Отражение Ван Гока

Волоколамск, октябрь семнадцатого. Две тысячи семнадцатого.
Элитный посёлок "Спасские дачи". Глубокий вечер. Пока мастер на все конечности вёл мутную бухгалтерию, валяясь в вагончике, Хулио, возвращаясь с помывки, любовался домами, смотрел на звёздное небо, на недосягаемые высоты. В голове играл вопрос: "Куда идёшь ты, странник?"

Неделю спустя.
Молоди (Колхозная).
"Every night in my dreams
I see you, I feel you
That is how I know you go on."
— Всё, детвора, просмотр окончен, — выключил телевизор Хулио. — Час поздний, пора баиньки.
— Хулио, а у тебя была первая любовь? — спросил Савва.
— Конечно! Два раза.
— Расскажи, расскажи! — требовали Мария, Люсиндра и Покахонтас.
— Сказку на ночь хотите? Гм. Хорошо, но только вкратце, — сказал Хулио и, как только мальчишки расположились по правую руку, а девчата — по левую, погрузился в воспоминания:
"Это было в школе, когда я впервые познал трагическую силу любви. Звали роковую особу Натали. Красавица, спортсменка и, хотелось бы сказать, отличница, но, увы. Помимо меня Натали любили как минимум полкласса. Конкуренция зашкаливала.
Однажды осенним днём я грустил, сидя дома у окна. Мысли занимала Натали. Внезапно мысли материализовались — Натали шла по двору в компании подруги. Когда мне показалось, что виновница бессонных ночей смотрит на меня в окно, я тут же спрятался под стол. Когда вылез и краешком глаза посмотрел в окно, то никого, кроме сестры Джулии, что ласкала домашнего любимца Барсика, не обнаружил.
"Показалось..."
Дальше больше.
Школьное чаепитие. Настроение розовое — неделя каникул. По окончании пира Натали взяла на себя инициативу и пригласила одноклассников на прогулку. Половине класса перспектива не улыбнулась, но только не мне. Поверив в себя после чудесно проведённого дня, я совершил невозможное — проводил Натали до дома, держа её за руку.
— Славный денёк сегодня, — сказала на прощание Натали.
— Всё благодаря тебе.
— Раз так, предлагаю завтра повторить?
— С удовольствием.
На следующий день я решил, что оставаться с Натали наедине рановато, посему собрал группу поддержки. Группа поддержки сопровождала меня всю последующую неделю. Однако в субботу всё пошло не по сценарию: один заболел, второго дома не оказалось, третий не приехал. Подстава...
Я запаниковал:
— Господи, что делать? Ведь она же ждёт! Ведь ждёт же?
Терзаясь неуверенностью и сомнениями, я дошёл до дома Натали. Остановился в арке. Мне очень хотелось пойти дальше. Очень...
— Господи! Я её не достоин! Не достоин ведь?
Господь молчал, ответа не было, тогда я развернулся и ушёл.
В понедельник мы встретились в школе.
— Прости. Я хотел зайти, но меня подставили, понимаешь? Эдик заболел, Ромы...
— Ты дурак? — перебила Натали. — Мог и один зайти!
Я заглянул в прекрасные влажные глаза и не нашёлся, что ответить.
Воспоминания заставили сердце сжаться. Хулио умолк, поджав губы, качал головой.
— А почему ты не признался ей в любви? — спросила Мария.
— Чёрт его знает! Сыканул, смалодушничал… Ай! Давайте спите уже. Достали!
— А вторая история? — требовала Люсиндра.
— Ты обещал две истории! — возмутилась Покахонтас.
— Раз обещал — ладно. Но потом сразу спать! — поставил ультиматум Хулио, после чего снова погрузился в воспоминания:

Второй раз это случилось в Киземе, куда мы ездили повидать родных, подышать свежим, чистым воздухом, вдоволь испить «святой» воды. «Святая» вода — залог страстей, интриг, больной печени. Как вы поняли, в Киземе скучно не бывает.
Сергуня (мой одногодка) — самый младший из братьев, однако самый интеллектуально развитый, весёлый и находчивый. У Сергуни была одноклассница — весёлая и находчивая девочка с соседнего дома — Алеся Королёва. Ещё был одноклассник — мальчик с соседнего дома по кличке Чеснок. Я, Сергуня, Алеся и Чеснок тусовались вместе. И, следуя законам природы, между красивыми людьми зародились чувства. Алеся без памяти влюбилась в меня. Я увлёкся Алесей.
Родители Алеси промышляли самогоном. Намутив чекушку, мы, фантастическая четвёрка, отправились на крутой берег реки. Сергуня и Чеснок ловили рыбу. Я и Алеся ворковали у костра. После — прогулка в обнимку под звёздным небом. Уединение в сарае. Нет, ничего не было, просто сидели молча рядом. Наслаждались тишиной и присутствием.
— Алеся! Бегом домой! — волновалась мать.
Вскоре я уехал, не попрощавшись. Немало слёз было пролито.
Через пару лет я приехал снова. И опять эта безумная химия. Нет, ничего не было: ни признаний, ни контактов. Я и Сергуня (Чеснок бросил Кизему) проводили вечера в доме Королёвых. Играли в червячков. Я проигрывал, но мне было плевать — сзади, обняв, стояла Алеся, и я чувствовал её тепло.
Вскоре я уехал, не попрощавшись.
Через пару лет приехал снова. Я изменился — стал блондином. Изменилась и Алеся — третий размер минимум. Я питал надежды. Вечером первого дня, возвращаясь из леса, я увидел Алесю. И снова безумная химия накрыла нас: письменное признание, последний звонок, обнимашки в полнолуние и прочее.
Хоть всё было сказочно-красивым, хэппи-энда, к сожалению, не ждите. Как-то вечером меня послали за пузырём.
— Алеся дома? — принимая бутылку, спросил я.
— Нет. С компанией на речку уехала, — отрапортовала мать.
"Гм!"
Не знаю, то ли дело в богатой фантазии, то ли просто дурак, но я решился на месть. Месть, однако, вышла оригинальной — побрился налысо.
Став уродом, я три дня не выходил из дома. Во время страшной грозы, когда в испуге отключаются все электроприборы, Алеся печатала на компьютере письмо:
"Бла-бла-бла, неужели ты такой глупенький, что всерьёз думаешь, что волосы важнее человека, бла-бла-бла, или ты, как всегда, уедешь, не сказав ни слова, даже "пока"?"
Получив послание, я порадовал Алесю визитом. Девушке нужно было готовиться к экзамену, но безумная химия... безумная химия.
Три дня оставалось до выпускного бала. Всё могло и должно было закончиться сказочно-красивым: Алеся в дорогом, шикарном платье, я в стильной рубашке из секонд-хенда, медленный танец, а дальше, в самом разгаре вечера, мы сбегаем, обезумевшие от счастья и любви, остаёмся наконец-то наедине и...
С рюкзаком на спине я шёл в сторону вокзала. Неведомая сила остановила у дома Королёвых. Алеся стояла на крыльце, смотрела стеклянными глазами. Я улыбнулся, не выдержал взгляда, опустил голову и поплёлся дальше.
По дороге перечитывал письмо, восхищался красноречием и ненавидел себя.
— А зачем ты уехал, если всё было хорошо? — не понимал Пауль.
— Не знаю… Испугался, наверное…
— Чего? — спросил Савва.
— Не знаю… Быть может, счастья?
— Счастья? А разве его нужно бояться?
— Нет, но… Мне страшно! Мне комфортнее мечтать! Ведь это… это… всё! Спать.
— Больше никого не любил? — не унималась Мария.
— Спать!

Чехов. Вокзал.
Хулио стоял на остановке в ожидании автобуса.
— Мне плевать! Плевать! Сука! Всё настроение испортила, манда! — истерил кто-то за спиной.
Блин, что за буйнопомешанный разошёлся с утра пораньше?
Подрулила нужная маршрутка. Хулио ловко в неё погрузился, а вместе с ним и тот безумец. Они расположились друг напротив друга. Безумец сидел и бесцеремонно сверлил взглядом. Хулио немного напрягся.
— Эндрюс Ван Гок, — представился странный незнакомец. — Мне тяжко живётся. Если бы не страх, то я давно бы избавил мир от своего существования! Сука! — Далее Эндрюс выругался непечатными выражениями и, когда его малость отпустило, продолжил: — Только искусство и спасает. Я художник. А ты?
— П-писатель.
— Приятно, — пожал руку Эндрюс. — На работу устраиваться едешь? В «Адидас»?
— Так точно.
— И я туда же.
Так и познакомились.

Вечером того же дня. Дом Робинсонов.
— Внешность у него выразительная: среднего роста, упитан, неуклюж. Ещё у него пронзительно острый взгляд и философский римский нос. Общество презирает, людей (пидорасов) сторонится. И, кажется, это взаимно.
— Евангелие от Матфея, стих 7, глава 12, — с просветлённым лицом сказал Дмитрий Сергеевич.
— Да-да. Вообще, странный тип, словом — художник.
— А на работе-то что сказали? — спросила Ди.
— Завтра едем с Эндрюсом в Серпухов, проходить медкомиссию. А потом буду ждать звонка. А так, подытоживая, скажу, что компания оставила самые приятные впечатления, чувствуется европейский уровень, мировые стандарты, комфортные…
— А если не возьмут, что делать будешь? — перебил Дмитрий Сергеевич.
— Не знаю. Не думал об этом. Но вообще я настроен позитивно. Как сказал один современный поэт: «Верим, подфартит».

Подфартило. Хулио с Эндрюсом приняли на работу. Правда, договор заключили срочный, сроком на три месяца.

Помимо работы Хулио подфартило и с жильём. Ноябрь семнадцатого он начал в сторожевом домике, где разрешил жить добрый председатель.
— Печь знаешь, как топить? — спросил Александр Алексеевич.
— Всё знает, всё умеет. Парень деревенский, — замолвила словечко Ди.
— Электроприборами не отопляйся, только печкой. Дрова есть. Ни пуха.
В первый же день, когда печь ещё не растопилась, а отжимания не помогали согреться, Хулио занервничал:
«Чёрт! И на кой я на это подписался?!»

Самостоятельная жизнь была контрастной, щедрой на эмоции, испытывающей. Удобства были во дворе, а воду на зиму отключали. Затопив печь, Хулио брал двадцатилитровую бутыль в руки, на спину вешал рюкзак с двумя пятилитровыми и отправлялся на колонку (приблизительно километр пути в одну сторону) — добывать воду. Через полчаса возвращался, ставил металлический чайник на разогретую плиту. Вскипятив воду, гордый собой, наслаждался чаепитием.

Помимо Робинсонов и председателя, общество литератора составляло семейство кошачьих, которому Хулио постелил на крыльце. Никита, Тереза, Добрыня, Сибастьян (любимчик), а также Михуил.
В канун Нового года Хулио сделал котам подарок — новый домик. Купил по дешёвке на «Юле». Красивый и уютный. Животные, однако, оказались слишком «Stupid!» и спали не внутри, а сверху — на крыше. Это очень Хулио раздосадовало. Вся прелесть дома была проигнорирована. Он боролся с непримиримой тупостью животных, насильно впихивал котов внутрь, лаская крепкими выражениями, но борьба была тщетна и бесплодна. Хулио сдался, коты ликовали и праздновали победу.

Вернёмся к Ван Гогу. Он частенько пугал Хулио беспричинной агрессией. Как-то они шли по Чехову, Хулио увлечённо рассказывал житейскую историю, а навстречу шла пожилая дама и что-то бормотала себе под нос. Эндрюс, приняв на свой счёт, пришёл в бешенство:
— Конечно, б***ь! И вам всех благ! Скорейшего выздоровления!
— Ты чего это? — не понял Хулио.
— Ничего! А чё она? Порчу на меня наводит, манда старая.
Этим же вечером, когда они стояли на остановке, их покой нарушила молодая девица:
— Извините, 32 рубля не будет?
— Увы, — отрезал Хулио.
— А ничего, если я меньше дам? — спросил Эндрюс.
— Добро, — сказала попрошайка. Художник отсчитал 16 рублей, вручил:
— А почему вы именно ко мне обратились?
— Потому что ты душка. Грасиас.
— Я понял, в чём твоя беда, приятель, — сказал Хулио, когда они снова остались наедине. — Повышенный эгоцентризм. Ты слишком зациклен на своей персоне. И это неправильно. Пойми, мир не вертится вокруг тебя (он вертится вокруг меня), и бла-бла-бла.

Вообще, в Эндрюсе Хулио видел отражение себя: закомплексованная, самомнительная, противоречивая жертва "искусства". Картины из-под его кисти выходили посредственные, как и из-под пера Хулио — посредственные сочинения. Он считал себя непризнанным художником, и Хулио мнил себя обиженным вниманием писателем. Однако было и то, что их отличало: Эндрюс был одержим, чего не всегда хватало Хулио.
— Как планируешь встречать Новый год? — спросил Хулио после последней рабочей смены уходящего года.
— Буду рисовать. Приеду домой и сяду рисовать. Все выходные (шесть дней) буду рисовать! А ты?

А Хулио, пожертвовав застольем, боем курантов, взрывом шампанского, под стук колёс локомотива, несущегося на край света, был увлечён работой. Потел над визитной карточкой, как он полагал и крепко верил, над бессмертным романом "Жизнь Боль". Горло увлажнял "Шишкиным лесом", взятым по акции, и чайком, честно "угощённым" на работе. Потратив все силы, выжав весь потенциал, Хулио справился с поставленной задачей — закончил пролог до полуночи. Прилёг перевести дух, да так и заснул. В вагоне было свежо, даже слишком, поэтому заботливая проводница окутала его махровым одеялом. Точно не помню, но, кажется, снилось что-то волнительно-приятное (премия какая или что-то в этом роде), поэтому бой курантов Хулио сладко проспал.

P.S.

Дмитрий Свет Сергеевич, потеряв калым и совесть, отправил работать жену. Став домохозяином, многодетный отец решает построить баню.
— Ну чё, когда планируешь сдать объект? — спросил Хулио, ехидно улыбаясь.
— Ровно в тот день, когда закончишь писать свой роман, — с невозмутимым видом пророчит Дмитрий Сергеевич.