Путы любви. Фантасмагория

Провинциальный драматург Аскольд Тарелкин, известный как ТарАск, удручённо шаркал старыми башмаками по аллее заброшенного парка, живописно раскрашенного багряными пятнами осени.

Поравнявшись с питейным, он замедлил шаги, колеблясь, но в дверях, раскинув рукава засаленного сюртука, радушно улыбался давний приятель поэт Тим Плошкин. Официант небрежно поелозил по столу липкой тряпкой, разлил по мутным стаканам вино, поставил бутылку.

– Дружище, давненько не виделись! – они чокнулись за встречу, – Ты чо-й-то такой хмурной? – задорно начал поэт.
– Да… ты же знаешь, как это у нашего брата бывает… в общем, сценарий задумал, название сразу пришло, герои как-то сами собой прописались в деталях… а движения нет… Вот хоть ты тресни! – драматург в сердцах так хватил по столу ладонью, что тонкий как жердь официант вытянул лицо, картинно выронил из глаза пенсне и укоризненно посмотрел в их сторону. Тарелкин пригнулся к столу и заговорил в полголоса:
– Это нечеловеческие, слышишь, нечеловеческие муки творчества! Вот уже более трёх недель я не написал ни одного диалога, ни единой строчки… – он протёр мятым платком свой натруженный лоб, – А этот прохвост Петров, наверное, строчит свои поэмки. Ему-то что – как сыр в масле катается. У них, понимаешь ли, папа в издательстве!
– Эх, брат, в нашем деле такое бывает… – Плошкин налил по второй, – А вот взять хотя бы тебя и меня, – он торопливо выпил, зажмурился, выдохнул, – Вот мы с тобой вроде как собратья по перу – сопЁрники то бишь. Но вот ведь в чём штука: тебя-то хоть время от времени печатают, ставят в местном театре, а меня вот, сколько ни тужься, – нет. – он снова запрокинул стакан, стукнул им о стол – Стало быть, точечки надо убрать, хоть мы с тобой и друзья…
Драматург поперхнулся, закашлялся, облился вином:
– Вот чёрт! – бросил он, обтираясь платком, и вдруг испуганно зажал рот ладонью, с тревогой огляделся.
– Ты чего? Побелел весь.
– Ой, не поверишь, –  отдышавшись, ТарАск махнул рукой, нахмурился, зашептал: – Я давеча к одной цыганке ходил… ну и имечко у неё – и не выговоришь. Представь себе, она мне нагадала, что за злословие приму наказание от чёрной кошки. И ты знаешь, стал замечать, что чёрная кошка как будто следит за мной: как только ругнусь – она тут как тут! – он оглянулся, – Во, во, смотри, вот она! – показал драматург дрожащей рукой в сторону окна. На обшарпанном подоконнике сидела кошка и беззаботно вылизывала лапку.
– Да ну тебя! – раздосадовано плюнул Тим Плошкин, выливая в стакан тёмный осадок, – Обычная кошка! Сидит против света.
Драматург вытер испарину. Они молча выпили, заказали ещё.
– А знаешь, что? – поэта словно осенило – Хочешь, я познакомлю тебя с одной ясновидящей? Она настоящий спец по этим делам… ну-у-у, этих кошек, там… Можешь у неё и про сценарий спросить. Вот она тебе точно поможет! – Плошкин самодовольно откинулся на стуле, чуть не расплескав портвейн. ТарАск замотал головой, замахал руками:
– Не-не-не, я больше ни к каким гадалкам не пойду! Ни за что! У-у, нет! – отрезал он нетрезвым жестом.

Тарелкин не помнил, как очутился в маленькой комнатке, утопавшей в красном бархатном полумраке. Сфокусировав зрение, он различил неясное свечение, то подплывавшее, то как-то нелепо съезжавшее в сторону. Взяв себя в руки, драматург поднял глаза: прорицательница Любовь Аполлинарьевна Кукушкина, дама очаровательного бальзаковского возраста, уже трижды повторяла свой вопрос и начинала терять терпение. Её внушительных размеров бюст полновластно расположился на фестончатой кромке затёртой бархатной скатерти, попирая разномастные инструменты для магических ритуалов. Драматург осоловело уставился в глубокий треугольник выреза в кружевных оборках… Театрально-таинственный голос вещал из полумрака:
– Карты говорят мне о многом. Я вижу, вижу красные нити… их много, они опутывают, сплетаются, они… вам надо их испытать - эти путы любви… – было последнее, что услышал творец, проваливаясь в небытие.

Во сне драматурга Тарелкина преследовали непонятные красные нити. Они оплетали его, спутывали руки, мешая записывать диалоги наконец заговоривших героев… огромная паучиха вывалилась из тёмного угла его комнаты, протянула пухлые лапы и завертела его, закружила, обматывая с головы до ног в липкую красную нить… потом она нежно подтянула его к себе, пышный треугольник в оборках надвинулся на глаза и поглотил драматурга непроглядной тьмой.

Упав с дивана, Аскольд Тарелкин проснулся и облегчённо выдохнул: «Ффу-ух, кошмар какой! Приснится ж такое!» – он потащился в уборную. В зеркале на него смотрел помятый серый мужик. «Надо хоть побриться, стыдно» – подумал он и намылил щёки.

«На воздух! Срочно! Дышать и думать!» – ТарАск поспешил в парк. Погода была необычайно солнечная. Бабье лето воцарилось вокруг, хоть ненадолго прогнав пасмурную осеннюю тоску. В парке было на удивление многолюдно. И… странное дело… драматургу повсюду мерещились красные нити: мимо него, нежно воркуя, прошла молодая парочка… Нет, он совершенно ясно видел словно живые, пульсирующие красные нити, опутывавшие их обоих. На скамейке сидела мамаша, умилённо поглядывавшая на своих ребятишек… от неё к детям, словно пуповины, тянулись красные нити… Драматург поморгал, потёр глаза… и заметил вдалеке на скамейке симпатичную даму бальзаковского возраста в шляпке с кокетливой вуалью. Дама приветливо улыбалась. От неё прямо к нему тянулась робкая, светло-красная, пульсирующая нить… Да это же… ноги перестали его слушаться.

– Здравствуйте, а я Вас давно уже жду – услышал драматург приятный грудной голос. – Вы мне вчера так интересно рассказывали… это будет фурор! – она смутилась, опустила глаза. А он вдруг увидел, как из него поползли предательские красные нити, обвивая интересную даму, а от неё протянулись, наливаясь цветом, – к нему. Сопротивляться не было сил…

В начале зимы состоялась премьера: «Путы любви» – гремели афиши, и у касс театра толпились желающие перекупить лишний билет. Опутанный Любовью и её неусыпной заботой, ТарАск взлетал на вершину провинциальной славы, но неизменно спускался, чтобы снова и снова опутаться в кокон из красных нитей любви.