Собака Который Улыбался глава 4

под редакцией Климовой М.Г.

глава 4

СОБРАНИЕ

      О том, что Карабас совершил преступление, весть в школу 40 долетела быстренько - благо районное отделение внутренних дел находилось в квартале от незабвенной школы. Завуч к вести отнеслась стоически: «этого и следовало ожидать».
     В «бутузке», а вернее в камере предварительного задержания КПЗ, Карабас отсидел трое суток и был отпущен ввиду поддержки общественности—негодовала Безфамильная Галина Петровна. Она с болью отнеслась к вести и начала бессмысленную борьбу за судьбу ученика. На личные деньги Галина Петровна наняла адвоката, который подсказал что делать, а именно - провести товарищеское собрание и взять Карабанова на поруки: отцу-алкоголику и забитой матери Карабанов Сережка был не нужен.
     Под руководством опытного защитника Галина Петровна организовала общешкольное собрание в актовом зале, и были пламенные речи старшего пионера, и секретаря комсомольской организации, и актива школы – все было.
Но предварительное следствие шло своим чередом. Не мог успокоиться и нагло обманутый оперативник уголовного розыска. Он пришел в школу и, как на грех или к счастью, прямо на него вылетел Филипп Сережкин, и опер быстренько «взял его в оборот», прихватив один на один за углом школы:
- Помнишь меня, толстожопый?
- Вы меня с кем-то путаете! Вы ошибаетесь! – Сережкин «включил дурака».
- Я-то могу и ошибиться. Вот только твоя фоторожа никого не обманет. Ну что, в отдел пойдем? На опознание? А, гиппопотам?
- Не надо, дяденька, папа ругаться будет, -«Гиппопотам» ныл.
- И кто у нас «папа»?
- Он в тюрьме начальник оперативной части, ему попадет за меня.
- Как звать?
- Кого? Меня? Филипп.
- Ты ж понимаешь, Филипп, с таким папой ты должен помогать милиции.
- Я помогу, только папе ничего не говорите.
- Излагай, кто еще с вами был, а папе ничего не расскажем.
И Филипп Сережкин «сдал» с потрохами всех и всю историю, начиная с рок-фестиваля и заканчивая движением у Танцзала. Оперативник уже не мог получить «галочку» за своевременно выявленное и раскрытое преступление, а вот «стукачка» в лице Филиппка и компромат на двух «сложных» ребятишек получить было совсем не плохо! Опер потирал руки и работал на будущее, не забыв написать соответствующую бумажку в литерное дело по подрастающим правонарушителям.
Пришло  время, и передали Карабаса на поруки школы и товарищеского суда. Да не в коня овес оказался.
   Совместный труд сплачивает и уж тем паче совместно совершенное преступление. Карабанов Сережка сблизился с брюнетом Эдиком Кадиллаком, в миру он был Кадилов Эдуард Семенович, и с Горемыкиным Женькой, то есть Шумахером. Втроем они занимались в послеучебное время «гоп-стопом», а проще говоря, уличным грабежом, снимая с залетных чужаков модные вещи и толкая их «барыгам» на «барахолке» - спонтанном рынке. В советское время на таких самоорганизующихся рынках промышляли местные торговцы-фарцовщики.
   С наступлением зимы горожане одели теплые головные уборы, и районный отдел милиции завалили заявления о сорванных шапках. Рейды толку не давали. Тут-то опер по делам малолеток и припомнил о толстяке Филиппе Сережкине.  Беспокоить повесткой лояльного гражданина он не стал, а вот вечерком у подъезда дождался мальца. Предложил сигарету. Нехорошо, конечно, однако ж, это не стакан портвейна, которым пахнуло от Филиппа - он шел из подвала все той же незабвенной третьей городской больницы. С наступлением холодов пацаны испросили у местного сантехника разрешение и проводили время в тепле, деля с ним нехитрую выпивку.
- Привет, Филипп, закуривай.
Тот принял сигарету – считай, что подтвердил «дружбу».
- А что Сережкин, как папа-то - ни про что не прознал?
- Спасибо, Вы не обманули.
- Ну а как! Ворон ворону глаз не клюет.
- А на утро сигаретку не дадите? Я перед школой покурю: папа папиросы курит, они крепкие шибко.
- Дать-то дам, ты мне лучше подскажи, кто это шапочки рвет на районе? Не ты ли?
Серёжкин-младший вскинулся:
- Да вы что! Я только продал одну... папе.
И, долго не думая, снова сдал с потрохами сплоченную троицу, которая, не мудрствуя лукаво, прогуливала барыш все в том же подвале, откровенно хвастаясь «подвигами». Что помнил «гиппопотам» - выложил хитрому оперативнику. Не забыл опер и о Коноплянкине - закусился на него Уголовный Розыск: не каждого малолетку со стволом наперевес задерживать приходится, а юный вербуемый агент всё тараторил:
- Вас, по-моему, больше Петрович интересует, чем бригада Карабаса, а у него закусь на Андрюху, как напьется - все орет, что кишки ему выпустит.
- Эт с чего бы?
- Так Коноплянкин центровую бабетту школы, Ольгу Шкуркину, у Карабанова увел, в литературный клуб вместе ходят, его наша класснуха Галина Петровна ведет. Карабас орет, что ему кишки выпустит, а ее сделает… ну, Вы понимаете, о чем речь.
- А что, Филипп, ты б в литературный клуб походил, живете-то в одном доме с Андрюхой. Ты ж парень сообразительный, вон как ловко его данными воспользовался, да курить да пить его хоть научи, сам-то за ворот уж с трудового лагеря закладываешь.
- Не-е-е, не люблю я читать…  Вы лучше с Чижиком поговорите, - снова затараторил Серёжкин, - он хоть и отличник, и в спецшколе его оставили, а тусуется с нами и в литературный клуб к нам ходит: Шкуркина, недотрога эта, много кому нравится, из-за нее он и в клубе, а в карты играет с нашими… А у нее любовь с Коноплянкиным, они на два голоса стихи читают. И Петрович этот по армии гонит, в военное училище поступать хочет - не пьет, не курит, бегает кроссы по утрам, да и не дружит, считай, ни с кем – особняком держится.
- Ты уж постарайся, Филипп. Я ж забыл как ты в Танцзале фестивалил, и что ворованную шапочку папе продал, забуду.
- Ну, Сан Саныч! Не воровал я шапку! Валялся пьяный мужик, я и подобрал.
- Вот это, Сережкин, верно! Давай припомним, как вы заводских пьяных мужиков обираете, а они потом к нам заявление писать идут.
- Вы и это знаете?!
- Мы все знаем!
«И тут попал в точку», - подумал Сан Саныч и прибавил:
- Так что, идем к папе шапочку изымать, он, поди, тебя в школу милиции определить хочет?
Жилка на левом виске Гиппопотама, так в своих донесениях обозвал Сан Саныч Сережкина, судорожно забилась. Он захлопал свинячими глазками и приоткрыл рот, а опер «добил» его:
- Ты, сученок, у меня «Евгения Онегина» наизусть выучишь или «Войну и мир» декламировать в тюремном театре будешь? Выбирай! Только выбора у тебя нет, - вбил последний гвоздь в крышку мышеловки оперативник.
- Я ВАС понял, не говорите только ничего папе, помогу я Вам всех посадить…
- А помогать нам не надо, ты о своей пятой точке думай, найду тебя сам, потом. Что меня интересует - ты уж сообразил, а сигареток пачуху держи – я добрый с сообразительными мальчиками. Бывай.
    Филипп долго думать не стал и пошел все рассказывать папе, и  свет в квартире Сережкиных горел до утра, не спали все, включая младшего брата «Гипопотама» - они были погодки. Колька рассказывал про Филиппа все и наоборот.
Папа поднял все связи и точно установил – никакой Сан Саныч Иванов в Центральном РОВД не работает. Тут Филипп заорал:
- Так он в ГорОНО работает! Он в штатском костюме был, он же на собрании сидел, когда мы бойкот объявляли в прошлом году!
Отец подумал:
- Вот и приехали: сынком Комитет заинтересовался! ЧК не дремлет, а мы с мужиками еще «Голос Америки» слушали, не доработать мне до пенсии! - он налил себе стакан грузинского коньяку, закурил папиросу, отправил домочадцев спать и прибавил, обращаясь к восьмикласснику:
- А ты, оболтус, сейчас же садишься учить «Евгения Онегина», с утра - в литературный клуб! А при следующей встрече с «Сан Санычем» - зовешь его домой – будем знакомиться с твоим «Дядей честных правил».
Семейное собрание закончилось.