села, достала свой телефон и, слизывая слезы, зачем-то стала читать почту. «Как ты там? Жива, что ли? Не мёрзнешь?». Всего-то пара насмешливых, раздражающих даже предложений, каких за долгие годы было так много...
Высокий мужчина все ещё стоял чуть вдалеке, на платформе . Его серебряные волосы, взъерошенные ветром, эффектно оттенялись бордовым шелковым кашне. Она помахала ему и показала жестами: «Иди!» Он не уходил, стоял и улыбался.Автобус тронулся, она достала наушники, замкнула круг звуков. В душе - смятение и - одновременно- глубинная, неудобная, ненужная сейчас уверенность, вечное знание, давно постигнутая истина. В голове же -  снова и снова всплывало знакомое с юности:

...улыбнулся спокойно и жутко
И сказал мне: «Не стой на ветру».