Записки алкоголика. часть 2. Запись двенадцатая

Запись двенадцатая

За больничным окном второй месяц дождь. Едва распустившиеся листья, несмотря на июнь, застыли в одной поре. В природе ничего не происходит. Ничего не происходит и в моей жизни. Процедуры – койка, процедуры – койка. Время остановилось. Всё замерло. Только бегут по тетрадным страницам дни моей жизни, стремясь догнать меня. Они ещё не знают, где мы встретимся, им даже в дурном сне не приснится, через какой кошмар им предстоит пройти. Они, то есть я и Лена, пребывают в самом романтическом периоде – влюблённости.

Да, это была еще не любовь. Несмотря на то, что по два раза на неделе я мотался через весь город, чтобы повидаться с Леной час, несмотря на проводимые вместе воскресенья, это была ещё не любовь. Это было только самое её начало. Если бы жизнь разлучила нас тогда, мы, отпереживав-отплакав, повинуясь зову молодости, закрутили бы новые знакомства, на том сердце бы и успокоилось. Но судьба распорядилась иначе.

Окончив техникум в последний день июня, я, несмотря на окончание призывной компании, отправился служить.

За всё время нашего знакомства мы с Леной  оставались просто знакомыми. Нам было весело вместе, у нас было много общих интересов, мне нравилась она, я нравился ей. Этим всё исчерпывалось. Надеяться на то, что всё продолжится через два года, я не мог – за это время и я, и она изменимся до неузнаваемости. Так и случилось. Мы изменились. И продолжения у студенческих прогулок по городским паркам, так же как и походов в кино, после армии не было…

Но сначала о двух годах в погонах.

Так случилось, что в армию я попал в одна тысяча девятьсот восемьдесят девятом году в одной стране, а вернулся через два года уже в другую. На моих глазах самая крепкая, самая жёсткая структура государства рассыпалась, как карточный домик, и это имело свои последствия.

Благодаря образованию – наладчик электронного оборудования – я попал служить в одну из современнейших на тот момент частей, оснащённых по последнему слову техники. Когда нас, призывников, знакомили с историей части, нам гордо показывали ордена и знамёна, рассказывали, что мы будем хранить нашу Великую Родину от вражеских ракет. Мы, вслед за командирами, переполнялись гордостью за доверенное нам дело. У меня даже возникло желание остаться на сверхсрочную… А через два года мой дембель задержался на два месяца из-за того, что какая-то штабная сволочь вписала меня в ликвидационную группу, запирающую склады, запечатывающую опустевшие ракетные шахты…

Впрочем, это меня и спасло – увидев, сколько водки выпили офицеры во время этой ликвидации цели своей жизни, я потом смог легко адаптироваться к тому безумству, что к моему возвращению уже творилось на гражданке.

Ещё бы: каждый выезд на объект сопровождался парой ящиков водки и дешёвой, чаще всего со своего огорода, закуской. Пока мы с Сашкой Ильиным  выполняли консервацию, офицеры пили. Пили страшно. Даже мне, привыкшему ко всему, порой становилось жутко. Каждый раз, каждый выезд, они хоронили не очередную шахту, не очередной командный пункт, а самих себя. Снова и снова. Неделя за неделей.
Думаю, никто из них не прожил десяти лет после того, как их всех по осени отправили в отставку, то есть, согласно новым веяниям, выкинули на помойку. Большинство, наверное, не протянуло и пяти лет. Буквально за несколько месяцев все офицеры, кто был в комиссии, спились напрочь.

Да, знаю я, что мужику для этого требуется пять лет, а не пять месяцев. Это если просто пить. А они жгли душу. Глушили её, не видя и не имея иного выхода, водкой. Мне было жалко их. Просто по человечески жалко. Поэтому я спокойно относился к их пьяным выходкам, зачастую переходящим в откровенное скотство. Человек, выжигающий  душу, не может не опуститься. Я прощал им всё, я знал, что ничего не мог поделать. Я жалел их жён, их детей, их родителей, хотя почти никого из них никогда не знал и видел только когда развозил их облёванных мужей по домам. И они, убитые горем, понимающие своих мужей, но не принимающие их слабости, были мне ближе моих командиров, убитых подлым предательством.

Ближе, потому что у офицеров одна, но своя беда перевешивала многие чужие горести. (Сначала было написано «горести родных», потом последнее слово зачёркнуто, а перед «горестями» появилась «галка», и сверху - слово «чужих»).

Наверное, оно так: раз человек ставит себя, точнее свою беду, выше бед другого человека, то, едва ли можно говорить, что тот ему родной?

Позже я понял, что на самом деле это не так. То есть, не совсем так. По крайней мере со мной. Пока я не опустился окончательно, я разрывался между водкой и семьёй. Но постепенно водка всё больше и больше вытесняет из моей жизни всё, что мешало пить. Падение это было невозможно остановить, и в его конце для всех героев моей трагедии разверзлись врата ада.

Именно это и имел в виду Пашка Дорофеев, когда мы первый раз встретились в притоне. Бессилие человека перед змием.

Так что, можно считать, что второй год службы на законных основаниях выпадает из счастливых лет моей жизни, и отмечается, как чёрная полоса. Следующие несколько лет, несмотря на разброд и шатания в стране, невзирая на безудержное пьянство (я давно уже не различаю слова «пьянство» и «алкоголизм» - это одно и тоже, разнесённое по времени) стали моей следующей белой полосой. Последней в этой жизни. На большее я не сподобился.

Продолжение: http://www.proza.ru/2017/12/23/1341