Азбука жизни Глава 7 Часть 60 Петербургский сон на

Глава 7.60. Петербургский сон на пути в Сан-Франциско

Летим в Сан-Франциско. Все спят. Эдик — уткнувшись в спинку кресла, Влад — с открытым ртом, как в детстве. И в салоне стоит та особенная самолётная тишина, в которой слышно, как гудит где-то под полом железо. Я закрываю глаза — и проваливаюсь.

Один и тот же сон. Уже несколько лет. Время от времени.

Я стою на окраине Петербурга. Не в том Петербурге, где Эрмитаж и Нева, а в другом — где асфальт в трещинах, где пахнет мокрой известью и чем-то кислым, где пятиэтажки стоят спина к спине, как уставшие люди в очереди. Мне нужно в центр. Не «хочется» — нужно. Как будто там меня ждут, а я опаздываю. И от этого во сне — не паника даже, а тихое, вязкое отчаяние, знакомое до боли.

Я иду. Мимо ларьков, забитых банками так, что стекло выгибается. На одной банке наклейка отклеилась и висит, как кожа после ожога. Я спрашиваю дорогу — у кого-то, не помню, у кого. Мне отвечают. Не грубо. Равнодушно. Как будто я спрашиваю их о том, чего в их жизни всё равно не будет.

И вот это страшнее всего.

Рядом со мной оказывается мальчик. Лет семи. В куртке не по размеру, с рюкзаком на одной лямке. Он идёт со мной молча, но не отстаёт. Я вижу, что он тоже не знает дороги, но делает вид, что знает. Мне хочется взять его за руку, но я не беру — боюсь, что моя рука окажется пустой. Так бывает во сне.

Он остаётся у ларька. Я иду дальше одна.

Ищу метро — нет. Ищу остановку — нет. Ищу хоть кого-то, кто смотрит не в телефон, не в асфальт, а вперёд. Таких нет. Люди стоят, курят, о чём-то говорят, но ни один из них не собирается в центр. Им туда не надо. Им вообще никуда не надо. И от этого я вдруг понимаю, что не опоздаю. Потому что идти некуда. Потому что центр — он, может, и есть, но только в чьей-то другой жизни. В той, где всё уже решено.

Я просыпаюсь. За окном — облака. Ровные, как вата. Ни одной трещины, ни одного ларька. Сан-Франциско ещё далеко.

А ведь так оно и было. В детстве, пока Ксюша не перевезла меня в Москву. Я жила на окраине — не в смысле географии, а в смысле времени. Жизнь шла где-то там, в центре, а я — по краю. В университетские годы я тоже почти не замечала жизни: из аудитории — на музыку, вечером — в учебники. Изредка с однокурсниками на чей-то день рождения. С бабулями — в театр, если Настёна была в Петербурге. Она возвращалась из Америки, как из ссылки, и таскала меня по всем театрам сразу — и музыкальным, и драматическим, будто пыталась наверстать за меня то, что я пропустила.

И вот мне тридцать два.

Жизнь оказалась настолько стремительной, насыщенной этими вечными перелётами, что когда снится такой сон — начинаешь задумываться. Не о том, как добраться до центра. А о том, кто был тем мальчиком у ларька. И почему я не взяла его за руку.

Я смотрю на спящего Влада. На Эдика. За окном — облака. А внутри всё ещё стоит тот асфальт в трещинах, и пахнет мокрой известью, и кто-то равнодушно отвечает мне: «Не знаю, милая. Я туда не хожу».

Хорошо, что самолёт летит быстро. И хорошо, что есть куда лететь.