05.. Путь к беззащитному сердцу

 



Кросс пятнадцать километров бежали в полевом центре в Красном селе. Была метель, пылило белым вихрем, непроницаемым, острым, обильным, ветер рвал лица, буранный снег летел и бил песком в глаза.
Был конец маршрута: рота двигалась рассредоточенно, разногласно скрипела подошвами, работала поршнями локтей, лица дымились, вьюжный мусор наискось жег рты.
Отделение Станишевского шло то первым, то в середине, едва растянувшись; курсанты бежали отлаженно, шестеро, из семерых пропал один. Шарашили к учебному центру, по кромке дороги и ленте асфальта; сердце каменно бухало в ноги, кровоток, как колокол, бомбил в уши. Под коленями хлябала слабость, дышать было нечем... Игорь Чкадуа в намокшей шапке набекрень, чохал упругими берцами, разрезал мороз малиновым влажным лицом. Он обогнал Станишевского и, обдавая паркОм подбородок, вышел к Абаю и показался на финише.

На плац, обложенный метелью, к прапору, закутанному в плащ-палатку, и майору в тулупе, они вписались, как легкоатлеты. Если б не отчаянный, почти плачевный вид. Их записали в листок, присыпанный снегом, а что уж им говорили, они уже не слышали. Майор Коломиец вскричал свой короткий пароль: "Собаки мои умницы", и стайеры отвалили в казарму.

Дневальный улыбался заледенелым куркам, слушал их выкрики, провожал глазами. Все-таки развлечение. Мятеж и бунт снежинок, врывавшихся в щель, клубился словно пар.
– Деревья умирают стоя, Садыков?!
– Здравствуй, Спящая Красавица!..
– Е-мое, ты счастливец, Садык, – врывались курсанты один за другим. – Нах, такую баню избежал.

В помещении роты марафонцы упали на койки. Там уже сидели несколько таких же туловищ – курсанты-слушатели ВМедА, 6й и 5й курс, будущие военмеды, все иноземцы или страны СНГ. Молодцы раскинулись кто где, все с оловянными глазами, повисшими как плети руками, сняв душные стеганки; пОтом разило как в газовой камере.
– Это хардкор. – Игорь Чкадуа бросился на табурет. И зашелся в пароксизме усталости. Снежинки слетели с мокрой воинской куртки. Он расстегнул и сбросил камуфляж, горячий и ватный, бросил на спинку кровати.

Белорус Артем Печерник взошел следом, на ходу снимая жаркое верхнее.
– Это без противогазов еще! – Он швырнул куртку на крюк. – А то дышать дерьмом, земля в иллюминаторе.

Печерник был минчанин с неказистым лермонтовским телом, хотя широкоплечим: метр без кепки и без каблуков. Он выдохнул с тяжелой краснотой.

– Фу, порвал все жилы, – сказал Игорь, трудно дыша, раскрыв свои ноги как книжку, постучал подошвами ботинок друг о друга. Ноги заныли... – В армии что-то делают не для того, чтобы сделать, но для того, чтобы все за*бались.
Чкадуа был месхетинец с покровом жестких сгущенных волнистых волос, руками спартанца и лицом аполлона: надломленные черные брови, прозрачные байкальские глаза. Красивая дума в челе и пороша щетины на челюсти, итицкий бог, а не грузин.

Казах Абай прибежал в "располагу", почти захромав, стряхивая морось с плеч рукавицами, с замятой ушанкой в руке. С ним взошел Станишевский, в армейской зимней шапке, в пороше, высокий как мачта, залепленной сахарным белым, в "цифре", засыпанный снегом. Таранец вполз в кубарь роты на карачках, согнув вприсядку ноги, с шапкой-балаклавой на лице. С воплем аааа он прыгнул до ближайшей легальной опоры, куртки полетели с парней веером, на кровати и крюки. Они не могли отдышаться.

– Просто овер много километров, – сказал комвзвода Н. Он наглотался из-под крана воды и, треснув подтяжками как струнами, откинул их с плеч.
Комвзвода, на языке мирян, это староста группы. "Комоды"(командиры отделений) – вожаки малых "звездочек", как бы подстаросты, мальчиши-самозванцы, стихийные избранники народа, неформат и лидеры подгрупп.
Парни вваливались один за другим, хлопая дверью, внося в предбанник воздушные пробки, ругаясь в вороты фуфаек на все лады.
– Любуюсь собой, – сказал Артем Печерник, глядя в зеркало, шлепая себя, как цирюльник, по горячим свекольным щекам.
– Ахахах, – отвечал обессиленный Игорь.
– Ибо я идеален.
– Доооо.

 Стукнула дверь на КПП и через минуту вошел Массангулу: темнокожий анголец, с чеканно выпуклым шоколадным лицом и перчатками такого же цвета (ирония): бескомпромиссный боец Кабо-Ледо, с незыблемой шеей, он был горячий как печь СВЧ.
Оказалось, на трассе он сошел к бойцам другого взвода: отделению гоблинов, там и остался, потеряв из виду своих.
– Ох я не смогЪ, пасоны! – вскричал Массангулу. Он лоснился контрастной улыбкой, выпячивал губы, светился абиссинской чернотой. – Я подумалЪ, сойЪду с дистантной дороги и лягу на асфальт самим лицо!..

– Это тебе не база коммандос, – сказал Печерник. – Взойди на ложе счастья, воин мира. – Он простер взгляд на вакантные койки. – Вида лонга а Ангола!
Вдохнув, Артем сделал кррррам – рухнул в койку, подбросив себя на пружинах. Закинул ноги в берцах на изножие кровати.

– Всем павшим слава, – триумфально сказал Таранец.

Казах Абай разул свои ботинки. С трудом и болью он ворочал пальцами: кровь на носках проступила. Это был вяленый, крепкий и смуглый казах с необычайно узким для азиата лицом. Щеки были испорчены кратерной рябью.
– Алла, почему ты отменил портянки, – проговорил он с грустью.

В ответ Артем забросил руку за голову к самой стене, нащупал рюкзак и опрокинул на себя. Из рюкзака, убив анафемским движением молнию, он вытащил бактерицидный пластырь и, прицелясь, запустил упаковку к лежанке Абая. Неумолимо как ПТРК. Плитка со свистом шлепнулась на одеяло.
– Спасибо, Алла! – сказал казах.

Игорь Чкадуа повторил баснословный поступок Артема: спикировал грудью в белье. Лежанка остро взвизгнула под ним.

– Люто плюсую Абая, – встрепенулся Коля Таранец. – Портянки, блин! Они стояли насмерть.
– Есть подозрение, что где-то стоит трикотажный заводик чьей-то жены и готовится поставлять в нашу армию тонны синтетического говна, – отозвался Печерник зевнув.
– Олдфаги негодуют? – спросил с другого края хаты гоблин Алигаджи.

Артем поднял бровь. Он перегнулся о ребро кровати, чтобы проверить, чей голос.
– В этом вопросе ты за берец, фаршированный носками?

– Хорошие носки х**й протрёшь, – ответил Слюсаренко, бесславный шут Алигаджи.

– Бортянки держатЪ обувь любому размеру!.. – возразил Массангулу. – Перекрывают от песок и мусорЪ. Дырки на бортянках невозможна. В полевых условиях нарвутся из чего душа угодноЙ, а носки найти – нет!
Анголец засверкал белкАми, как звездами. – Русская Гиннес! закончай холивар.
Смешки и полугогот раздались.

– И ты туда же. Ибрагим присягает Петру! – оглашенно гаркнул Слюсаренко.
– Замена "портов" на соответствующее количество носков – однозначное благо! – выскочил с мнением Алигаджи.
– Что-то ты, батенька, запи*делся, – ответил Артем. – Три года отбегали, еще три за милую душу прожили бы в портянках. Пехота без портов – как пушка без лафета.

Двери на проходной не затихали, трещали и отлетали обратно, с отдачей в коробку, впуская новых бегунов.

Станишевский, военный из Польши высокого роста, пересыпанный веснушками как поле, сидел на мятой шконке.
– На мое мнение будет, что бегать кросс – это точно что не надо для медицинской пехоты, – сказал он, ворочая языком как лопатой. – Слишком взмочное орудие против.

– Самое эффективное оружие против сухопутки – это "кирпич" анатомии! – сказал с подушки Коля Таранец. – Дал кирпичом по башке –  и нет сухопутки.

– Кулак – вот лучшее оружие для сухопутки, – сказал Артем Печерник. – Джеб в морду, путь к мечте свободен. Выживает тот, кто заметил врага первым.
Он расстегнул воротник и обернулся на поляка Станишевского, задушевного камрада с первого курса.
– Попей водички, Доба, – сказал, мигнув, Артем. – Ты фиолетовый, что твоя смерть.

– Устал под этим бегом... как по-русски… Штописец, – со взмыленной, вялой улыбкой сказал Станишевский. – Пойду уже посильно мыться. – Он взял полотенце и ушел в душевые.
– Шляхта, ты гений! – вскричал Печерник следом. – Уже на рашке ругаться умеешь, шести лет не прошло...
Таранец дотянулся и дал ему затычину в голову.
– Дурашка, на кого машешь крыльями, – с нежностью осердился Артем.

На тумбочке, мужской восточной куклой, сидел окаменевший Хараз: ближневосточный парень с черными усами, с зелеными, как киви напросвет, глазами, пропеченым лицом. Пехотный статный офицер из очень бедного Йемена. На факультете он был старше всех.
– Бегать долго под огромным снегом – это великая русская жешчь.
Хараз потянулся к ногам, расшнуровал берцы и сбросил их вниз.

– Жрать хочу! – взмолился Таранец. – Борщик! сало с горячими гренками, кровянку домашнюю, бычка, корову, слоника! хоть бутербродик. – Он втянул голову в плечи, задержал на коротком вибрато, и, согревшись, передернул плечами и отпустил.
Печерник приоткрыл глаза и повернул лицо к товарищу. Окинул глазами от пят до макушки.

– Путь к сердцу человека лежит через желудок, да, Таранчик?.. Вечно голодный ты мой. – Он повернул лицо обратно в потолок. – Путь к сердцу человека лежит через разрезанную грудную клетку, все остальные утверждения – ванильная ложь.
 
– Не пи*датый твой Таранчик! – сказал издалека кто-то из гоблинов. – Жрет много. На кроссе за печень держался.
Артем повернул голову, с изумлением нашел глазами командира "других". И, помешкав, отчетливо, речитативом ответил:
 – У Таранца – душа из злата.
   Желудок мощь, во лбу звезда,
   Кто лжет, что Коля не пи*датый,
   Пусть вечно будет не пи*дат.

Он перегнулся через шконку и заорал, снижая голос, делая голос рокочущим, хриплым и ярким: – Гори в аду, Алигаджи!
Стало тихо, начали снова возиться. Освобождали ноги от обуви, тянули с ног носки, распутывали петли и пуговицы, снимали дух и пропитку исподнего. Ходили в сушилку, бросать мокрое на батареи, армейскую обувь с холодным спагетти шнурков.

– Муджики!! здесь Станишевский плоха весь!.. – раздался вопль из умывалок, по восточному косный, не по-русски испуганный, взорвался громко в дальнем помещении и отлетел от кафеля и стен.

Отделение снялось с кроватей и стаей больших и тяжелых ворон, по одиночке или кучей, сбиваясь на выходе, вымелось из раздевалки. По "взлетке" посыпало в умывальный отсек.
Добржиш Станишевский, командир отделения "наших", лежал на кафеле, отбросив белую руку с синими, как грязный снег, ногтями, в штанах и ботинках. Без майки. В его лице стояла тишина. Полотенце отлетело рядом, взмахом изломанной чайки...
Монгол Хобалай Батхуяг, оцепенев, стоял над ним.
– Стоял, вдруг упал, – зачарованно сказал Хобалай.

Артем, не ахнув, камнем грянулся об пол: коленями в лужи и кафель. Одной рукой он нашел кисть поляка, приложил два пальца к жилке... Что там было? Единым духом, ухватом ладони и большого пальца, проверил биение сердца на шее.
– Нет пульса!

Он встряхнул лейтенантские плечи. "Доба, слышишь меня? Командир!" и принялся бить по лицу. Ударил по щеке, от сердца вмазал по другой. Перекрестным движением Артем сорвал с себя штурмовку, намял ее как теннисный мяч. Подоткнул под голову товарища.
И бросился ухом на грудь поляка, затем лицом к его рту: поймать воздух из легких... На пояснице Артема, в щели между майкой и подтягой штанов, мелькнула колуха – розенкрейцерский меч, пронзительно воткнутый в розу. Аккуратный, хищный, небольшой.
– Нет дыхания.

Он обернулся к курсантам, как зверь. И закричал в дверной проем как смертник:
– Садыков!!! слышишь там, дневальный! У нас ЧП! Свистни с фишки, когда кто из старых войдет!! Только громче!!! Понял, что ли, Садыков?.... Коля, ты на рот, я на грудную клетку.
Он запрокинул голову Станишевского, назад и глубоко, как только можно, подбородком в потолок. Свел ладони одну над другой в несгибаемый замок и начал делать прочные удары ладонями в область сердца – тридцать отжатий двадцать секунд.
Таранец пережал Добе нос, сильно-сильно вдохнул и двумя поцелуями передал ему воздух...
Артем, склонясь горбом, давил на клетку снова: тридцать раз, раскачивая грудь поляка от себя. Опять от себя, от себя, от себя.
Подошвы берцев упирались в пол как черти, пол, казалось, был прокушен ими. Меч розенкрейцеров, воткнутый в розу, то пропадал, то показывался голубоватым лезвием из-под футболки... Несколько сессий без результата.

– Нада дифибрилята сюда, – покачал головой Массангулу. Он смотрел взволнованно и пристально, эбеновые губы, очерченные тонкой розовой полосой, дрожали.
Кто-то сделал движение – за помощью старших.
– Стоять ни шагу!!! – заорал Артем. Он отрывался от спасительных и агрессивных толчков. – Я его сам заведу.
Он продолжил компрессию – интенсивно, свирепо, разбойничьи, жадно, не отрывая рук от груди поляка. Давал через каждые несколько жимов дважды Коле вдохнуть.
Курсанты сбились вокруг амфитеатром.

– Неотлогу надо, Печер, – сказал кто-то.
Нужен был ручной дифибриллятор. Ручной дефибриллятор - это удар кулаком.
Таранец оторвался ото рта Станишевского, сделал Печернику знаки "Давай". Тот кивнул и прекардиальным ударом – кулака в область сердца, в единственно точное место, – врубил по груди командира. Военмеды проглотили дыхание. Секунды четыре глаза и рты были настеж открыты.
Внезапно пульс пошел.
– Дали все воздуху!!! – велел сухим криком Артем. Он обливался то ли пОтом, то ли ужасом счастья. – Навалили воздуху больше, двери в кубрик открыли.
Воздух, казалось, пошел во все курсантские легкие. Курсанты потеснились, Массангулу вежливо вытолкал кого-то из умывалки.
– Аллилуйя, – сказал еле слышно Артем. Он сканировал запястье Станишевского. – Нормально, мерцает. Ты полежи.
Он встал и ушел к умывальнику. Там окатывал пригоршнями шею, лицо, пил воду долго.
Казах Абай прикрыл грудь поляка гимнастеркой. В душевой было холодно.

– Витязи, а где все? Чё тут у вас?.. – спросил курсант, взошедший с улицы как йети. Бушлат дышал морозом, на ресницах сидела белоснежная пыль, с него паутиной сыпался снег. От бегуна с досадой отмахнулись. Комвзвода Н. подошел к умывале и наклонился над ухом Артема.

– Надо в санчасть. Это, может, инфаркт, – сказал негромко он.
– Это не инфаркт. Это асистолия.
– Печер! – продолжал тот говорить. – У него недостаточность. Это надо докладывать.

– Взводный! – ответил Печерник и обхватил кистями фарфор умывальника. Чуть-чуть не тряхнул фарфор книзу. – Это мой "комод", и ты с ним пять лет в одной роте. Его нельзя в санчасть, его сольют. Ты сам знаешь порядки. Начмед заложит, а начкурса не сумеет сделать ничего...
– У вас не первый случай... – упрямо сказал Н. – Помнишь, он на третьем курсе завалил нормативы. А вы воровали ключи и подтирали результаты физпо.

Артем отмахнулся, словно от мухи. Он обернулся и нашел своих глазами: Чкадуа, Абая, Таранца. Хобалай и арап стояли чуткие, как двойка легавых, с лица Массангулу не сходило выражение: "Ох ты ж мама переделЪ".
– Взяли Станиша, несем на кровать.

За подмышки и ноги поляка перенесли в роту. Положили на койку, подоткнули мотню из одежды под голову. Намочили полотенце, приложили к голове. Несвитайло ходил, выжидал и покусывал губы.
– Пять с полтиной лет! – сказал Артем Печерник. – Несвит, он держался, он лучший на курсе. По призванию врач. Падла будет его срезать. Дай закончить, молчи, я тебя в душу прошу.
– Здесь проблема. Ты видишь, он списан...

Артем сделал шаг ко взводному, ударил пальцем в его грудь.
– Это 15 кило-мет-ров. Такое трудно даже зверю, а он прибежал на пять корпусов позднее меня. А Массангулу вообще обогнал. Списывать можно тех, кто на трешке умирает. А это пятнадц…

– Это остановка сердца.

Артем почувствовал, как сводит зубы, челюсть в челюсть, корни в корни. Клешнями он огреб воротник Несвитайловой куртки. Узлом под шеей затянул. И с каиновой нежностью улыбнулся.
– А ты знаешь, чтО он за врач? – сказал он, щуря оба глаза. – Нам с тобой на животе ползти до Берлина, чтобы стать такими врачами.
Воротник затрещал, Несвит с усилием вывернул шею. Тисками рук оттолкнул обе кисти Артема: – Печер! ты попутанный совсем?

– Куличи, вы чего?! – Таранец всей тушей вонзился меж ними. Подскочил Массангулу и прихватил Несвитайло за плечи, дернул ключицы на себя.
Несвит с нажимом и пневмой оттолкнул руки Артема.
– Станишевского спишут, не сейчас, так через год, – отвечал он с досадой. – А не спишут, сам уйдет из армии, год-полтора даю сроку.

– Ты. Будешь. Молчать, – проговорил Артем. И костяшками пальцев воткнул в плечо однокурсника. – Мы его сами свезем к кардиологу. – Он отвалился от взводного. – Но гражданскому. Похаваем и отвезем, не на казенной телеге, а на маршрутке. Я, Абай, Масса, Коля.
– Я в числе! – объявил Игорь Чкадуа.

– Всем, кто видел, молчать, – сказал Печерник. – Кто мявкнет, тот узнает лихо. – Он обвел парней прессингом взгляда.
Спецфакультет переминался с ноги на ноги, парней отпустило, адреналин по капле вытек. Они вздохнули, почесали затылки, заскучали по еде.

– Товарищ прапорщик!!! – завопил казах на КПП. – За время вашего отсутствия происшествий в роте не произошло!!!!

Парни осыпались как листья. "Что так? – донесся озадаченный голос. – Орешь-то, как в оперном театре?" Прапор вошел очень быстро, нюх на нештатку был у него как у волка.
Никто из юношей не успел выскочить наперерез в коридор. Не успели заслонить Станишевского. Тот лежал на кровати, карбидно бледный, неподвижный, тихо глядел из-под ресниц...
Казах Абай переглянулся с ошалевшим Таранцом. Игорь Чкадуа остался где был: на табурете при койке. Артем дышал как пленный Овод, во весь свой малый рост, все широкие плечи, лицо его горело. Глаза, проваленные ямами, светились. Молчание взвода было умноженным, здоровым и сильным.
Несвитайло... тот молчал.

– Товарищ прапорщик! – сказал Артем раздельно, глядя старшему в лицо. – У нас заминка. Польский товарищ убегался, две минуты! скоро встанет и пойдет. Не рассчитала силенок, ВСД подвела. Сейчас отдышится. Он в норме... Пульс, дыхание замеряем. Мы скоро обедать идем...

Прапорщик подумал и осмотрел помещение.
– Он точно в порядке? – с сомнением спросил про поляка.

Получив разностороннее "Да", заглянул в смежный отсек. О чем-то посчитал в уме.
– Так, братцы, что такая вонь? – сказал он, втянув в себя воздух. – С маршрута мылись все? Кто не мылся, тот шурует мочалом, надевает сухое и двигает с песней в столовую. Время обеда. – Он еще раз осмотрел деревянные и ошарашенные лица, замялся на мгновение. Вышел.

Курсанты отвалились от дверного проема, как шелуха со стены. Трое вернулись к поляку, тот попросил помочь ему сесть. Голос был безжизненный и хриплый. "Осторожно сажаем!" Посадили как хрустальную королеву, дали лопатками прислониться к стене.
– Станиш, жив? ..... Видишь нас, Станиш?

Добжик сидел на кровати с торчавшими как иглы волосами. Он был равномерно сизого цвета, разобранный на части, окостенелый, с губами белыми как порох. Жизнь понемногу входила в него.
– Вообще, не понял в полности, как видел вас сверху, – проговорил он непослушным губами. – Артем, тебя видел, твою спину.

Курсанты распадались. Кто-то тянулся за одеждой, кто-то шептался и кивал.

– Таранец! А что, понравилось целовать Станишевского? – спросил кто-то из гоблинов.

– Чепушила, потеряйся! – ответил осанистый Коля.

– Коля, ты не узнал однокашника, – сказал, усмехнувшись, Артем. – Это Слюсарь, придурок контуженный. Оставь его с миром, идем!

В столовой было светло от электричества, пахло горячим, домашним и дымным, белоснежными причалами простирались столы. Тарелки сияли, баки с пищей были на постах. За окнами вертел и падал снег, пушистый как оренбургская шаль. После щей, болтов дробь-шестнадцать (перловки), киселя с пирожком, шесть курков оставили казарму через неформальный КПП: дыру в заборе, кулуарно известную всем. И поехали в Питер в маршрутном такси. Таранец считал деньги, занятые в располаге: услуги врача могли потянуть на один-полтора косаря. Абай почесывал шею и нос, зевал, смотрел по сторонам.
Станишевский, как тощий идальго, полусидел, полулежал. Он привалился к Артем, дремал с раскрытыми глазами, сунув между колен руки в перчатках.
– Печер! А ты зачем набил татуху? – спросил внезапно Коля Таранец.

Тот помолчал, затем ответил просто:
– Женщину одну в себе убивал. Она как роза была – шипами врезалась в сердце. ВырезАл ее из сердца. Туда путь недолгий. Это не бутербродик тебе... Но просто сказать: "Артем! ты как бог".

Идальго вздохнул на это признание. Обескураженно смежил ресницы.
– Ну, ну, беззащитное сердце. Тебя-то мы женим,– ответил Печерник на вздох. Овеял ртом макушку командира, дуновением в острые белокурые польские волосы. – На девушке-ангеле, русской! На лучшей красавице в городе, с глазами царевны и ямочкой на подбородке. Нравятся ямочки, Доба?..
– Нравится все любое красивое очень,– отвечал Станишевский, как будто все еще во сне.

– Спи, Станиш, полчаса твои. – Печерник вынул из шинели юзанный тапок смартфона и окунулся в интернет.
Грузин Игорь Чкадуа воткнул в уши плейер, повесил голову подбородком в яремную ямку и, отогревшись, назидательно уснул.