Посреди океана. Глава 57

Была и у Инги школьная любовь. Первая. Настоящая. Безответная.
С ним она училась в одном классе. Со второго по девятый.
Со второго, потому что в первый класс она ходила в другую школу.
По девятый, потому что он оставил школу, не доучившись, не закончив девятый класс.
А в поле её зрения он попал где-то в пятом. А до этого даже как будто бы и не
выделяла его среди всех.
До этого нравились другие мальчики. Кажется. Из них она помнила одного, Полозухина,
с которым сидела за одной партой года два в младших классах и года два в старших.
Этот жил в военном городке, папа у него был военный лётчик, а мама преподавала в
их школе математику, но не у них в классе, в других, ибо считала непедагогичным
быть учителем у собственного сына, как объяснял сам Полозухин.
Мальчик он был симпатичный, весёлый, юморной. Но сидеть с ним за одной партой
было хлопотно, учителя то и дело одергивали их дуэт, делая замечания. Мол, болтают, смеются, играют в морской бой. Дружить с ним было нормально, но влюбиться - уж извольте! Всерьёз Полозухина воспринимать было нельзя, потому что с малых лет, ещё
в младших классах он был самым настоящим бабником. Влюблялся каждый месяц в
новую девочку. Да и любовь его была несерьёзная какая-то, всё хиханьки да хаханьки.

А вот М. - это было настоящее. Это загадочное М. возникло у Инги в дневнике
где-то в классе восьмом. Да и сам дневник, не школьный, а личный, появился
примерно в то же время.
М.- потому что воспроизвести полностью написание его имени или фамилии было
бы уж слишком! Она бы никогда не осмелилась это сделать. Если даже думать о
нём боялась, а уж писать...
Хотя в поле её зрения он попал намного раньше. Наверное в классе пятом.
Но тогда всё было неосознанно, на уровне не мыслей и не чувств, но что-то вроде расплывчатого туманного пятна на уровне даже не сознания, но подсознательного.
Не отдавая себе отчёта она старалась ходить в магазин за продуктами, когда её
посылала мама, не по прямой дороге, как было бы быстрее и правильнее, а кругом, выруливая мимо его дома, потому что подсознание гнало именно так...
Вдруг он встретится? И, бывало, встречался. И ничего особенного не было.
"Привет".- " Привет". Одноклассники как-никак.
На уровне подсознания хотелось нарядиться во что-то этакое, чтобы не в школьной
форме, а по-иному, красиво как-нибудь в его глазах мелькнуть.
У мамы Инги был такой необычный, очень нежный, цвета сливок, комплект - шапка
с шарфиком, который та берегла и практически не вытаскивала на свет божий,
всё-таки светлое. Надо бы очень аккуратно носить, неизвестно ведь, как там после
стирки будет, может, вид потеряет...
И вот Инга решилась однажды, напялила на себя эту шапку с шарфиком.
И пошла прогуливаться по маршруту, на котором можно было встретить его.
И встретила.
Он сначала даже не узнал её. А когда узнал, посмотрел такими удивлёнными
глазами... Всё-таки видуха была, наверное, ещё та! Пятиклассница в бабской шапке...Хоть и очень красивой шапке. Зрелище, судя по всему, было комичное.
Тем более, что стояла непоздняя осень, довольно тепло, да и без пальто эта шапка
была ни к селу, ни к городу.
Уловив удивление в его глазах, Инга не выдержала и показала ему язык. Как дура.
И он засмеялся. Как взрослый.
И смех у него был чудесный. Открытый, добрый, хороший. Обозначивший ямочки на
щеках  и пляшущие весёлые искры в светло-карих глазах. И вообще...
С тех пор она где-то в глубине души поселила этот его образ. Светлый образ.
Не то, чтобы призналась себе, что влюбилась. Но что-то такое обозначила для себя.
Что-то безответное, конечно же. Какой там ответ?
Упаси Боже, чтобы он хоть какой-то намёк уловил, не говоря уже о том, чтобы заподозрил, или мысль какую подобную допустил к себе.
Нет, это была тайна за семью печатями для всех, даже для неё самой, а уж для
него - и подавно.
                МАТРОС ОФИЦИАНТ-УБОРЩИК.

Двадцать четвёртое мая.  Сегодня, как ни странно, утренний сон, с которым я
обычно очень трудно расставалась, покинул меня легко и слишком рано. До шести
ещё было почти два часа.
Оказавшись в провале между ночной мглой и утренними сумерками, я лежала,
погружённая в собственные мысли, обложившие моё сознание со всех сторон, словно ровные облака небо.
О вчерашнем дне я ничего не писала. Да и нечего было писать. Работала в мойке,
в остальное время отсыпалась и читала, потому что ничего не видела, ничего не
слышала. В общем, день как день. И промелькнул бы он ничем особенным не
отмеченный, если бы не странное поведение Анюты.
С утра она была какая-то заторможенная, весь день ходила погружённая в себя, а к
вечеру вдруг проснулась. И, на мой взгляд, лучше бы не просыпалась.

Придя после ужина в каюту, она ни с того, ни с сего закатила мне скандальчик.
Видите ли, зачем мне понадобилось устраивать этот дурацкий день рождения?!
Можно подумать, я что-то там устраивала! Родилась двадцать лет назад. Только и
всего.
Якобы теперь из-за этого дня рождения к нам все плохо относятся. Весь ужин на неё смотрели косо, отпускали дурацкие шуточки и всё такое... Как будто раньше никто
косо не смотрел и по-дурацки не шутил!
А когда она перед ужином появилась на камбузе, Валерка-повар специально громко
сказал пекарю: "Макс, слышишь, говорят Анзор у этих до четырёх утра проторчал!"
И затем оба уставились на Анюту вопрошающе, мол, что она на это скажет. Но она растерялась и сделала вид, будто ничего не слышала.

В общем, излив на мою голову все свои наблюдения за день вперемешку с упрёками
и проклятиями, она принялась за разработку тактики нашего с ней поведения в
дальнейшем. Она твердила на разные лады, что вести себя надо, как ни в чём не
бывало. А насчёт Анзора, проторчавшего у нас всю ночь, нужно всё отрицать, потому
что его уход  никто не видел, а если даже кто-то и видел, то пусть думает, будто
ему это померещилось. Наконец выговорившись и взяв с меня слово, что я буду вести
себя так, как решено, она немного успокоилась.

- Ну хорошо, - сказала она устало. Тень озабоченности пробежала по её лицу. Зелёные раскосые глаза опечаленно смотрели куда-то в угол. - И всё равно. Слава Богу, что я завтра в мойке. А то...  такое чувство, как будто они тебя видят насквозь. Словно
перед ними в ванной лежишь.

Собственно говоря, я не очень-то понимаю, с чего это она так распереживалась.
Ну торчал тут гость до четырёх утра. Ну болтают матросы всякое.
Если кому и надо переживать, так это скорее мне. Мой был день рождения. Значит,
все шишки посыпятся на мою, а не на её голову. Тем более, что этого Анзора мне
и раньше приписывали.
Но после её истерики я вдруг задумалась. А зачем ему понадобилось торчать у нас до
утра? Почему ему так уж обязательно надо было уйти от нас незамеченным? Тем более,
что в рыбцехе видели, как и когда он к нам пришёл. Намного разумнее и понятнее
для всех было бы уйти от нас в первом часу, а не конспирироваться до четырёх. Ну подумаешь, посидел пару часиков и ушёл. Как обычно. Если он так уж сплетен
опасался, то их было бы тогда куда меньше, чем сейчас.
Я до такой степени устала за тот день и так хотела спать, что ничего не соображала
и ничего подобного в голову не пришло.  А теперь вот думаю...
Наверное, они с Анютой Маяковского читали! А он держал её за ручку и преданно
смотрел в её зелёные глаза. Можно подумать. Хотя какое мне дело до них? Если бы
она сама не стала вдруг икру метать!

Даже сон пропал. Надо же, проснуться в четыре утра, и спать совсем не хочется.
Неизвестно, чего ждать сегодня в салоне, к чему быть готовой, и как себя вести?
Да, нагнала на меня Анюта не поймёшь чего!

Свой коридор я убирала сегодня с особой тщательностью, так как встала раньше
обычного, и времени было предостаточно.

И накрывать столы к завтраку я заявилась тоже довольно рано.

В салоне, вытянувшись на выставленных в ряд стульях, прямо в робах и сапогах,
спали Румын и Вова Большой.
Я старалась производить как можно меньше шума, чтобы не мешать их сну.
Но прачка, подметавшая свой трап, ведший из салона на нижнюю палубу, увидев
меня, спросила своим сиплым басом:

- У тебя там нет этих биндюжников? 

- Каких ещё биндюжников? - не поняла я.

- Матросов. Каких ещё? - с презрительной ворчливостью пояснила она.

- Как нет? Здесь мы! - откликнулся звонкий голос тралмастера.

Заслышавши это, заспанная рыхлая рожа прачки быстренько скрылась из виду.

Румын, уже не делая вид, что спит, и, задумчиво уставясь в потолок, сообщил:

- Вот лежу тут и думаю о смысле жизни. - помолчав немного, вздохнул и спросил: -
Инга, вот ты скажи мне, в чём смысл жизни?

- Если бы я это знала! - произнесла я, пытаясь сбросить серьёзность взятого им тона
в шутливую форму. - Думаю, кто первый выяснит это наверняка, Нобелевскую премию получит.

- Ну, для всех на свете, может быть, и не знаешь, но для себя-то должна знать. - Кажется, он совсем не собирался менять тон. И взгляд его светло-карих с рыжинкой
глаз был абсолютно серьёзен. - Для себя каждый человек должен это выяснить.

- Не знаю, - я неопределённо пожала плечами, не желая особенно углубляться в этот философский вопрос.

Но он смотрел на меня испытующе и ждал.
- Каждый человек должен хотя бы пытаться что-то для себя прояснить.

- Думаю, что, не проживши жизнь, на это не ответишь. А может, и проживши, не получится ответ найти. Наверное можно говорить лишь о какой-то конкретной цели.
На какой-то отрезок времени. Достигается одна цель. Затем ставится другая, третья...
Смысл жизни? А в чём смысл смерти?

- Такая молодая и говоришь о смерти, - в его голосе прозвучали разочарование и укоризна. Кажется, он ждал от меня какого-то другого ответа.

- Молодая! А кто позавчера говорил, что я уже старая, и меня по слипу пора в море спустить? - мстительно припомнила ему я.

- Я разве так говорил? - удивился он. - Нет, я такого не говорил. - И помолчав, недоверчиво добавил, возвращаясь к приглянувшемуся вопросу: - Значит, смысла в
жизни не существует? Есть только цепь маленьких целей, заканчивающаяся смертью?
Так, что ли?

- Получается, что так, - не очень охотно согласилась я. - Хотя цели не обязательно
могут быть маленькие. У кого как. Некоторые ставят перед собой и большие. Даже грандиозные. Всё зависит от человека.

- Когда-то у меня была цель - вступить в пионеры, - с насмешливой грустью произнёс
он. - Меня ни в какую не хотели принимать. Я просто бредил этим красным галстуком.

- Ну и как, приняли? - заинтересовалась я.

- Приняли, - вздохнул Румын. - В конце концов приняли.

- После того, как сдал десять килограммов металлолома, - отозвался со своих стульев
Вова Большой.

- А его, - голосом ябеды произнёс тралмастер, показывая пальцем в сторону Вовы, - приняли в пионеры после того, как он сдал десять своих товарищей!


Вскоре пришли остальные добытчики. И всё шло как всегда.
На завтрак был сыр. Свою и Анютину порцию я отдала Руслану и Коряге.
Матросы шутили и смеялись, как обычно. Но я, помня вчерашнюю истерику подруги, воспринимала происходящее как бы сквозь призму настороженности. И в каждом слове,
в каждом жесте искала скрытый смысл.
Однако внешних проявлений недоброжелательности не было. И я немножко успокоилась.

Правда, "камбуз" всем своим видом и поведением выказывали мне полное презрение.
Надулись все, как первомайское шары.
Камбузник с пекарем проходили мимо меня с такими минами, как если бы огибали сломанный стул. Кажется, они решили объявить мне бойкот: молчали, словно в рот
воды набрали. Для Паши, однако, это испытание оказалось непосильным.

- Чего это ты сегодня с ребятами не здороваешься? - спросил он, скривившись,
словно лимон зажевал. - Вчера здоровалась, а сегодня чё?

- Это не я с ними не здороваюсь, а они со мной, - с предельной вежливостью
ответила я. - Когда я вчера вошла на камбуз, они уже были тут, и я первая поздоровалась. А сегодня наоборот, они пришли после меня и поздороваться не сочли нужным. Так что и я не сочла нужным забегать перед ними со своим "здрасьте".

Пашка не нашёлся, что на это ответить. И скорчив козью морду, степенно удалился.

Я уже убирала со столов, когда заявился завтракать Сазанджян. Да  ещё притащил
с собой третьего механика Кузьмича, который должен был питаться в кают-компании.

Зная заранее, что трапеза этих двоих затянется надолго, я решила не терять времени
даром и занялась пока мытьём переборок в салоне.

- Я всегда говорил, что здесь вкуснее кормят, чем в кают-компании! - заявил
льстивым тоненьким голосом Кузьмич, обкусывая свой бутерброд с сыром со всех
сторон и болтая под столом ногами, как маленький мальчик.

- Да. Это потому, что у нас тут девочки молоденькие обслуживают, - закивал
головой Сазанджян, не прекращая чавканья. - Я вот давно Инге предлагаю своё
сердце, а она...
- Он сделал вдох-выдох и, откашлявшись, добавил: - Да...

- Куда тебе, старику?! - искренне возмутился Кузьмич. - Сердце молодые предлагают.
А нам только геморрой и артрит осталось предлагать.

- А если это любовь? - задался вопросом мотыль и, прикрыв глаза, словно поэт, собравшийся декламировать свои стихи, помолчав, с вдохновенной монотонностью продолжил: - Всякая любовь законна, если это любовь.

Онемев от такой велеречивости своего приятеля, Кузьмич ошалело глянул на него и,
не найдя слов, с неимоверной быстротой проглотил остаток своего бутерброда, после
чего сосредоточенно занялся намазыванием маслом другого куска хлеба.

- Я твёрдо уверен, что среди тысячи неудач должна же быть хоть одна удача! - патетически воскликнул Сазанджян. - И что с того, что я не мальчик? Я хоть стар,
но я удал! - Он хвастливо выпятил грудь, плавно переходящую в пузо.

- Это конечно, - осторожно согласился Кузьмич, взирая на сидящего рядом приятеля,
как на слегка тронутого. - Ты уже вырос из коротких штанишек и в советах моих не нуждаешься. Не буду говорить о будущем. Не хочу накликать ничего. - И, обращаясь
ко мне, добавил: - Он такой. Он любит пошутить. Над девичьими сердцами.

- Да нет, что ты! - Сазанджян снисходительно улыбнулся. И отхлебнув чаю из своей кружки, улыбнулся уже самодовольно. - Просто я не из числа тех неудачников,
которые требуют от жизни больше, чем хотят. Помнишь, как в сказке про золотую
рыбку? И ты, Инга, не смотри, что у меня живот растёт, а на голове всё наоборот. Возраст придумали скучные люди. Золотую рыбку тоже, между прочим, не молоденький поймал. Да...

Кузьмич, заслушавшись, открыл рот и остановил взгляд, забыв про недопитый чай и надкусанный бутерброд.

- Я позволю себе нахально утверждать, что мне попалась на крючок золотая рыбка, которая исполняет все мои желания! - Сазанджян торжественно воздел кверху
указательный палец.

- Это на твой-то крючок? - усомнился Кузьмич, недоверчиво покачав головой.

- Да... Он, что называется, продолжает радовать! - горделиво заявил хозяин крючка
и золотой рыбки. И, кокетливо покрутив головой, зачмокал толстыми губами.

- Мне жаль этого старика! Он всё время несёт какую-то ахинею! - с состраданием сообщил мне Кузьмич, испуганно и недоверчиво глядя в лицо своему приятелю.

- Что за судьба? Вечно меня недооценивают! - театрально закатив  маленькие,
заплывшие жиром глазки, воскликнул старый мотыль.

- Ты, Инга, не слушай его, - с самым серьёзным видом обратился ко мне Кузьмич. -
На Артура, бывает, находит. Как понесёт что-нибудь, ловелас старый! - Обернувшись
к неразумному соседу, пояснил: - Инга - девушка молодая, красивая. Ей замуж за
молодого надо, чтобы деток рожать, а не пиявки ставить такому старому мухомору,
как ты!

- Твой язык - это зло, полное смертоносного яда! - воскликнул Сазанджян. И
очарованный собственной тирадой, со строгим видом отвернулся.

- Ты, Инга, за моего сына лучше выходи. Мою фамилию носить будешь. Это ещё не каждый так сразу даст свою фамилию, - предложил третий механик.

- Он что, у тебя дефективный, что ты его сватать вздумал? - ядовито поинтересовался старый моторист.

- Чего это дефективный? - обиделся Кузьмич. - Парень, что надо! В армии сейчас
служит.

- А раз парень, что надо, то сам себе невесту найдёт. К тебе за советом не придёт, - проворчал Сазанджян.

- То-то и плохо, что не придёт. Не то бы я ему обязательно Ингу присоветовал!

- Присоветовал бы! - передразнил Кузьмича Сазанджян. - Я вот в трудной борьбе с
самим собой пришёл к выводу, что Инга не с тем человеком дружбу завела. Да... Напрасно ты с Анзором связалась. Не тот это человек. Ещё раз тебе говорю: не тот!
Да... Дружба та хороша, которая помогает становиться умнее и лучше. А с ним что?..

И тут я не выдержала. Долго я терпела этот стариковский трёп. Но предел есть всему,
в том числе и моему терпению.

- Послушайте, уважаемые! А не кажется ли вам, что ваш завтрак чересчур затянулся?

С этими словами я принялась убирать всё, что стояло перед ними на столе, чтобы у
них не оставалось больше причины здесь задерживаться.

Неохотно встав из-за стола, старички затрусили к выходу.
Но перед тем, как оставить салон окончательно, Сазанджян встал в торжественную
позу и произнёс с соответствующим минуте пафосом: - Я ухожу, но я не проиграл.
Умный остаётся в выигрыше, даже если не выигрывает ничего!

- Иди, иди уже, умник! - добродушно проворчал Кузьмич, разворачивая и подталкивая
его к трапу, ведущему из салона вниз.