Железный человек-2

Я медленно огляделся, пытаясь понять, что здесь можно охранять — в самом центре города, средь бела дня. Взгляд скользил по обыденным городским деталям, но ни одна не казалась достойной столь ревностной «стражи».

Многоэтажный офис за тонированными стёклами? Но туда без пропуска и так не попасть. Небольшой сквер с взрыхлённой землёй, где дворники методично наводили порядок? Бессмысленно. Платная парковка неподалёку? Но она исправно функционировала, водители спокойно оплачивали место… В чём же смысл его постоянного дежурства?

И вдруг мой взгляд зацепился за одно-единственное свободное место на парковке — то, что помечено знаками для инвалидов. На нём торчал оранжевый столбик, словно подчёркивая: место занято, зарезервировано.

В тот же миг меня осенило. Всё стало на свои места — его застывшая поза, пристальный взгляд, неусыпное внимание к этому клочку асфальта. Я обернулся к «Железному человеку» и, указывая на столбик, тихо спросил:

— Это оно?

Он не произнёс ни слова. Лишь коротко, почти незаметно, мотнул головой. В этом движении не было ни торжества, ни самодовольства — только тихая уверенность человека, который знает цену своему делу.

Я посмотрел на парковочное место заново — уже другими глазами. Теперь оно виделось не просто как клеточка на асфальте, а как островок справедливости в хаотичном городском пространстве. Место, которое должно оставаться свободным для тех, кому оно по праву принадлежит.

— Вы… следите, чтобы никто не занял? — уточнил я.

Он кивнул.

— Каждый день?

— Каждый день, — прозвучало твёрдо, без тени сомнения. — Пока я здесь, это место никто не займёт.

В его голосе не было пафоса, лишь спокойная решимость. И в этот момент я понял: перед мной не бродяга и не сумасшедший. Перед мной был страж — странный, неприметный, но абсолютно преданный своему делу.

— Да, ты прав, — продолжил он, хотя я, удивлённый таким поворотом событий, ещё не успел раскрыть рта. — Я действительно сторожу это место на парковке для своего начальника! Ты же понимаешь, это Москва, центр города! Не успеешь оглянуться, как место уже занято, хотя оно предназначено для людей с ограниченными возможностями.

Он горько усмехнулся, и в этой усмешке читалась вся нелепость ситуации.

— Ты знаешь, сколько сейчас инвалидов развелось? Как собак нерезаных, и все хотят занять эти места. А мой начальник приезжает, когда ему вздумается! Может утром, может днём или вечером. А может и вовсе не приехать, но место должно быть свободным и ждать хозяина!

Его голос звучал монотонно, словно он повторял это уже сотни раз — и не только мне, но и самому себе, чтобы оправдать бессмысленность своего дежурства.

— Меня поставили здесь, чтобы на это место никто не претендовал. Чтобы, когда босс решит пожаловать, оно всегда было свободным. Что говорить, даже пописать отойти нет возможности. Если он приедет, а место занято, то уволит в одно мгновение!

Я молча смотрел на него, пытаясь осмыслить услышанное. Перед глазами вставала абсурдная картина: человек, закутанный в многослойную одежду, днями напролёт мёрзнет на улице ради того, чтобы одно парковочное место оставалось свободным для босса, который, возможно, и не появится.

— И давно вы… дежурите? — наконец спросил я.

— Полгода, — ответил он без колебаний. — Сначала думал, это на пару дней. Потом на неделю. А теперь… теперь уже и не помню, когда домой нормально заходил. Жена ругается, дети забыли, как я выгляжу. Но работа есть работа.

В его словах не было ни жалобы, ни горечи — лишь усталое принятие реальности. Он говорил об этом так, будто сторожить парковочное место было такой же обычной профессией, как бухгалтер или программист.

— А если… — я запнулся, подбирая слова, — если просто поставить табличку? Или договориться с охраной?

Он покачал головой:

— Таблички срывают. Охранники отворачиваются. А я — я всегда здесь. Видишь? — Он обвёл рукой пространство вокруг себя. — Это моя зона ответственности. Пока я стою, место будет свободным.

Я посмотрел на оранжевый столбик, на пустое парковочное место, на этого человека, превратившего себя в живой шлагбаум. В голове не укладывалось: как можно потратить месяцы жизни на такое? Но в его глазах читалась непоколебимая уверенность — он искренне верил, что выполняет важную миссию.

— Спасибо, что объяснили, — тихо произнёс я. — Теперь я понимаю.

Он кивнул, словно принимая моё признание, и снова устремил взгляд в одну точку   — свой персональный пост, свою странную, но неоспоримую реальность.

Я отошёл, но ещё долго оборачивался. Он так и стоял на своём месте — не бродяга, не сумасшедший, а человек, добровольно взявший на себя роль живого охранника парковочного места. В этом было что-то трагически-абсурдное, но в то же время — пронзительно человеческое. Но повернулся и спросил:

— Скажите, пожалуйста, сколько вы получаете за такую работу в месяц? — поинтересовался я.

— Сколько? Тридцать тысяч… — ответил он, немного смутившись.

— Неплохо! — вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать. Но, встретив его взгляд, заметив посиневшие от мороза губы и усталые глаза, я тут же пожалел о своих словах. — И вы… каждый день так работаете?

— Да, кроме воскресенья. В воскресенье я провожу время с внуками — у меня их трое, и они замечательные! — В его голосе на мгновение промелькнула теплота. — Мне нужно помочь каждому из них, ведь я их дед. А с родителей, к сожалению, нет спроса — они наркоманы и, кажется, так и закончат. Поэтому мы с бабушкой стараемся поднять их детей на ноги, сделать всё возможное, чтобы они не пошли по стопам своих родителей.

Он снова обречённо махнул рукой, и в этом движении читалась вся тяжесть, которую он носил в себе.

— Как же мы упустили нашего сына? — продолжил он тихо. — Он привёл в дом такую же, как сам, и мы думали, что они образумятся. Но нет, ничего не вышло! Они нарожали детей, и мы надеялись, что это их остановит. Сейчас наш сын проходит лечение уже второй год. Он присоединился к баптистскому братству. Не смотри на меня так — мне всё равно, какой они веры. Если они делают доброе дело, пусть даже сами считают, что занимаются этим не по правилам, — мне главное, чтобы Петьку отвлекли от пагубной привычки.

Он замолчал на секунду, глядя куда-то вдаль, словно пытаясь разглядеть будущее в вихре падающих снежинок.

— Он пишет, что всё хорошо, что начал приходить к вере. Но толку от этого мало. Боюсь, когда он вернётся, встретится со своими друзьями — и всё начнётся сначала. Где его жена? Верка, кажется? Она умерла уже почти два года назад. Говорят, оторвался тромб, но врачи что-то скрывают. Её взяли по поводу какой-то женской проблемы, и проблема была незначительной, а в итоге… Видно, упустили момент. Теперь мы со старухой тянем лямку.

Внезапно он встрепенулся, вскочил на негнущиеся ноги и быстрыми скачками направился к своей парковке. «Хозяин» приехал — нужно было убрать оранжевый знак, возможно, получить чаевые и продемонстрировать, как добросовестно он несёт свою вахту.

Из машины вышел тучный господин. Не взглянув на «слугу», он быстрым шагом направился к главному входу офиса. Но вдруг остановился, поманил пальцем своего «сторожа», что-то долго ему выговаривал — я не слышал слов, но по жестам было ясно: это не благодарность, а назидание. Затем, порывшись в карманах, вынул несколько банкнот и брезгливо всунул их в руки замёрзшего человека.

Тот достал засаленный кошелёк, аккуратно расправил бумажки и бережно вложил их туда — так, словно это были не потрёпанные купюры, а рукопись царя Соломона. Ко мне он больше не подходил, делая вид, что мы с ним не знакомы.

Я немного потоптался на месте и направился в сторону дома. Не буду мешать занятому человеку.

Шёл и думал о том, как же у нас всё изменилось. Появились хозяева и слуги. Может быть, это всегда было, только мы не замечали — или делали вид, что не замечаем.

Пошёл мелкий снег, укрывая собой чёрный, просоленный асфальтовый покров. Сразу стало бело, и на душе от этого чуть посветлело.

Вот только надолго ли?


 
                Январь 2018 г.*))