Белоозерские

В "Бессмертном" A. Daudet есть одна сцена, в которой неутешная вдова отдается новому любовнику на могиле своего мужа. La Fontaine был, стало быть, совершенно прав, говоря:
 
   La perte d'un ;poux ne va point sans soupirs On fait beaucoup de bruit, – et puis – on se console.

(Потеря супруга не обходится, конечно, без слез; в начале очень много шумят, но потом… утешаются.)

                ***

И залитый солцем лес, и Коктебель, и бухта, и похожие на подвесные сады парки, и легкий бриз, приносящий прохладу необозримой заоблочной дали, и рыболовецкие шаланды, и так запомнившиеся белоснежные скатерти радушного дома Белоозерских, и эта шумная большая жизнь - все осталось нетронутым.
   Кряканье утки не порождает эхо. Эту новую для себя науку Глеб постигал уже с промокшими ногами и до простуды озябший, когда его отец, человек любивший охоту и знавший о ней если не все, то, по крайней мере, многим больше иных любителей попалить, красиво и резко вскидывал двуствольное ружье новой системы (сочетание скорости и грациозной смертоносности рождало тогда в Глебовой душе непосильную тягу единения с отцом, желание походить на него в этой мужской удали), целился и без промаха бил прямо под крыло едва всполохнувшейся от неожиданного лая нашей чернявой Чары птицы, после чего утка точно ударялась об невидимую туго натянутую в небе сеть, глухо и тяжело хлопалась в редкий камыш, словно мокрая половая тряпка, которая водилась по обыкновению в доме, и грузная Глаша, с перехваченными накрест серым шерстяным платком грудями, дико нагнувшись и выказав исподнюю юбку, по утрам мыла дощатые полы террасы, ухая ее в ведро, отчего брызги летели в стороны, и доставая затем оттуда этот грязный комок своими огромными раскрасневшимися руками.
 
   Мать Глеба, Катерина Петровна Белоозерская, женщина кроткая и романтичная, души не чаяла в своем муже. Сына любила как продолжение Петра Александровича и прочила ему схожую карьеру на государственной службе. Темноволосая и красивая женщина была моложе Петра Александровича на восемь лет, что делало их брак безгранично счастливым. Когда родился Глеб, в Катерине Петровне появилось нечто такое, что предало ее облику неземное спокойствие и тихую мудрость. Всегда приятно пахнувшие цветочной водой мягкие руки с красивыми длинными пальцами, так изящно кружившими над черно-белыми клавишами тяжелого рояля, стоявшего в гостинной и похожего на сплющенного оскалившегося кашалота, гладившие непослушные курчавые волосы Глеба, когда он, заплаканный от какого-то детского несчастья, прибегал к ней и неловко забирался на колени, и она, высокая и грациозная откладывала в сторону вышивание, помогала ему, - прочно запали тогда в его пятилетнюю голову.
   Тяжелый ягдаш тупо бился об ногу отца. Чара бежала чуть впереди, изредка, должно быть, из собачей вежливости, оглядывалась и затем останавливалась, дожидаясь их. Промозглое утро все еще тянулось вереницей грязноватых и неказистых берез, необычно яркой зеленью низкого ельника, серостью подвздошного неба, утопая под нетвердыми ногами. Так в мокром тяжелом песке от наших следов зарождалась история нового дня. Одинокие птичьи голоса где-то вверху отдавались в сердце Глеба нотками одиночества и безысходности. Но вместе с этим, теплый ком наслаждения подступал к горлу.
   Пару мгновений он еще стоял на вершине косогора, глядя на свинцовый залив, мерно покачивающий крошки рыболовецких лодок на востоке, похожих на призраки с картин Саши Громина - давнего приятеля семьи, с которым Глеб так и не сдружился, будучи тогда совем еще маленьким, в чем-то воздушном и кружевном. Будущее казалось таким же неясным и зыбким в стальных объятиях рока, как те беспомощные шаланды. Природная скрытность характера Глеба, так ценимая его матерью и настораживающая отца, в такие моменты тугим винтом входила в гортань и подолгу там оставалась. Закладывало уши, и он, не помня себя, сбегал вниз.

Я еще продолжу, Оля. Мне самому понравилось.