До чего доводит отчаяние или дружба пса и человека

 В тот год выдалась необычно холодная зима. Особенно хорошо это чувствовалось где-нибудь на отшибе, где эта история и случилась. Пальцы на улице замерзали за считанные минуты даже в меховых рукавицах, ресницы быстро слипались из-за слоя инея. Тонкие веточки деревьев, покрытые переливающимися при редком солнечном свете льдинками, ломались от одного прикосновения пальца. Снег, которого выпало по колено какого-нибудь крепкого громилы, хрустел, так же громко, как и свежеиспеченное слоеное тесто. Стекла давно перестали быть окном во внешний мир, превратившись в ледяные пластины с абстрактными, витиеватыми узорами.
 
 В одном из приземистых домиков, где в окружении сугробов обелиском стояла дымовая труба, проживал мужик, лет 50-ти на вид, и 43 от роду. Бледное лицо его давно покрылось морщинами, густая борода, которую брил он ну очень редко, поблескивала при свечах серебряной сединой, темные волосы свалялись и свисали слипшимися прядями, из-под которых, подобно углям, горели его глаза. Глаза его были и гордостью и проклятием. Пожалуй, нет средь ныне живущих людей с грязными, темно-желтыми глазами. Ты, читатель, конечно, вправе посчитать это глупостью и фантазией. Лицо твое, вероятно искривилось в ухмылке, а может, и нет. Но лица тех, кто видел эти глаза, не выражали ничего, кроме инстинктивного страха. Оно и понятно – народ, образованием и широким кругозором не пуганый, относился ко всяким странностям с осторожностью саперов на минном поле. Конечно, попытки извести столь необычного человека со свету предпринимались, и далеко не единожды. В следствии, мужик проживал далеко от села, где родился – лишь летней ночью можно было разглядеть несколько золотых точек у самого горизонта.
 
 Известен он был и своей нелюдимостью, граничащей с социопатией, а, как известно, такие люди были объектами многочисленных сплетен и слухов. Мужик прослыл средь бывших односельчан человеком очень жестоким и вероломным. Слухи эти брались, можно сказать, с потолка - подтверждений им не было. Но люди продолжали сплетничать, и мужик превратился в местную легенду, страшную сказку для детей и редких проезжих.
 
 И только пес по кличке Офицер любил своего хозяина. Столько наивной любви не могло быть ни в ком, даже в самой чистой новорожденной душе! Пес размером со здорового барана, был сложен на редкость хорошо, откуда он,  никто не знал, но белый, точно серебро, мех и большая масса красноречиво говорили об аристократичности породы. Огромные бирюзовые глаза больше походили на человечьи, чем на собачьи, и резко выделялись на белоснежном поле, если пес хотел покувыркаться в сугробах. К слову, чрезмерно больших сугробах – настолько, что те почти полностью закрывали снежной массой виды из окна. Частенько, Офицер, стоя на ветхом подоконнике, скулил жалобно и протяжно, усиленно высматривая поверх снегов приближение хозяина – тот порой выезжал в ближайший городок в тщетных попытках продать остатки молока и заплесневелого сыра. Стоило только последнему лишь чуть-чуть приоткрыть входную дверь, барбос с бешеной силой кидался в объятья, оглушающего переливчатым смехом, хозяина. Огромный белый пес был его единственной отрадой, самым близким другом, был тем, в ком нуждается каждый отвергнутый обществом. Ни одна собака не могла полюбить так, как Офицер. Каждую ночь пес засыпал подле хозяина, складывая лапы и продолговатую морду на его грудь. Каждый день они занимались различнейшей ерундой, но обоим было весело. Особенно, Офицер любил побегать с хозяйскими овцами, часто прячась в укромных уголках избы, или в шутку за мужицкой спиной. Жили все они в идиллии, настоящей утопии, наплевав на все внешние распри и общественные трения.

 Каким-то днем, особо холодным и ветреным, еще затемно мужик собрал остатки домашней провизии в наивных намерениях продать эту гниль в городе, хотя бы по дешевке. К слову, солнце в тот день так и не удостоило землю даже лучом света – все сутки над лесами и селами тяжело двигались серые облака, больше напоминающие густые клубы дыма. Путь пролегал чрез занесенные тропы в густом лесу, в коем  какой-нибудь путешественник окажется лишь, будучи либо отчаянным храбрецом, либо безвозвратно слепым и глухим – дороги там считались опасными,  и вовсе не из-за каких-нибудь разбойников, но из-за стай чрезмерно прожорливых волков. После серии пропаж путников в глубинах леса, с дорог исчезли все указатели, лишь единственный «кричал» каждому, чтобы как можно быстрее поворачивали назад и скакали, точно ураган. Но если человек оказался поистине бесстрашным, то психическое состояние его очень наврят-ли ли останется в порядке. Огромные камни сужали и без того не широкую, разбитую в хлам дорогу, деревья покажутся просто огромными, раскидистые ветви почти не пропускали света, а от пестроты видов страннейших растений в глазах начинает рябить…Зимой все это усугублялось еще и режущим ветром и аномальным холодом. По занесенным снегом останкам дорог нельзя проехать, не зацепившись о различные коряги и выпирающие корни, что не доставляет какого-либо удовольствия. Вдали от поселений, дороги резко обрывались расселинами и каньонами неизвестной глубины, чем ближе к поселениям – тем больше в округе зловонных болот, засосавших далеко не один десяток человек. До города полдня пути, но вот если отважиться ехать через лес, то время сократиться раза в 2-3, несмотря на громадные сугробы вместо дороги.

 Очевидно, не без Божественного благословения и Его чуткого надзора, мужик таки добрался до города и даже умудрился продать свои помои какой-то нищенке, лишь от невероятной худобы лица которой тянет плевать. Впрочем, население этого прогнившего отходами поселения, почти на треть состояло из подобных бедняков, больше напоминающих покрытых струпьями утопленников, чем людей.

 Наконец, покинув сей храм тоски и грусти уже после заката, мужик снова двинулся в сторону леса. Все это время, от самого дома, Офицер стонал протяжно и очень жалостливо – собачья интуиция взывала ехать подальше от этого темного пятна на белом фоне. А лучше, остаться в этом полумертвом городишке и спокойно переждать ночь. Но как бы пес не молил хозяина взглядом своих бездонных глаз, как бы громко, ни скулил, как бы, ни вертелся подле него и не хлестал себя хвостом по бокам – ответом было мертвое молчание. Мужик был угрюм, точно туча пред грозой, лицо его не выражало ничего, а темные, грязные, как болото, глаза, словно остекленели. Спрятав нос в меховой воротник своего до безобразия старого тулупа, мужик, смотря исподлобья, хлестнул худую лошадь по крупу – та встрепенулась, презрительно фыркнула и, демонстративно откинув гриву, зашагала. Ночную тишину разрывал хруст копыт по снегу, недовольное фырканье и сопение. Нет-нет, да пронесется над полянами молитвенное скуление. Будь Офицер человеком, вероятно, выругался бы последними словами, пал в ноги господина, молил о благоразумии, и уверен, много чего еще. Возможно, успел бы.

 Давящую тишь порвал, разорвал в клочья протяжный волчий стон. Голодного шакала подхватил другой, потом еще, и еще, и еще. Ветви глухо зашелестели, снег вихрями вздымался куда-то к облакам. Лошадь резко уперлась копытами в снег, глаза ее запылали. Повозка остановилась, кучер с псом чуть не вывалились в сугробы. Челюсть у мужика так и отвисла, немой отчаянный рык гремел где-то в груди, вопль подступил к горлу, но остался где-то там острым комком. Тело обдало инфернальным жаром и тут же запредельным холодом. Дрожь крупной солью прошла по каждой клетке организма. Кровь так и застыла в жилах, сердце тараном ломило ребра. Ледяной пот прошелся по каждому сантиметру тела, пальцы мертвой хваткой вцепились в поводья, точно при электрическом ударе.

 Оглушительно завопив, мужик с силой дернул удела – полумертвая от ужаса лошадь бросилась так, как не мчалась ни разу в жизни. Перепуганный пес, вопрошающе таращился на хозяина, разъедая его глазами, но тот и бровью не повел. Мужик точно оглох, потерял всякий дар речи. В глазах его застыло безумие. Он буквально боялся отвести взгляд от дороги, содрогаясь от мысли, что дикие волки уже поравнялись с телегой.

 Особо мощный, аномальный ветер отбрасывал куда-то назад деревья, больно хлестал кучера по щекам. Никогда, ни один пес так не скулил, не лаял, не стонал, точно человек. Тем временем, откуда-то сзади послышалось инфернальное рычание. Стая обжорливых волков догоняла ветхую повозку с какой-то демонической скоростью. Их противоестественные кроваво-алые глаза словно горели в ночной мгле, оставляя бледно-красный след. Эти дикие твари, подобно цунами мчались к телеге, их рычание могло отправить в обморок.

 Пес завопил. Мужик, ужаснувшись, закричал от осознания. Лошадь будто открыла 2-ое дыхание.

 Маневры невозможны, но разве есть что-то невозможное на пороге смерти? Но, даже петляя средь уродливых деревьев и огромных камней, теряя по доске с телеги с каждым дрифтом и каким-то чудом проходя среди узких расщелин, оторваться от стаи не получалось. Она, подобно тяжелому шару с цепью прицепилась к повозке. Рычание становилось громче с каждой минутой, ветер и мороз били все больнее, скорость все быстрее спадала - в транспорте был лишний пассажир.

 И в мгновение… все звуки исчезли. Повозка все так же двигалась вперед, а стая обжор все нагоняла. Но пространство будто увеличилось. Расстояние стало больше даже между мелкими камнями. Мужику показалось, что зубы-бритвы уже вонзились в его шею, раздробив позвонки и разорвав мышцы. Иначе как это еще объяснить. Ничто иное, как видение.

 Но ведь такое бывает лишь на смертном одре, а может тот от страха уже сошел с ума и ему просто мерещится…

 Все! Безумие взяло верх. Инстинкты пробудились, они вырвались из тяжелых оков, прорвали себе путь сквозь тернии подсознания, изничтожили разум, заняв все остатки ума. Глаза безумца горели холодным желтым, ни холода, ни жара тот уже не ощутил.

 Офицер бросил свой последний взгляд на друга, а тот резким и мощным пинком швырнул его в преисподнюю. Ужас и непонимание застыли в этих бездонных, человеческих глазах собаки. Вопрошающе смотря на хозяина, Офиц 0ер выпал из телеги, чудом приземлился на лапы и что есть мочи рванул за повозкой. Та заметно ускорилась, ветер начал стихать, а его шквальные удары ощущались гораздо меньше. Глядишь, пес и догнал бы, но лошадь тоже заметно приободрилась, а голодные шакалы, чуя молодое мясо, тоже. Расстояние неумолимо увеличивалось с каждым мгновением, повозка исчезла из виду, растворившись в лунном свете и тени огромных дубов. А пес остановился. Он уже не содрогался, слыша демонический рык, все его естество охладело. Живые глаза обратились стеклом, потускнели.

 На горизонте показались расплывчатые очертания дымовой трубы, но измотанная лошадь никак не хотела остановиться. Вот миновали сугробы, загон, входная дверь. Тяжелый ключ несколько раз проворачивается в скважине. Тулуп летит в сторону, со стола со звоном падают все тарелки, все кружки и кувшины. Массивная дубовая конструкция перекрывает весь проход. Вешалка, различная одежда, скатерти, покрывала, огромный шкаф – все остается у двери, окна заваливаются посудой, бьющейся при каждом контакте со стеклом, какими-то веревками и деревяшками. Огромные двуствольное ружье забивается чем попало, одиноко горящая лучина неумолимо гаснет. Единственная комната погрузится во мрак, а мужик, не имея никакого источника света, просидит в красном углу всю ночь, так и не сомкнув своих безумных глаз, до одури боясь отвести взгляд от двери. Он будет нервно вздрагивать при каждом шорохе, вопить во весь голос. Будет стрелять в темноту, заряжая испорченное оружие всем, что нащупает в темноте. После каждого выстрела он будет вжиматься в стену, а во мраке увидит очертания своего единственного друга, побитого, вопрошающе смотрящего, идущего к нему, оставляя кровавые следы на серебряных сугробах. А его хозяин будет кричать, жалобно стонать, падать и пресмыкаться пред собакой, молить, точно Всевышнего, о прощении. Но белый силуэт растворится во тьме его захудалого дома, оставив Иуду со своим безумием в одиночестве. Он вернется ни один раз, получит ни один десяток снарядов и ни одну сотню молитв и ругательств. А безумец будет видеть единственного друга, вероятно уже мертвого, в своих бесконечных видениях, исход которых он давно знает, но никак не запомнит…
 

 Со временем, лучи тусклого рассвета таки попадут в захудалую комнату. Но разбудит хозяина совсем не это. От двери уже отпали и шкаф, и стол и прочие ненадежные укрепления. Свет все настойчивее пробирался сквозь заваливший окна хлам. Все громче и противнее становится звук, исходящий со стороны двери. Она содрогается, дергается при каждом касании то ту сторону, заставляя каждого нормального впиваться в оружие или искать укрытие. Но безумец уже не удивлен. За одну ночь он видел столько кошмаров, видел все свои прегрешения при жизни, ни единожды пожалев, что вообще родился на свет. Его безумие рисовало абстрактные картины из прошлого, далекого детства и даже младенчества. Мало что хорошего увидел мужик за эту ночь, но знал, что больше он этого не увидит. Он знал, что является причиной тех звуков, и знал, что последует, когда входная дверь отворится. Он понимал, что открыв дверь, все пути назад и мосты прошлого оборвутся, сгорят, они разрушатся, оставив прах. Но осознавал, что открыть ее придется в любом случае. Когда-нибудь это просто будет необходимо.

 К чему тянуть… Все мы откинем концы, рано или поздно, значения не имеет. Так зачем же ему прожить остатки своих дней, в четных попытках забыть ужасы этого дня, прожить жизнь ненормального, сошедшего с ума. Все его бытие превратится в один сплошной, закольцованный страшный ночной кошмар, но выхода из него не будет, просто проснутся не получится. Коротать никчемные недели, месяцы и годы на пару с безумием никому не хотелось. И он – не исключение.

 Волочась вдоль истерзанной ногтями стены, усталой поступью, опираясь на разорванное ружье, мужик наконец откроет тяжелую дверь. Слепящий свет ударит ему в глаза, но мороза он не почувствует. Лишь до селе неизвестное ощущение свободы и легкости. Взгляд его падет вниз, к избитому псу, размером с целого барана, шерсть его испачкана в чужой крови, лапы и бока прогрызены до костей, мех вырван целыми прядями. Хромая, тот разбежится, измазанные в собственной крови лапы оставят багряные следы, а белоснежные клыки впервые попробуют человеческой крови. Бешенные глаза выжгут презренное клеймо предателя, зубы разорвут шею в клочья. Кровь забрызжет во все стороны, из-зо рта и носа рубиновыми осколками покатятся алые капли. Насытившись своим собственным безумием, истерзанный пес таки признает в 50ти летнем старике, своего 40-летнего друга, чей разум помутнел от страха и безысходности. Глаза у обоих утратят стеклянный покров, в них на одно лишь мгновение вновь вспыхнет та былая искра, что сияла в них прежде каждый день, пламя той былой дружбы вновь разгорится в них, лавиной накроет облегчение. Но мгновение пройдет, сердца истощенных остановятся, отдавшись настоящим эхом в ушах, кровь перестанет течь по венам, глаза наконец закроются под тяжестью свинцовых век. Так они и останутся лежать в растекшейся кровавой луже, поблескивающей при разгоревшимся солнечном свете.
 


 В тот же день послышатся звуки капели, появятся снеговики, улицы городов вновь оживут, заснеженные прилавки снова наполнятся рыбой, мясом, хлебами и специями, народ радостно засмеется, гадая, почему же спал столь сильный мороз и почему в пустынных переулках слышен беззаботный собачий лай и переливчатый мужской смех, хотя улицы так и пусты…