Изумрудные берега гл. 2

   Чанте пришло в голову, что следовало бы сделать подарок этой доброй женщине, жене брата Суле за то, что та взялась помогать её семье. А что ещё может подарить Чанта, кроме изделий из голубых морских ракушек, изготовленных собственными руками? Она смастерит Суле браслеты на запястья и на лодыжки.
   Она отправилась к морю, оставив в в хижине брата и мужа обсудить переезд из Пальв в Берос, а маленький Ром дремал в кроватке, повернувшись лицом к дощатой стене хижины, изобилующей широкими щелями.
    На пляже было мало людей, только несколько мальчишек из ближних улиц и где-то издалека доносилось пение пьяных каких-то мужчин. Чанта не придала этому значения и занялась собиранием ракушек в небольшую плетёную корзинку. Мысли её были полны счастливым грядущим, которое прежде её только пугало, вызывая тоскливую меланхолию. Они улетали в Берос, который она никогда не видела, где её Адат будет преподавать в школе танцев и они поселятся в доме Анга. В настоящем доме из кирпичей из оранжевой глины и под черепичной крышей! Какое же это наслаждение - жить в настоящем доме, а не в хлипкой лачуге!
    Она так ушла в свои мысли и мечты, что даже не заметила, что к ней приближается толпа пьяных мужчин, громко хохочущих, о чём-то переговаривающихся между собой бессвязными речами.
    Чанта выбралась из своих грёз только тогда, когда мужчины окружили её. И закричала от испуга. К ней потянулось одновременно шесть пар грязных волосатых рук, они принялись толкать её, рвать одежду, шарить по её телу. Чанта вопила, вне себя от ужаса.
    Анг и Адат услышали её крик и маленький Ром, пробудившись, сел на кровати и выглянул в щель между досками стены хижины, чтобы увидеть, кто это кричит и что происходит. Он слышал, как его дядя Анг и отец выбежали из хижины и вот он увидал их на пляже. Они наперегонки бежали к толпе мужчин, державших за руки его мать в изорванной одежде. Мальчику стало очень страшно, он сжался в комочек и заплакал.
    Анг и Адта ринулись в драку, но превосходство оказалось не на их стороне. К тому же, в руке одного из мужчин оказался нож, он ударил им сначала Анга в живот, затем полоснул Адата по горлу.
    Чанта завыла, не в силах осознавать происходящий кошмар, завопил в хижине и её сын. Мужчины, напавшие на неё, вдруг словно протрезвели, опомнились, замерли, глядя на мёртвые, лежащие в лужах крови, пропитавшей песок, тела Анга и Адата. Затем, выйдя из оцепенения, они переговорили между собой, потом подхватили убитых за руки и ноги и, раскачав, бросили в море. И поспешили прочь с пляжа, забыв про Чанту, лежавшую на песке и горько рыдавшую.
    Ром, наблюдая из хижины за происходящим, поначалу тоже вопил, как безумный, а затем замолчал: у него наступил нервный шок. Он молча смотрел через щель в стене на морские волны, окрашенные алым цветом крови, на которых мерно покачивались тела убитых отца и дяди... И потерял сознание.
    Ром пребывал в коматозном состоянии и никак не приходил в себя.
    Чанта так и не смогла похоронить ни мужа, ни брата: их тела унесло море, где, вероятно, они были съедены саракомами. Утешило её в горе лишь то, что убийцы были вскоре найдены, нашлись и свидетели - мальчишки на пляже. Того мужчину, у которого был нож и который непосредственно ударил им Анга и зарезал Адата приговорили к страшной казни: в яме с ядовитыми гавами-жуками, чёрными, похожими на сороконожек. Яд действовал медленно, обречённый на казнь умирал в ужаснейших мучениях несколько дней, яд жёг его огнём. Затем жуки сжирали его труп, а кости оставались в яме. Остальных мужчин, напавших на Чанту отправили на каторгу сроком на десять лет за надругательство над телами убитых.
    Чанту несколько утешило то, что убийца понёс наказание, тем более, что ей разрешили присутствовать при его казни.
    Но больше радоваться было нечему. Сын её лежа в коме, она потеряла мужа, единственного брата, а также надежду найти какое-то пристанище в Беросе.
    Она написала Суле письмо, в подробностях описав гибель её мужа - Сула должна была знать, что теперь она тоже вдова.
    И через некоторое время получила от Сулы ответ. " - У меня опять нет мужа, - с печалью писала та, - во второй раз я вдова. И могилы не осталось от Анга! Вот только дочь у меня есть от него, маленькая Дита. Ещё у меня есть родня, которая может мне помочь и утешить, а у тебя ведь никого не осталось, кто мог был тебя поддержать. Анг хотел, чтобы ты жила в нашем доме - вот и приезжай с маленьким сыном, живи у меня."
    Чанта обрадовалась этому предложению. Да, она поедет в Берос и будет жить вместе с Ромом у Сулы и любить эту добрую женщину, как родную сестру!
    Вот только бы сыночек пришёл в сознание, чтобы мог отправиться вместе с ней!
    Чанта много молилась об этом и молитвы её были услышаны: Ром, наконец, вышел из коматозного состояния.
    Однако, стоило ему расслышать шум волн моря за стеной хижины, как у него начался припадок. Он возненавидел море с тех пор, как увидал в его водах трупы отца и дяди.
    В тот же день Ром сбежал из дома, ушёл, куда глаза глядят, лишь бы подальше от моря. Чанта весь день в тревоге искала его и обнаружила только поздним вечером в священной роще храма Амалис.
    Чанта попыталась увести сына домой, но у него началась сильнейшая истерика. Терпение Чанты иссякло и она в сердцах толкнула его. И весьма неудачно: Ром упал на правую руку и сломал её.
    Чанта очень испугалась, схватила сына на руки и понесла в больницу при храме, где ему наложили на сломанную руку гипс.
    Чанта планировала ещё немного пожить в Пальвах, чтобы заработать немного денег на дорогу, но Ром так страдал в хижине у моря, что ей пришлось отправиться с ним на пристань и чуть ли не на коленях умолять капитана пассажирского корабля, отправляющегося в Берос, взять её без платы хотя бы на палубу. Она так отчаянно молила, твердя, что её мальчик может умереть, потому что не выносит вида моря из-за того, что видел в его волнах труп убитого отца, что капитан сжалился и разрешил Чанте плыть на палубе.
    Денег у Чанты было совершенно, при ней был лишь узелок с её пожитками, баклага с пресной водой и немного жареного сеса. Её сын лежал без сознания на палубе, не вынося вида морских волн.   А когда приходил в себя, не мог ничего есть, только пил воду и Чанта почти ничего не ела.
    Рому полегчало лишь когда корабль вошёл в воды Гиби и Чанта накормила его жареным сесом. Вид реки не будоражил его расстроенную психику.
    Когда они сошли на с корабля на пристани Бероса, Рому и вовсе сделалось хорошо и ему снова хотелось есть, но у Чанты больше не было запасов сеса.
    Посадив голодного сына на одну из канатных тумб и поставив рядом с ним узел с пожитками, она порылась в нём и нашла несколько изделий из голубых ракушек, которые она не успела продать в Пальвах. Можно было бы попробовать продать их на пристани, чтобы купить сыну поесть.
    Пристань окружали каменные арки над дорогами, ведущими в разные части города, дома и сады богатых людей. Улицы возле пристани считалась одной из самых престижных в городе. Чанта, предлагавшая купить украшения из ракушек прохожим, сновавшим по делу и без дела, даже не подозревала, что совсем близко находится от дома, где в роскоши и комфорте проживала Марана.
    Марану в её жизни ничего больше не радовало, кроме богатства. И хоть она была мечтой многих локадских мужчин, любовники подолгу не задерживались при ней, они быстро ей наскучивали, потому что ждали только подарков, а угождать не умели, она бросала их и искала новых. Но поиски осложнялись тем, что нового любовника должен был одобрить Чандр. И он соглашался на таких для своей жены, которые не очень были интересны ей.
    Не радовала и дочь, которой исполнилось пять лет. Девочка росла своенравной, капризной, непослушной, но Чандр не разрешал её даже отшлёпать. С ней всё труднее было ладить. У неё был громкий резкий голос, она была криклива, любила без разрешения и присмотра убегать из дома, ненавидела мальчишек и переколотила всех рабов-мальчиков в доме, могла напасть и на ровесника из лата - какого-нибудь мальчика, проходившего мимо ограды их дома. Она была сильна и крепка выглядела года на три старше своего возраста, но драться любила только с теми мальчишками, что были слабее её и не могли дать сдачи. При всей своей силе и агрессивности она сама не выносила физической боли и могла поднять истошный вопль и долгий рёв из-за малейшей царапины и синяка. Это был тяжёлый и неприятный ребёнок, ответственность за которого Чандр полностью возложил на жену. Он мог долгими днями даже не взглянуть на свою дочь, хотя зачастую подробно выспрашивал у Мараны и нянек о её здоровье и благополучии.
   Он никогда не брал свою дочь на руки или колени, не целовал, не говорил ласковых слов и Дина, казалось, этого никогда и не жаждала. Он просто ждал, когда она вырастит и примет у него эстафету его миссии проводника воли богов.
    Марана в свою очередь переложила ответственность за дочь на няньку Мазу и двух других нянек-помощниц, отдав дочь под их опеку.
    Она могла быть ласковой с дочерью, брать её на колени и целовать, но во всём остальном она не знала, как справиться со своенравной дочерью, которую было запрещено бить.
    Правда, в Дине было кое-что, что Маране нравилось и было поводом гордиться. Девочка росла очень красивой и напоминала Маране покойную мать, только в наиболее приукрашенном варианте. У девочки были каштановые волосы, большие жёлтые глаза, окаймлённые длинными тёмными ресницами. Мрана тешилась, когда понимала, как ей завидуют, что у неё красивая дочь.
    Кроме того, у девочки было отличное здоровье и аппетит и её не надо было кормить насильно.
    В Дине было ещё одно качество, которое трогало сердце Мараны. Когда Чандр привозил жену и дочь в Пальвы и те являлись в гости к Магаме, чтобы повидать сына Кити, дина никогда не обижала своего двоюродного братца и проявляла любовь к нему. Лурис оказался единственным мальчиком, которого она не желала избивать и питала к нему сестринскую нежность. Они были ровесниками, но Лурис был ниже ростом на голову, маленький, круглолицый, смешно, беззащитный и Дина, казалось, чувствовала себя старше его. Глядя на играющих дочь и племянника, Марана вспоминала, как точно так же в детстве играла с Кити и на глаза её наворачивались слёзы.
    Как ни странно, тёплое отношение Дины к Лурису смягчали и отношение к нему Чандра. Правда, причина этому была отнюдь не сентиментальность, совершенно не свойственная этому холодному и прагматичному человеку. Он рассудительно смотрел вперёд и понимал, что, кроме того, что дочь станет выполнять миссию проводника богов, она наверняка пожелает выйти замуж. Что делать, женщине требуется мужчина, таковы законы природы, с ними не поспоришь. Но Чандр не мог допустить, чтобы в грядущем его дочь, обладавшая столь бесценным даром, нужным для Локады
 оставила его дом и ушла в дом мужа. Дина была обязана оставаться под его, Чандра, контролем, пока он жив. Значит, и его будущий зять должен будет поселиться в его доме.
    Рядом с плантациями герровых деревьев Чандра находились обширные земли его соседей, не менее состоятельных, чем он - супругов Палка и Озы. Их плантации были даже немного больше, чем у Чандра, но у них не было ни дома, ни другой собственности в городе. Разумеется, они мечтали о собственном доме и приусадебном участке в столице, но приобрести это в Беросе было не так просто, даже переплатив втридорога. Столичные собственники земли и домов не любили это продавать ни за какую цену, держась за участки мёртвой хваткой.
    Палк и Оза были нуворишами, выскочками, которых Чандр обычно презирал. Оба они были немолоды и неизвестно, какими сомнительными делами нажили такое состояние. Но у них был маленький сын, старше Дины на четыре года, которого звали Гимор и о нём подумал Чандр, как о женихе для своей дочери. У Чандра, мудрого и практичного, на это были свои расчёты. Палк и Оза, считавшие за великую честь породниться с таким человеком, как Чандр, готовы были на все его условия. А он лишь желал, чтобы после замужества дочери зять поселился в его доме. Палк и Оза только обрадовались этому: их сын будет проживать в Беросе в роскошном доме самого Чандра, великого жреца, вхожего во дворец самого повелителя и лично передающего ему советы и увещания богов!
    Помолвка Гимора и Дины состоялась, когда жениху было всего восемь лет, а невесте - четыре года. Однако, предусмотрительность Чандра заставила его позаботиться и о запасном варианте жениха для дочери. Мало ли, что могло случиться до брачного возраста дочери, Гимор мог умереть или тайно жениться на другой, не согласившись с волей родителей.
    Значит, значит надо было позаботиться, чтобы всегда под рукой был тот, кто мог бы срочно его заменить, ему, Чандру нужен такой зять, что был бы удобен ему. Этим зятем мог бы стать при случае племянник жены. И Чандр сообщил Маране, что разрешает ей привозить Луриса в гости в его дом в Беросе. Однако, отец мальчика не может у него гостить. Марана сильно обрадовалась такому решению мужа так, что готова была плакать от счастья, но попыталась просить большего: чтобы Чандр взял маленького Луриса на постоянное воспитание и проживание. Магама согласится отдать сына, если Марана будет по-прежнему слать ему деньги в дополнение к его доходам от лавки. Однако, в ответ Чандр только нахмурил брови:
   - Не должен ли я ещё и сделать сыном твоего племянника? Радуйся, что я разрешил ему гостить в моём доме и не задавай лишних вопросов.
   С тех пор Марана привозила в Берос племянника на какое-то время, баловала его, ласкала. Мальчик чем-то был похож на Дину, как будто родной, а не двоюродный брат - такой же желтоглазый в длинными ресницами и каштановыми волосами. Но больше он походил на Кити - пухлыми щеками и другими чертами лица. Глядя на него, Марана могла с теплом вспоминать сестру. Да и Дина вела себя как будто получше, когда двоюродный братец гостил в доме её отца.
   В тот день, когда Чанта и Ром прибыли в Берос Лурис не гостил в доме Чандра и Диной вновь овладел дух непослушания. Ей доставило удовольствие в очередной раз убежать от ленивой толстопузой няньки Мазу, чтобы проучить её за то, что та, вместо того, чтобы развлекать её, то дремала среди бела дня, то занималась праздной болтовнёй с другими домашними рабами.
   Дина убежала на пристань. Она обращала на себя внимание прохожих - красивая на лицо девочка, полнотелая, волосы её были заплетены в две пышные косы, она была одета в розовое платье из тонкой лёгкой ткани. Она просто бродила среди людей, с любопытством рассматривая их. Она добрела до самого края у воды, где находился ряд канатных тумб. И на одной из них она заметила сидящую щуплую фигурку Рома - ссутулившуюся, сиротливую. Он вызвал у Дины непонятный интерес. Она купила у проходившего мимо лоточника кусок халвы из малинового фрукта ахоя, затем, приблизившись к тумбе, на которой находился Ром, пристально начала вглядываться в лицо мальчика, одновременно поедая халву.
   Ром был худой, очень худой, с загипсованной рукой, большеглазый, пухлогубый, с крупными, смешно торчащими ушами, чёрными кудрявыми волосами. Ему бросилась в глаза незнакомая девчонка в розовом платье, смотревшая на него застывшим взглядом и поедавшая халву. От вида халвы у Рома началось обильное слюноотделение, ему очень хотелось есть, он очень любил сладкое, но оно очень редко ему перепадало - в Локаде сладкое было самым дорогостоящим продуктом питания. Ему показалось, что девчонка, евшая халву, нарочно дразнит его.
   - Что уставилась, картинка я тебе, что ли? - сердито проворчал он.
   - Я смотрю, потому что хочу! - заносчиво ответила Дина и, бросив в рот остаток халвы, вытерла о платье липки руки.
   - Что ты сделала! - воскликнул Ром. - Испачкала платье, тебе попадёт от матери!
   - Моя мама богата и купит мне новое платье, а ты - нищий!
   К восьми годам Ром уже понимал, что бедность в Локаде считалась пороком и слово "нищий" означало оскорбление. Значит, незнакомая девочка обидела его.
   - Я не нищий, - дрогнувшим голосом проговорил он. - Убирайся отсюда, иначе я слезу и наподдам тебе!
   В жёлтых глазах девочки загорелись злые огоньки.
   - А ты - нищий! - насмешливо повторила она. - Слезь и наподдай!
   Он спрыгнул с тумбы на каменные плиты настила на пристани и растерялся. Дина была младше его на три года, но ростом оказалась даже выше его. И правая рука у него был в гипсе. Он оказался в сложном положении. Дина поняла это и злорадство охватило её. Ей не было жалко Рома, наоборот, ею овладело недоброе торжество, перерастающее в агрессию по отношению к тому, кто посмел ей угрожать.
   Она приблизилась к нему, толкнула изо всех сил его в грудь обоими руками, он упал на спину и проехался на ней. Дина подбежала к нему, села сверху на его живот и принялась наносить удары кулаками со всей силы, по лицу, по груди, печам даже по загипсованной руке. Ром кричал от боли, как сумасшедший, у него не хватало сил ни сбросить с себя сидевшую на нём девчонку, ни дать ей сдачи. Он потерял сознание, но Дина продолжала его бить. На пристани было много народа, но никто не вступался за Рома, все лишь глазели на избиение, как на зрелище.
   Неизвестно, чем бы всё это кончилось, если бы на помощь не подоспела Чанта и не отшвырнула Дину в сторону:
   - Негодяйка, он же болен и слаб!
   Склонившись над сыном, она принялась приводить его в сознание. Он открыл глаза и мать помогла ему подняться на ноги. Дина стояла поодаль, красная от гнева, что ко-то посмел её оттолкнуть, обругать. Она привыкла, что в её доме она была неприкосновенна, её уговаривали, с ней носились, потому что она - дочь великого человека, что вхож во дворец к самому повелителю.
   - Бродяги, нищие! - яростно прокричала она. - Я - дочь Чандра! Мой отец могуществен и влиятелен! Вы поплатитесь!
   Ром наклонился, поднял камень, лежавший у его ног и хотел уже швырнуть в Дину, но Чанта испуганно схватила его за руку и прижала к себе. Девочка была явно из богатой и высокопоставленной семьи, ранить её камнем сулило бы большие неприятности. Этого ещё не хватало в довесок ко всем пережитым бедам!
   Бросив презрительный взгляд на Чанту и её сына, она отправилась домой. Она слышала, как Мазу зовёт её отчаянным плачущим голосом. Довольно мучить глупую няньку.
   Она решила не жаловаться отцу на то, что Чанта посмела отшвырнуть её. В душе девочки начали просыпаться угрызения совести, что она так сильно избила этого мальчика. Мальчишек, конечно, бить надо и как можно сильнее, но ведь у этого была сломана рука...
   Чанта принялась утешать избитого сына. Оказалось, что ей удалось распродать все изделия из голубых ракушек, у неё было достаточно денег, чтобы накормить сына и подкрепиться самой. Они отправились в ближайшую палатку еды на пристани и пообедали блинами с серым кобу и пирожками с туресом, выпили по чашке молока ликка и вдоволь напились кипячёной воды. У обоих прибавилось сил и они отправились на поиски дома Сулы.
   



    Жреческую высшую школу, как и начальную, с отличием, как один из лучших учеников. Он получить пять наградных браслетов: за знания, за выслугу в храме без прогулов, за дополнительное служение, за прилежание, за заучивание наизусть сотни молитв и религиозных гимнов. Из всех учеников их выпуска такие браслеты получил лишь он, да ещё его соученик по имени Котэнэ. Такие браслеты давали возможность продолжить учиться в наивысшей жреческой школе, после которой, считалось, открывался путь к карьере жреца старших чинов.
   Но Рахому было отказано в поступлении в наивысшую жреческую школу. Оказалось, что для этого было мало обладать пятью отличительными браслетами - учёбу надо было оплачивать.
   - В таком случае, может быть, я смогу остаться в храме Амалис хотя бы в чине младшего жреца? - спросил Рахом у одного начальствующего жреца, занимавшегося распределением на должности окончивших высшую жреческую школу.
   - Храм заполнен низшими жреческими чинами, - ответил тот.
   - Ну, тогда в какой-нибудь другой храм в Пальвах?
   - И в других храмах места заняты.
   - А в храме в небольшом городе или в деревне где-нибудь в Изумрудных Берегах?
   - Во всей Локаде жрецов не хватает только в Урр-Шту, потому что никто не хочет отправляться туда служить, да и мрут там жрецы от пьянства. Но ты-то ведь родом из Урр-Шту, почему бы тебе не вернуться туда?
   Лицо Рахома побледнело и задрожало от злобы, которую ему было всё труднее сдерживать.
   - А мои браслеты лучшего ученика ничего не значат, что мне не находится места в Пальвах? - сквозь стиснутые зубы проговорил он.
   Жрец презрительно ухмыльнулся.
   - Храни их, как память о временах, когда ты был лучше других. Кто ты в Пальвах? У тебя есть дом? Деньги? Пальвы даёт место лишь тем пришлым, что несёт ему золото. Вот у Котэнэ есть золото и он продолжит учёбу в наивысшей жреческой школе. И ему найдётся чин в храме, если он будет хорошенько жертвовать золотишко на храм.
   - Жертвовать? - Рахом сощурил колючие глаза. - И всё? Золото? И ничего не стоит острый ум, трудолюбие, усердие?
   - О такого добра в Пальвах полно! - хохотнул жрец. - А тот, кто по-настоящему умён и деятелен, тот и будет богат, в какой бы нищете не родился. Не нажил богатства - значит, тебе самое место в Урр-Шту.
   Рахома затрясло и он едва сдержался, чтобы не наброситься на жреца. Его распирало бешенство, его трясло.
   Всё шло не так, как он хотел. Если бы у него была возможность остаться в Пальвах хотя бы в чине младшего жреца, он мог бы заняться поисками богатой невесты. А как ещё возможно выбиться из бедности в Локаде?
   Рахом сильно рассчитывал на свою внешность, потому что с годами он превратился из красивенького мальчика в настоящего красавца-юношу: высокий ростом, плечистый, с отработанной горделивой осанкой - он много работал над ней, чтобы походить на человека высокого положения, у него были пышные чёрные волосы, а главное, у него было очень красивым лицо. Кроме того, у него была совершенно особенная улыбка: он улыбался широко, обнажая ряд ровных, сверкающих белизной зубов. Такой улыбкой он мог очаровывать женщин и пугать врагов. Она могла быть игривой и сладкой или же как звериный угрожающий оскал.
   В храм Амалис нередко приходили хорошо одетые девушки и Рахом стремился как можно чаще чем-то заниматься в зале для прихожан, чтобы оказаться у них на виду. И он нравился им даже в тёмно-синей робе жреческого ученика.
   Ему удавалось знакомиться с какой-нибудь девушкой в нарядах и украшениях. Обычно он выслеживал их, поджидал у ворот дома, перелазил через забор в сад, очаровывал белозубой улыбкой, говорил красивые слова, которых нахватался из книг. Книги с любовным содержание приносил для него один из его приятелей, у которого в Пальвах был дом и зажиточные родители и домашняя библиотека.
   Но все девушки, с которыми знакомился Раом, на деле оказывались не так уж богаты. Чаще всего это были дочери владельцев лавок, постоялых дворов, небольших увеселительных заведений. Рахом же мечтал о настоящей богатой невесте, владеющей большим домом, землями или ещё чем-нибудь, дающим большие доходы.
   Он делился своими мечтами с дружками и никто из них не решался смеяться над его планами или намекнуть, что они бредовы. Рахом насмешек не любил. Он мог отомстить даже в одиночку, даже не собирая своих друзей, чтобы избить провинившегося. Нередко он расправлялся с обидчиком сам, засев в уборной и набрасывал тому петлю на горло и душил, хоть не насмерть, но заставляя пережить сильный ужас. Или среди ночи подкрадывался к уснувшему и гвоздём ранил в вену так, чтобы крови вытекло много, но раненный не умер. Его боялись, сильно боялись.
   До окончания высшей жреческой школы он так и не нашёл такую невесту, какую хотел. Ему было нужно ещё время здесь, в Пальвах.
   Он долго ещё ходил по жреческим инстанциям, умоляя оставить его в Изумрудных Берегах, но его всё-таки отправили в Урр-Шту, где он должен был служить при маленькой часовне в небольшом посёлке.
   Этот посёлок носил название Бал, он находился в отдалении от моря, у гряды скал, именуемых Красными.
   Рахом снова оказался в степи, только теперь ещё в более глухих и унылых местах. Он не пожелал побывать в Киле, повидать дядю и тётю, когда-то растивших его. У него не было никакого чувства благодарности или тепла к ним. Его глодала забота о собственной судьбе, казавшейся ему пропащей.
   В посёлке Бал не насчитывалось и ста жителей. Это были тупые жалкие существа, выживавшие, а не жившие, напоминавшие полуживотных. Но все они, как и положено, почитали богов и их служителей. В знак уважения к жреческому сану Рахома, они одаривали его бутылками с самогоном, считая, что творят богоугодное дело. Но пьянствовать Рахом не хотел, ему не нравилось низкосортное пойло, он скучал по хорошему пальвскому вину, которое по праздникам приносили в храм прихожане, чтобы угощать тех, кто трудился на простых работах в храме: учеников жреческой школы и временных жрецов.
   В свои восемнадцать лет Рахом начал ощущать себя стариком, чьи лучшие годы окончены, а смерть на наступит ещё тысячелетия. Биология на Саломе именно так и была устроена: время молодости было коротким, оно могло тянуться лет до пятидесяти, затем наступало старение и в немолодом теле можно было прожить несколько тысяч лет. Рахому же казалось, что молодости не существует вовсе.
   Свои обязанности жреца он выполнял механически, а в свободное время, запершись в своей глинобитной хижине, он тио сходил с ума от тоски и безысходности.
   Но однажды произошло нечто, что перевернуло его жизнь. Был жаркий летний день, наполненный изнуряющим степным зноем. И он клонился к вечеру. С утра Рахом просидел у окна, штопая старые жреческие хламиды. Ему дали их целый ворох ещё в Пальвах, потому что храм был обязан выдавать ему казённую служебную форму. Со склада при храме он получил штук двадцать хламид, уже кем-то ношенных, выцветших, ветхих, местами в дырках. Жрец, начальник склада, ещё пошутил:
   - Цени эту честь, эти хламиды носили жрецы пальвского храма Амалис! Вот будет тебе память о нём. В Урр-Шту и такое тряпьё сойдёт.
   И теперь он сидел над этими тряпками и штопал, штопал, штопал, сгорая от ненависти к миру, вынудившего его делать это.
   Внезапно резко распахнулась дверь его хижины и в неё ворвался коренастый широкоплечий человек в запылённой одежде. У него была крепкая рыжеволосая голова и клочкастая борода. Он прохрипел:
   - Спрячь меня, жрец! Во имя доброты и милосердия богов, спрячь от патруля, не выдавай!
   Рахом с удивлением рассматривал странного гостя в своём доме. Тот шагнул к нему и сунул ему в руку несколько монет, каждая из которых была достоинством всего в несколько читалей. Деньги были невелики.
   - Вот, возьми все мои деньги, только не выдавай! - пробормотал незнакомец и, бросившись к крышке погреба в углу, откинул её, спустился по приставной лестнице в погреб и снова затащил крышку на место.
   Рахом не успел прийти в себя, как в его хижине появился новый гость: высокий мужчина средних лет в форме офицера -синей рубашке со знаковыми нашивками на груди, синих шароварах, заправленных в потрёпанные красные сапоги по колено. Это бы командир степного патруля, занимающегося поимкой разбойников и беглых каторжников.
   - Благочестивый, - обратился он к Рахому так, как подобало обращаться к жрецу, не заходил ли в твой дом кто-либо? Например, оборванец с рыжей бородой? Это разбойник Хаяла, атаман разбойничьей шайки, мы ловим его.
   Рахом широко улыбнулся, постаравшись придать своему лицу выражение кротости и честности.
   - Думаю, офицер, если бы ко мне ворвался разбойник, то он бы взял меня в заложники. Или ты считаешь, что я мог его спрятать? - он продолжал улыбаться почти ласково.
   Офицера смутили слова жреца и он поспешил покинуть его хижину.
   Рахом отложил в сторону недоштопанную хламиду. Итак, в его доме прячется разбойник. О том, что разбойники, которыми обычно становились беглые каторжники, промышляют в степи и грабят бедные деревни, отнимая последнее, Рахом слышал ещё в детстве. Судьба разбойника вызывала в нём зависть и восхищение. Разбойники казались ему свободными людьми, которые делают, что хотят и берут, что хотят. Правда, иногда их убивают или ловят и казнят, но это случается редко и разбойничья жизнь стоила того, чтобы за неё умереть даже молодым. В детстве Рахом любил затевать игры в разбойников.
   И теперь, став юношей, понял, что детские симпатии никуда не пропали.
   Он вышел на порог хижины и сел на него, прихватив дранную хламиду и занявшись её починкой. При этом он не переставал следить за солдатами патруля, заглядывавшими в каждую хижину и выспрашивавшими о преследуемом им разбойнике.
   Наконец, они покинули деревню, когда небо начало смеркаться. Воздушная атмосфера над планетой Саломой имела цвет янтаря и небо приобретало все его оттенки в зависимости от времени суток и погоды.
   Рахом поднялся с крыльца, забрёл обратно в свою хижину, прикрыл дверь, заперев её на засов и, присев на корточки возле крышки погреба, постучал в неё.
   - Хаяла, - позвал он, - патруль ушёл, смеркается. можешь выбираться. Надеюсь, не убьёшь меня теперь, когда я знаю, кто ты.
   Внизу под крышкой погреба послышался скрип перекладин приставной лестницы, затем крышка отодвинулась, Хаяла вскарабкался наружу и сел на край погреба.
   - Ты поступил со мной так, как поступил бы друг, - сказал он. - А друзей я не убиваю. У меня есть честь. Благодарю, что не выдал.
   Рахом усмехнулся.
   - Ну, ты же мне заплатил, - он вытащил из-за пояса те самые монеты, что дал ему Хаяла в качестве платы за укрытие, позвенел ими и протянул их разбойнику. - Но лучше возьми их обратно. Я не куплю на это ни власти, ни уважения, ни друзей. Даже небольшого жреческого чина в каком-нибудь маленьком храме в Изумрудных Берегах. Тут нужно золото, много золота - так мне сказали.
   - Не возьму, раз я заплатил - значит, заплатил, - ответил Хаяла, отстраняя ладонь Рахома с разложенными на ней монетами и выбираясь на поверхность земляного пола. - Я знаю, это слишком малая плата за спасение моей жизни. Не каждый поселянин станет покрывать разбойника, тем более, жрец. Но это не вся моя плата. Я не забуду, что ты мне помог. И хоть я беден, но другими делами если смогу - отблагодарю. Мне бы сейчас до Красных скал добраться! Там меня никакой патруль не найдёт. Это ведь только на равнине я уязвим. Мы зашли в эту деревню, я и пять моих людей, а тут засел патруль неподалёку. Эх, как всё неудачно! Ребят моих, поди, взяли.
   - Патруль наверняка далеко не уйдёт, - предположил Рахом. - Если хочешь, пережди в моём погребе, я буду давать тебе воду и еды найду. Но если ты спешишь, то я мог бы помочь тебе добраться до Красных скал.   
   Хаяла пристально посмотрел ему в глаза:
   - Почему ты берёшься помогать мне?
   - Потому что я восхищаюсь тобой! - глаза Рахома вспыхнули огнём. - Что может быть лучше судьбы разбойника? Жизнь его так свободна, что не страшны даже степи Урр-Шту! Он живёт по своему желанию, он протягивает руку и берёт, а ему отдают, перед ним трепещут людишки, готовые загрызть друг друга!
   Хаяла покачал головой.
   - Ты очень наивный юноша, - промолвил он. - Не обольщайся жизнью разбойника, в ней нет ничего восхитительного. Я был вынужден им стать, я был беглым каторжником. Мне некуда было деваться, я умирал от голода, меня преследовал патруль. Если бы я мог выбрать себе судьбу, она не была бы разбойничьей.
   Но Рахом не слушал его, а суетился в своей хижине, собирая принадлежности для бритья. Он сложил всё на табуретку возле умывальника над деревянным корытом и обратился к Хаяле:
   - Сбрей бороду и волосы тоже. Я дам тебе свою запасную жреческую одежду, хламиду с капюшоном. Так тебя никто не узнает, если ты отправишься к Красным скалам и столкнёшься с солдатами патруля. Нет, я сам провожу тебя! Если они захотят о чём-то спросить, я скажу, что ты мой друг, гостивший у меня.
   Взяв в руки небольшое зеркало и присев на край лавки возле табурета, Хаяла послушно сбрил бороду и усы. затем натянул на себя одну из жреческих хламид, прикрыв голову капюшоном.
   Он и Рахом вышли из хижины рано утром и по дороге к Красным скалам Хаяла рассказывал Рахому о разбойничьей жизни, преподнося её с весьма непривлекательной стороны. Он честно поведал, что на его веку ещё ни один разбойник, промышляя в Урр-Шту, не разбогател и не умер собственной смертью. В степи некого было грабить, чтобы достаточно нажиться, деревни в степях были нищи, зато смерть караулила разбойника повсюду.
   - Но кое у кого из жителей больших приморских поселений водится серебришко и гионы, - заметил Рахом.
   - Да, только селения эти многолюдны, они способны дать отпор, напади мы на них.
   - А если не нападать напрямую? Если действовать хитростью?
   - Не знаю такой хитрости.
   Рахом, в свою очередь, поведал Хаяле свою короткую семнадцатилетнюю биографию.
    Они уже добрели до Красных скал, как вдруг из-за первой скалы верхом на гионах вынырнули три патрульных солдата. Ни один мускул не дрогнул на лице Рахома даже в юношеском возрасте он обладал выдержкой. Он шёл прямо на патрульных, как человек, не умышлявший ничего дурного. Но Хаяла спешно опустил лицо и этим вызвал подозрение у одного из солдат. Он окликнул его и Рахома.
    Все трое солдат были так же юны, как и Рахом - мальчишки семнадцати-восемнадцати лет.
    Рахом растянул рот в широкой улыбке, обнажая белоснежные ровные зубы.
    - Что, дитя Амалис, ты желаешь спросить у жрецов?
    - Жрецов? - хмыкнул солдат. - Что-то я не уверен, что вы жрецы! Эй, ты! - грубо обратился он к Хаяле. Ну-ка, посмотри на меня!
   - В чём ты подозреваешь служителей богов? - начал было Рахом, но другой солдат, указывая пальцем на спутника, вдруг закричал:
   - Да это же тот разбойник, что мы искали вчера! Он сбрил бороду, но я его узнал!
   Следующее произошло в считанные секунды. Из складок старой жреческой хламиды в руке Хаялы блеснул нож и метнулся прямо в глаз солдату, что находился ближе всего к нему. Тот рухнул с гиона в степную траву и хаяла быстро запрыгнул на его место. Затем Хаяла схватил за шиворот второго солдата и резким движением свернул ему шею. Третий солдат, испугавшись, пустился в бегство. Лапы его гиона подняли степную пыль, окутавшую его, как облако.
   Рахом с восхищение взирал на расправу Хаялы над солдатами. Разбойник вызывал у юноши восторг, как будто был героем. Но сам Хаяла был хмур и рыжие косматые брови его сурово сошлись на переносице.
    - Плохи твои дела, - угрюмо произнёс он. - Жаль, что я не убил и этого третьего. Не успел. Теперь он выдаст и тебя. Тебя арестуют, поняв, что ты помогал мне. Не надо было тебе меня сопровождать.
    Рахом лишь беспечно пожал плечами:
    - Значит, сегодня я шёл навстречу своей судьбе. Приютишь меня у своих людей или мне идти сдаваться властям?
    - Ты мой друг, - ответил Хаяла, - и я не позволю тебе идти к властям. Они либо казнят тебя, либо отправят на пожизненную каторгу. Пособничество разбойникам не прощается. Бери этого второго гиона и поехали со мной. Я покажу тебе явные и тайные тропы Красных скал, все пещеры, все ходы и лабиринты. Это моё цартсво, я знаю его, оно укроет нас!
    Рахом поставил ногу, обутую в широкую степную угообразную обувь в стремя и неловко вскарабкался в седло. До сих пор ему не приходилось ездить верхом на этом животном и он чувствовал себя неуверенно в седле. Но отступать было поздно, да Рахом ни о чём не жалел, чувствуя зов судьбы. И двинулся вслед за Хаялой.



    Сула приветливо встретила в своём доме Чанту и Рома. Дом у неё был одноэтажный, но добротный, кирпичный, из шести комнат, одну из которых она отвела сестре покойного мужа и её сыну.
    Для Чанты началась лучшая полоса в её жизни. да, она осталась без мужа и надежды на новый брак у неё не было. В Локаде неохотно брали в жёны женщин, у которых не было имущества и внешней привлекательности, да ещё и присутствовал довесок от первого брака - ребёнок. Но Чанта сумела смириться с этим, как мирятся с неизбежностью смерти.
    Горе после смерти Адата в ней быстро зажило. Девять трудных лет с ним в тяжёлых работах, нищете и впроголодь вытравили из неё влюблённость в него, она жила с ним все эти годы она жила с ним, потому что считала, что должна это делать, выйдя замуж.
    Ей было горько, что она потеряла родного брата, своего единственного, кроме сына, родственника, но она привыкла и к этому горю.
    И теперь ей хотелось только сытости и приюта себе и сыну. К счастью, Сула и слышать не хотела, чтобы они жили где-то ещё, кроме её дома, как будто у них был выбор.
   Доброта Сулы по отношению к Чанте и её сыну, казалось, была безгранична. Она подарила Чанте часть своего гардероба, одежду, которую носила ещё в молодости.
   Суле было за тридцать, она была чрезвычайно тучна телом, её живот был так огромен, что ей было нелегко носить его. Одежда её была широка необыкновенно, кому-то один её балахон мог заменить простынь. Её старая одежда, которую она носила в молодости, уже оказалась ей мала и она хранила её в плетёных коробах в кладовке так, на всякий случай. И случай подвернулся: это пригодилось для Чанты.
    Правда, одежда, что была мала Суле, оказалась всё-таки оказалась великовата Чанте. Чанта была чуть ниже ростом Сулы и слишком худа телом. Она была очень худа, кожа её облегала кости, высохшая грудь казалась просто плоской. Поэтому одежду пришлось ушивать и кое-что перекроили для Рома, чтобы он не ходил в лохмотьях.
    В доме Сулы было много еды. У неё был большой сад и огород, в которых трудились два раба - муж и жена, которых звали Янга и Ато. Амбар и кладовая ломились от фруктов и овощей - сушёных, свежих в ящиках, в виде варений и солений. Сула много ела сама и сытно кормила всех домочадцев. В её доме все усаживались за большой стол, ломящийся от разнообразных угощений - она сама, её дочь Дита, Чанта, Ром и рабы ели по простому за одним столом в хозяйкой.
   - Хорошая еда - это самое важное для человека, - разглагольствовала Сула. - Несчастливый человек обычно всегда очень худой. Вот ты, Чанта, так худа, что глазу больно на тебя смотреть. И счастья у тебя никогда не было. Вот и сын твой, моя дорогая, мал и слаб, восемь лет ему, а он наполовину младше выглядит, ручки и ножки, как верёвочки. А откормитесь оба - окрепните. Ешьте больше, мне не жалко! Кому мне ещё помогать, как не вам? Остальная-то вся моя родня живёт в довольстве, как и я.
    Чанта понимала, что обязана всем Суле, а та ей не обязана ни чем. Сула не являлась ей даже дальней родственницей по крови, она была лишь вдовой её покойного брата. А значит, надо было как-то компенсировать Суле то, что Чанта и её сын жили в её доме, ели с её стола, даже получили от неё одежду. Чанта предложила ей свой труд в её мастерской сандалий, чтобы хоть как-то оплачивать стол и дом, но Сула ответила:
    - Анг бы не допустил, чтобы его сестра тяжело работала на него. Он был моим мужем, отцом моей единственной дочери, родным дядей твоему сыну и я буду вести счёты с вами? Может, когда твой сын вырастит, я ему в жёны свою доченьку отдам. А почему бы и нет? Уж лучше Дите стать женой Рому, чем чужому, кого я не знаю. Свой в доме дорогого стоит.
    Чанта была согласна с Сулой. И что ждёт её сына при взрослении? Ведь нет ни кола, ни двора. А став мужем Диты, заимел бы свой дом, не остался бы бесприютным. А кроме того, сама племянница Дата очень нравилась Чанте. Эта пятилетняя девочка была очень хороша собой: пухленькая, круглолицая, большеглазая, чёрные волосы её были заплетены в две очень толстые косы. Она была послушной, тихой, когда старшие заговаривали с ней, она стеснительно улыбалась и опускала глаза. Это просто умиляло Чанту.
    Вскоре Рому пришла пора начать учёбу в начальной школе. Но Сула сумела устроить его в ещё в одну школу, принадлежавшую другу её родного брата, которого звали Шалк. Сула уговорила этого Шалка не брать денег за обучение её сына. В эту самую школу она планировала устроить покойного Адата преподавателем.
    Ром, откормленный в доме Сулы, быстро вытянулся ростом так, что через несколько месяцев выглядел уже на свой возрас, а ещё через год стал даже долговязым, одним из самых рослых мальчиков в классе.
    Шалка, взявшийся обучать Рому танцам бесплатно, арендовал помещение на первом этаже одного из многоэтажных домов, разделяя аренду с мастером по маянской борьбе Ранатом, также содержавшим собственную школу.
    Рома, кроме этих танцев, заинтересовала и эта борьба, но он понимал, что его мать не может платить за обучение его этой борьбе. Однако, неожиданно он вызвал такую симпатию у Раната, как будто кто-то того заворожил. И Ранат взял его в ученики без всякой платы.
    Теперь Ром учился в трёх школах одновременно, по целым дням пропадая в них.
    Берос явно приносил больше удачи Рому и его матери, он был милостивее, чем Пальвы.
   Чанта округлилась лицом и телом, даже немного похорошев из-за этого. Её благодарность Суле была безмерна. Она начала трудиться в доме Сулы, не гнушаясь никакими работами ни в саду, ни в огороде, ни в самом доме. И работала она так старательно, что Сула не могла нахвалиться:
    - Какая же трудолюбивая, золовушка! Разве ж я заставляю тебя, что ты так ломаешься? Видно, по натуре ты такая. Вот бы мои рабы Ато и Янга были бы хоть вполовину так трудолюбивы, я бы горя не знала!
    Ато и Янга отличались отменным аппетитом и безграничной ленью. Чтобы заставить их работать, хозяйке приходилось присматривать за ними, покрикивать, раздавать подзатыльники. Но по-настоящему сурово это добрая женщина не наказывала их никогда, чем они и пользовались.


    Когда Дине исполнилось восемь лет, её ждала элитная школа, как девочку из очень богатой семьи. Как и все начальные школы - для богатых, средних и бедных она состояла при храме. Эта школа относилась к храму богини Амалис и носила название Обинэ. В ней учились только девочки. Класс, в котором начала свою учёбу Дина, состоял из пятнадцати учениц. В Локаде было принято демонстрировать свой достаток даже на совсем маленьких детях. Восьмилетние девочки из богатых семей был не просто хорошо одеты - они носили украшения из драгоценного металла и камней. На маленьких пальчиках красовались кольца и перстни; когда пальцы росли кольца и перстни несли ювелиру и увеличивали их обхват, либо покупались новые. Принято было носить дорогие серьги в детских ушах по две-три пары, ожерелья, кулоны, подвески, бляшки, браслеты.
    Дина оказалась одной из четырёх самых богатых девочек в классе. В свои восемь лет она уже отлично понимала, что такое богатство и в чём оно заключается. Её отец очень богат, потому что у него огромная плантация герровых деревьев под Беросом, сотни рабов и завод-маслобойня при этой плантации. И большой загородный дом. И ещё более большой в Беросе, с обширным приусадебным участком и фруктовым садом и огородом. И ещё две рыночные площади, относящиеся к лучшим в столице.
    Гетра, другая очень богатая девочка, очень богата, потому что её отец тоже плантатор и у него тоже сотни рабов. И ещё у него две прядильные фабрики. На его плантации выращивают ТУНО - цветок с коробочкой, которая в пору созревания наполняется вязким соком. Эти коробочки собирают, отправляют на прядильные фабрики, где из их сока вытягивают тончайшие, как паутина, нити, из которых изготавливают легчайшие ткани - плотные, полупрозрачные или прозрачные. Эти ткани самые дорогие на Саломе, купцы со всего материка скупают их у отца Гетры, обогащая его.
    И родители Саины тоже очень богаты, и она владеют плантациями, только речными - на маленьких речках, впадающих в полноводную Гиби. В этих реках выращивают съедобные водные растения сотни рабов. Эти растения развозят по лавкам, торгующим продуктами из водяных растений, принадлежащих также родителям Саины. водяные растения также сбывались купцам из других городов свежими, засушенными, засоленными, засахаренными. Родители Саины владели и фабрикой по обработке речных растений.
    А вот родители Хигаль сами были купцами, владельцами кораблей, крупных торговых кораблей. И крупными гостиницами в Беросе.
    У всех этих девочек родители имели большие дома в столице и приусадебные участки.
    Остальные девочки в классе были дочерями зажиточных родителей, но не настолько богатых, как вышеперечисленные. Ни у кого из них не было рабов больше сотни, только по нескольку десятков; никто не владел домами выше трёх этажей. Их родители либо содержали увеселительные заведения, либо занимались коммерцией, либо имели доходы от заведений, связанных со строительством или сферой услуг.
   Самой бедной девочкой в классе была Гафолия. Её отец был хозяином маленькой шляпной мастерской и в распоряжении её семьи было всего пять рабов, в этой мастерской трудившихся. Если бы эта девочка отправилась учиться в школу для детей из семей среднего достатка, она была бы на своём месте. Но родители решили отдать её в элитную школу, потому что были одержимы жаждой престижа. Это сильно осложнило им жизнь, да и их единственной дочери тоже. Чтобы оплатить её учёбу в дорогостоящей школе, им приходилось экономить абсолютно на всём, даже держать впроголодь рабов и ходить в рванье. Они не могли одевать в дорогие наряды свою дочь, тем более, приобретать для неё ценные украшения. Этим она невыгодно выделялась из толпы богатых соучениц. Это злило и унижало её. Ей было горько и обидно, но в этом она винила не своих глупых родителей, отдавших её в школу для богатых детей, где она казалась нищенкой, а всех своих соучениц, которым повезло с материальным достатком больше, чем ей.
   Дина отлично понимала, что у Гафолии одежда хуже, чем у всех, потому что та беднее всех. Марана научила её разбираться, в чём разница между богатым и бедными уже давно. Маране нравилось много рассуждать о богатстве и бедности, она стремилась прививать дочери умение ценить материальные блага превыше всего.
    Да у самой Мараны не осталось ничего хорошего, кроме этих самых материальных благ. У неё неважно обстояло дело и с любовниками: те мужчины, что нравились ей не устраивали Чандра. И даже если у неё кто-то появлялся, их взаимоотношения длились недолго. Богатство и комфорт сильно испортили характер Мараны, сделав её привередливой и капризной. Её мужчинам было трудно любить такую, как она, даже не взирая на её красоту и щедрые подарки. Повышенная строптивость, грубость, капризность, раздражительность и претенциозность стали преградой любви к мужскому сердцу. Любовники ждали от неё только денег и подарков, она догадывалась об этом и становилась всё злее и взбалмошнее. Обычно она первая бросала своих любовников и оставалась одна, рыдая в ночи в полупустой постели. Не обзавелась она и подругами за все девять лет супружества с Чандром, хотя и очень хотела этого. В этом опять же сослужил дурную службу испорченный характер. Она знакомилась с женщинами из богатых семей в храме или в увеселительных заведениях, но дружбы не получалось ни с кем. Марана была зла на язык, высокомерна, язвительна, поэтому никто не жаждал стать её подругой. Кроме того, она любила сплетни, слишком откровенно выражала злорадство, когда слышала о чужих проблемах, что поневоле вызывала к себе антипатию. Сама она не понимала, насколько её поведение омерзительно, её обижало то, что не находилось желающих стать её подругами, а ведь она так богата, разве это не престижно - подружиться с ней, женой Чандра, одной из самых богатых женщин Бероса?!
   Марана открыто ненавидела тех, кто не был богат. Даже не тех, кто беден, а просто не настолько богат, как она. Они раздражали её до неадекватности. Если ей приходилось сталкиваться с ними по жизни - продавцами в лавках, с обслуживающим персоналом в увеселительных заведениях, с устроителями домашних праздников, она превращалась в ядовитое существо, говорящее с ними с высока и с презрением. И придиркам, оскорблениям, унижениям не было конца.
   Глядя на такое поведение матери со стороны, Дина набиралась впечатления, что не очень богатых человек - это зло, это плохо. И Гафолия подтверждала эту теорию.
   Гафолия была самой бедной в классе, но это не сделало её скромной, тихой, затравленной, стыдящейся своего униженного положения и стремящейся компенсировать его хорошим поведением и отличной учёбой. В этом свою роль сыграло то, что большинство учениц в классе ощущало непонятную вину перед ней за то, что они богаче её. С ней старались обращаться ласковей и тактичней, чем со всеми, ей много уступали  прощали. Носились с ней, как с тухлым яйцом и учителя, которые сочувствовали ей, потому что сами были беднее своих учениц.
   Она училась очень плохо, потому что была ленива и тупа, но её почти никогда за это не ругали, только мягко упрекали. Это дало плохие результаты, сделав Гафолию наглой дерзкой, хамоватой как с соученицами, так и с учителями. Постепенно она стала бичом и позором класса, но уже никто ничего не мог с ней поделать. Её пытались стыдить за неуспеваемость, недисциплинированность и невежливость, но ей стыдно не было, она отвечала вызывающе на любое замечание, явно не ощущая вины и даже гордясь своим нахальным поведением. Если кто-то предпринимал вялую попытку "посадить" её на место, она умело принимала позу затравленной жертвы, на её лице появлялась мученическое выражение униженной и оскорблённой страдалицы, голос её делался плачущим, ручонки начинали трястись и от этого "напавшему" на неё становилось не по себе и от неё отставали.
    Наблюдая поведением Гафолии, Дина лишний раз укреплялась во мнении, что всякий бедный человек - злодей. Все остальные в классе были богаты и казались девочками положительными. Конечно, не все одинаково хорошо учились, десять из пяти учениц были тихими троечницами, но, по крайней мере, все они были воспитаны и почтительны к учителям.
    Дина, как одна из самых богатых девочек в классе, относила себя к положительным ученицам, а это обязывало. Это накладывало определённые требования: хорошо учиться, быть уважительной к учителям, никогда не ссориться с одноклассницами и ни в чём их не раздражать. Но этого было мало. Она стала активисткой и общественницей, никогда не отказываясь ни от какого поручения. То, что это оказалось нелегко, было бы мягко сказано. Это был титанический труд, самозабвенный, до отречения от детских игр, развлечений, нервного перенапряжения, переутомления. И ей казалось странным, что три другие девочки, чьи семьи по уровню богатства равнялись её семье, отстают от неё по "хорошести", далеко не так, как она, преуспевая в учёбе и выполнении общественных поручений.
   Гафолия вызывала в неё чувство ненависти и раздражения. Она не понимала, как могло позволено такой бедной и плохой девочке учиться в одной школе с ней, Диной - богатой и лучшей. Ей очень хотелось сказать это Гафолии в лицо, но она не смела, зная, что она, богатая и хорошая, не имеет на это право. Потому что учителя этого не одобрят. Поэтому Дина терпела это вместе с остальными, таща на своих плечах бремя обязательства всегда быть правильной и положительной.




   Всего за несколько месяцев Рахом научился крепко сидеть в седле на спине гиона и умело управлять им. Гион, обладая ловкими и цепкими лапами, мог передвигаться по крутым спускам скал, перелетать через ущелье с одного края на другой, перескакивать с одного валуна на другой, держать равновесие, перебираясь по брёвнам, перекинутым над пропастями, осторожно передвигаться по узким тропкам между скал и над безднами. Всё зависело от умения наездника, а Рахом стал наездником великолепным, обучаясь этому у Хаялы. Хаяле только оставалось восхищаться им и признать, что ученик превзошёл учителя.
   Хаяла также обучил Рахома фехтованию саблей, метать ножи, попадая в цель, стрелять из лука.
   Рахом быстро изучил Красные скалы - пути между ними, на них, внутри них и под ними. Он теперь знал многие пещеры, сложнейшие лабиринты, открытые для него Хаялой. Да, Красные скалы были великолепным убежищем для разбойников, Хаяла любил их и считал своим домом.
   Был первый набег на степное поселение. Разбойники уносили мешки с сесом и сесовой мукой, одежду, сушёный кус и вошу, щепки свака. Больше забрать было нечего.
   Тогда Рахом совершил своё первое убийство: снёс голову полусумасшедшей бабе, не пожелавшей отдать большое вышитое почти новое полотенце.
   А потом были ещё грабежи и убийства и в других селениях. Было бегство от патрулей, если солдат было больше, если меньше - сражение. Кто-то их банды попадался патрулю, кого-то убивали, банда пополнялась новыми людьми, преимущественно, беглыми каторжниками. Но Рахом всегда уходил от погони вместе с Хаялой, оба оставались живы и в сражениях. И Рахом становился всё более искусным воином.
    Но он не только действовал так, как приказывал атаман - он ещё и много думал. О серебре и гионах в приморских селениях. Порою, это превращалось у него в навязчивую идею: придумать план, как можно было бы грабить и приморских жителей, применив не силу, а хитрость.
    И однажды план этот созрел в его голове и он поделился им с Хаялой.
    - В приморском поселении Гито много гионов, - говорил он, - и водится серебро у промышленников. Когда наступит ночь, наши люди могли бы поджечь тростниковые крыши хижин. Когда начнётся пожар, поселяне прежде всего начнут спасать своё барахло, вытаскивать его наружу, а затем бегать к морю за водой, чтобы потушить огонь. А тем временем наши люди могли бы поискать серебро, которое наверняка прячут в матрацах и подушках. Мы возьмём только серебро - и больше ничего из вещей, чтобы быть налегке. А после угоним гионов.
    Хаяла долго не соглашался на этот план. Он боялся соваться в большие многолюдные приморские селения, опасался потерять свою банду. Но Рахом убеждал его послушать его.
    - Я всё возьму на себя! - твердил он. - И пусть со мной пойдут только десять добровольцев. В случае неудачи поплачусь только я и всего десять человек. А если будет успех, я приведу гионов и принесу серебро. И ты, как атаман, конечно, возьмёшь себе наибольшую долю. Что тебе стоит довериться мне?
    Хаяла долго колебался, но в конце концов, согласился. Он прожил на Саломе тридцать лет и сомневался, что мальчишка, которому нет и двадцати лет сумеет придумать что-то боле стоящее, чем он, атаман. И не верил, что найдутся добровольцы, которые согласятся пойти в Рахомом в приморское селение. Уж слишком риск велик. Ребята в банде отчаянные, но ведь всему есть мера.
    Однако, Рахом всё же сумел уломать десятерых. Когда они умчались в степь, янтарно-жёлтое небо превратилось в янтарно-коричневое и начало покрываться звёздами, освещающими скалы и равнины.
    Хаяле не спалось. Он бодрствовал в своей пещере, сидя на вытесанном из каменной глыбы ложе, покрытом матрацем, набитым соломой, за каменным столом из другой глыбы и жёг лучины одну за другой. Ему было тревожно. Он был уверен, что больше никогда не увидит ни Рахома, ни своих людей, ни гионов, на которых те ускакали к морю.
    Но Рахом вернулся. Он вошёл в жилище атамана, откинув тяжёлую кошму, которой был завешан вход в пещеру. Губы его были растянуты в широкой торжествующей улыбке, зубы сверкали. Он бросил на стол пред Хаялой увесистый кошелёк, который громко звякнул металлом, раскрылся и из него со звоном высыпалось несколько монет, сверкая серебром при свете лучины.
    - Всё серебро Гито теперь наше! - весело сообщил Рахом. - И их гионы - тоже!
    Хаяла восхищённо взглянул на рассыпавшиеся по столу деньги и расхохотался:
    - Ты!.. Ты смог это?! У тебя получилось?..
    - Я же обещал тебе принести серебро и пригнать гионов - вот и сделал это! - Рахом продолжал улыбаться и в больших карих глазах его горело такое хищное пламя, что они казались двумя озёрами, наполненными бушующим огнём.
    Хаяла вскочил с ложа, обошёл стол, приблизился к Рахому и похлопал его по плечам:
    - Да, теперь я вижу, что твой план на самом деле хорош! Такого богатства мы ещё не добывали никогда! Да, ты умён не по годам! Я тебя не обделю: ты получишь самую большую долю после меня, больше, чем остальные десять, что ходили с тобой!
    - А на десятерых делить и не надо. Их всего-то вернулось только трое.
    - То есть, как? - нахмурился Хаяла.
    - Ну, видишь ли, атаман... Когда мы подожгли посёлок и началась эта суета, всё шло хорошо поначалу, мы набрали серебра полный кошелёк. А потом, когда мы бросились к гионьему загону, нас заметили. Ринулись на нас с кольями и топорами, но гионов мы уже выпустили Я и ещё трое успели погнать животных в степь, а остальных повязали.
     Хаяла внимательно слушал Рахома и глаза его наполнялись досадой. Он стукнул кулаком по столу:
    - Я знал, что кончится всё плохо! Мы никогда не теряли столько людей! Столько человек... Ну, случались прежде потери - один или два, не без того, но   семь  - это дело невиданное до сих пор!
     - И что? - поморщился Рахом. - Это потеря не стоила такой добычи: серебро, гионы? Теперь гионов хватит на всех, а раньше ведь дрались, жребий кидали, кому всадником быть, идти на дело!
    - Без людей тоже худо...
    - Найдём новых! - Рахом снова улыбнулся. - Мало ли беглых каторжников шныряет по степи или поселян, которым надоело пахать на этой малоплодной земле!
    Хаяла посокрушался ещё немного, но выйдя из своего убежища и увидав между скал пасущихся гионов, утешился.
    С тех пор многое изменилось в банде из Красных скал. Рахом то и дело водил людей Хаялы к морю, в наиболее богатые для степей Урр-Шту поселения.
   Каждый раз он придумывал новый хитроумный план, как завладеть добром морских промышленников, когда старый план переставал действовать. И каждый раз возвращался с относительно хорошей добычей. Правда, из десяти человек, что он брал с собой, чаще всего возвращались только трое или четверо, остальных либо убивали, либо повязывали. И всё же каждый раз, отправляясь на разграбление приморских деревень, Рахом набирал с собою не менее десяти человек. Он обладал сильным даром убеждения и умел вселить веру в успех  даже не в очень отчаянного и храброго парня, убедить, что из десяти человек, отправившихся на весьма рискованное дело, если и выживут всего двое или трое, то одним из этих счастливчиков будет именно этот не очень храбрый парень и получит серебро.
   За год банда разбогатела: у неё было целое стадо гионов и тайники с серебром. Но людей осталось совсем мало и Хаяла сетовал на Рахома:
    - Что ты сделал со мной! У меня была банда более, чем в полсотни человек , а теперь и двух десятков не наберётся! Что мне толку в серебре, что мне толку в гионах, если в банде однажды никого не останется!
    - Не стоит жалеть людишек! - с презрением в голосе отвечал Рахом. - Они только и годятся на то, чтобы подохнуть ради того, чтобы обогатились мы. Наберём новых людей.
    - Новых? Откуда? Да, мы пополняли нашу банду беглыми каторжниками и кое-кем из поселян, но гибнут они ещё быстрее, чем приходят новые.
    - Я сам пополню нашу банду новыми людьми, - пообещал Рахом. - Не нужно больше ждать тех, кто придёт к Красным скалам и попросится к нам. За Чёрной рекой находится угольная шахта, там трудятся каторжники и часто бегут оттуда. Можно поискать их и привести их к нам в наш лагерь.
    Хаяла насторожился.
    - За Чёрной рекой территория атамана Рагара. Я никогда не захожу на его земли, а он - на мои. таково наше соглашение.
    - Ничего, я смогу договориться с его бандой.
    Рахом отправился за Чёрную реку и не возвращался несколько суток. Хаяла уже начал в своих думах хоронить его, но Рахом вернулся однажды утром с двумя десятками новых людей.
    - Они были в банде Рагара, - сообщил он Хаяле, - но стоило мне им дать всего по одной серебряной монете, а серебра-то они никогда не держали в руках, да ещё пообещать серебра, как они тут же стали твоими людьми, - Рахом широко улыбнулся.
    Но Хаяла не обрадовался этому. Лицо его приобрело сурово-озабоченное выражение.
    - Рагару это не понравится, - хмуро произнёс он. - Он может объявить нам войну. А ведь людей у него по-прежнему больше, хоть ты и увёл у него часть их.
    Рахом перестал улыбаться.
    - И остальных уведу, - промолвил он. - Мы теперь богатая банда, а богатство в этом мире решает всё. Мечта обитающих в степи - гион под седлом и серебро в кошельке. Мы сможем это дать, значит, пойдут к нам. Я решу эту проблему.
    Он снова умчался за Чёрную реку  возвратился через три дня, ворвавшись в пещеру Хаялы и швырнув на каменный стол, за которым атаман обедал, поедая сесовую похлёбку, отрубленную окровавленную голову атамана Рагара.
    - Я купил тебе всю территорию Рагара и его башку всего за один кошелёк серебра! - со смехом сообщил Рахом. - Я совсем немного подплатил людям Рагара - и они продали своего атамана с потрохами, а сами стали нашими! У нас снова банда многолюдна, радуйся, Хаяла!
    Повод для радости был веский, новости были отличные, но атаман из Красных скал её не испытал. Ему вдруг стало страшно. Рахом был ещё юноша, но он делал такие успехи, каких не было у Хаялы за десять лет разбойничьей жизни. А кроме того, люди банды Хаялы всё больше восхищались Рахомом, чем своим атаманом и это очень не нравилось Хаяле. Окровавленная голова Рагара лежала перед ним на столе рядом с миской с недоеденной остывшей сесовой похлёбкой и на мгновение Хаяле показалось, что это его голова и он вздрогнул...
    Рахом продолжал грабежи деревень и маленьких городков у моря уже с новыми людьми. Он добирался и до дальнего побережья и случалось, не возвращался в Красные скалы по нескольку месяцев. Но когда он делал это, то всегда приносил хорошую добычу и приводил новых людей, воспринимавших как вожака, скорее, его, чем Хаялу. Он брал в банду и женщин, используя их как наводчиц или лазутчиц, а некоторые из них дрались не хуже мужчин. Патруль рыскал за ним, но он был неуловим и получил среди степного народа кличку Чёрный Камол.
    Камол - такое название носил степной гав, который был величиной чуть больше льва. Это существо льва напоминало и телом, только голова его была без гривы, остроухой и походила больше на голову горгульи. Хвост у него был короткий, как кроличий, тело покрывала густая бурая или серая, иногда - чёрная шерсть. Это было очень прожорливая и опасная тварь. Её было очень трудно убить, потому что она была невероятно сильна, ловка и быстра, а шерсть прочна, как броня. Как все гавы, она убивала живых существ, сколько могла, а не столько, сколько требовалось для насыщения. Камолы водились на Саломе во всех климатических поясах и обычно в степях. К счастью для саломцев, камолы не очень хорошо размножались, принося потомство только раз в несколько лет и обычно по одному детёнышу, иначе бы они уничтожили всю жизнь в степи.
    Самыми опасными считались камолы чёрной окраски. Они были крупнее и сильнее других, они были умнее и хитрее. Чёрного камола почти невозможно было выследить и уничтожить. Там, где объявлялся этот гав, неизменно случались большие беды: гибли люди, скот. Он был ужасом степей и таковым теперь стал Рахом.
    В лагере Хаялы теперь владели гионами все, но Рахом продолжал угонять их, продавая скупщикам краденых животных всё за то же серебро. Казна банды пополнялась, а люди постоянно менялись: одни гибли, а других Рахом находил и приводил, он умел это делать.
    А Хаяле оставалось только, как раньше, делать набеги на деревни ради того, чтобы добывать продукты питания для банды. Он осознавал, что он, всё ещё считаясь атаманом банды из Красных скал, всё больше теряет значимость, зато у Рахома она растёт, как на држжах. И это заставляло его всё сильнее бояться Рахома.
    Когда Рахому исполнилось двадцать пять лет, он заинтересовался ещё одной территорией, соседствующей с землями у Чёрной реки. Она носила название Плешивая равнина. Земля эта была ничем не примечательна по части земледелия, её населяли всё те же нищие крестьяне, возделывавшие малоплодную почву, пожиравшую их силы и здоровье, взять с неё было нечего. Но за ней лежали прииски, принадлежавшие государственной казне и для казны в рудниках добывали золото.
    Да, степи Урр-Шту, "пожирающая земля", жёсткая, скудная, с холодной зимой и чересчур жарким летом, опасная, несчастливая, на самом деле была богата золотом. Золота в её недрах добывали много уже несколько веков. Его вытаскивали на поверхность из недр, а оно никак не иссякало, его находили снова, открывали новые залежи. Да, именно золото Урр-Шту и являлось главным богатством Локады. Его переплавляли в слитки и везли в Берос, заполняя им государственные сокровищницы и частично продавая его локадийским ювелирам и пуская е го в межгосударственный оборот за границей.
    Локада богатела за счёт золота Урр-Шту, но только жители этих земель неизменно оставались бедняками, несчастливыми людьми, которым не повезло родиться в этих никудышних краях. Всё лучшее впитывали в себя Изумрудные Берега, считая излишним заботиться о жителях степей. Ведь население Урр-Шту не бунтовало, ничего не требовало, не пыталось отделиться, чтобы стать самостоятельным государством, чтобы распоряжаться своими ресурсами, значит, оно не стоило заботы.
    Не то, чтобы мудрый, добрый и справедливый повелитель Джамби Великий был жесток и не любил горемычных людей Урр-Шту и обделял их своей монаршей заботой умышленно. Он просто даже не догадывался, что в его государстве может  существовать такой бедный и обделённый народ. Ещё несколько тысячелетий назад превратившись в старика, этот монарх отдал власть чиновникам, сам лишь номинально оставаясь на троне. Повышенное долгожительство никак не отразилось на его умственных способностях в дурном смысле, наоборот, он накопил мудрость и силу ума. Но чем дальше он жил из века в век, тем тяжелее ему было держать бремя власти и он то и дело сбрасывал его с себя, перекладывая на плечи министров и советников, высокопоставленных чиновников. И почти никого их них не заботило населения Урр-Шту. У Локады была цель лишь выгрести из этих земель всё золото и забыть об этих краях, как о чём-то пустом и бесполезном.
    Золото везли от приисков к морю в обозах, надёжно охраняемых вооружённой до зубов стражей. Там, на побережье, ящики с золотыми слитками грузили на корабли и по морю переправляли в Изумрудные Берега.
    В последние месяцы Рахом зачастил в те места, где пролегал один из дорожных трактов, по которым от приисков к морю двигались обозы, гружённые золотом. Он исследовал ландшафт. И строил планы, как бы завладеть Плешивой равниной. Но у неё уже был хозяин - атаман Ерлон со своей бандой.
    - Надо попытаться переманить на нашу сторону людей Ерлона, - говорил Хаяле Рахом. - Нам очень важна эта земля. Я хорошо изучил дорожный тракт, по которому передвигаются обозы, везущие золото к морю. Он проходит по Плешивой равнине и у меня есть план, как ограбить обоз и забрать золото.
    - Я знаю про этот тракт, -  ответил Хаяла. - Но ограбить обоз с золотом - о таком глупо и мечтать. Вдоль дороги, по которой он движется, по обоим сторонам тянутся зыбучие пески и нет ничего возвышающегося, за что можно было бы спрятаться, затаившись в засаде. Между тем, обоза охраняют опытнейшие воины, лучшие стрелки и фехтовальщики. Их много. Нарваться на них, выступить лицом к лицу открыто на равнине - это верная смерть.
    - И всё же у меня есть очень хитроумный план. Доверься мне, Хаяла. Разве я когда-нибудь о сих пор подводил тебя? Я приносил тебе серебро, а теперь принесу золото. Мы будем очень богаты. Только для начала дай добро нашим людям на захват земель Ерлона...
    - Нет! - резко выкрикнул Хаяла. - Мне это не нужно. С меня достаточно того, что я имею. Мне не нужно ни Плешивой равнины, ни этого проклятого золота!
    - Не нужно? - Рахом сощурил глаза, горевшие дикой злобой. - Ну, не нужно, так не нужно. В таком случае, дальше мне с тобой не по пути. Я забираю свои людей и ухожу.
    Лицо Хаялы исказила гримаса бешеной ярости:
    - Твоих людей?! - прорычал он. - Это мои люди, моя банда, мои Красные скалы! Ты, приблудок, возомнил себя атаманом, что ли?
    - Я и есть атаман, - холодно ответил Рахом, - и банда уже давно подчиняется мне. Не понял до сих пор? И мне надоело считаться с тобой. Надоело твоё вечное недовольство, ты как валун у меня на дороге!
    Хаяла затрясся от гнева и, бешено взревев быком, выхватил из-за пояса длинный нож и ринулся на Рахома. Тот увернулся от удара и также вытащил из ножен кинжал и бросился с ним на атамана.
    Они боролись исступлённо и отчаянно не на жизнь, а на смерть. И Хаяла погиб в это схватке от удара ножом в живот. Рахом же только был ранен в руку.
    Банда Хаялы спокойно приняла новость о смерти атамана, как будто ждала её. Все понимали: халяа был слаб. Рахом занял его место - никто не возражал.
    Труп Хаялы вынесли в степь на съедение гавам-падальщикам хинам. Хины напоминали огромных ласк размером с овчарку, только более длинноногих и с облезлыми хвостами. Зубы их напоминали акульи, они были не только падальщиками, но и охотниками, нападавшими стаями. У них была серая с рыжиной шерсть, маскировавшая их в степной траве. Они охотились за степными животными и птицами, искали падаль, могли убить человека. Их уничтожали, как могли - ставили ловушки, отстреливали, кормили отравленным мясом, но они никак не переводились.
   Избавившись от трупа Хаялы, Рахом отправил своих агентов в лагерь Ерлона, чтобы те попытались подкупить и переманить в банду Красных скал как можно больше людей. Но разбойники плешивой равнины были наслышаны о коварстве Чёрного Камола, у которого слишком часто гибли люди в деле, потому что он не дорожил ими и не торопились переходить на его сторону.
   Но Рахом пополнял свою армию за счёт каторжников, бежавших с угольной шахты за Чёрной рекой. Нередко сам Рахом помогал организовывать побеги многим десяткам каторжников, чтобы дать им приют в Красных скалах и обучить разбойному ремеслу. Заманивал он к себе и обычных поселян, подсовывая им серебро из залежей покойного Хаялы, которые он присвоил себе.
    Но он понимал, что такие серебряные копи хоть и считаются великим богатством в Урр-Шту, то для изумрудных Берегов этого мало.
    А в планы Рахома входили именно Изумрудные Берега. Он видел себя в них богатым и влиятельным в грядущем. Он не останется навеки в Урр-Шту. И именно ради Изумрудных Берегов он готов был рисковать, чтобы добыть для них золото.
    И настал день, когда банда Чёрного Камола стала многочисленней банды Ерлона в три раза и Ерлону была объявлена война. Это было яростное сражение, разбойники Плешивой равнины дрались, как одержимые и, погибая, уничтожили немало людей Чёрного Камола. Но всё же победа и Плешивая равнина достались Рахому, а атаману Ерлону и его людям - смерть.
   Затем Рахом воплотил свой план ограбления обоза с золотом в реальность.
    Вдоль дороги от приисков до моря тянулись обширные территории песков, большинство из которых были зыбучи. Это давало огромный плюс охране обоза: не приходилось ждать нападения со стороны. Правда, кое-где пески зыбучи не были и именно в тех местах охрана была начеку. И Рахом сумел выведать, где именно эти места находились, наблюдая издалека через подзорную трубу за действиями охранников. Воины были беспечны, проезжая мимо оранжевых песочных полей зыби и там, где она кончалась, они ощетинивались, держали наготове оружие, в их поведении ощущалось напряжение. Рахом запомнил эти пространства песков, пометив их разрисованными валунами.
    На этих пространствах его люди и залегли в засаду, зарывшись в песок вместе со своим атаманом у самой дороги, вооружившись трубочками, стреляющими ядовитыми шипами. Из этих трубочек они перебили часть охраны, а затем, по сигналу атамана вскочили разом, разметав песок и с боевым возгласом напали на охрану.
    Все люди Рахома погибли в этой битве и все до единого охранники обоза с золотом. Ящики с золотыми слитками и самородками Рахом спрятал в разных тайниках и лабиринтах Красных скал.
    Красные скалы были теперь его царством. Они на самом деле были красные, состоявшие из особого камня АЛ-ЛАТ, цвет которого был коралловым. При свете же утреннего солнца они казались алыми.
    С годами Рахом Чёрный Камол стал хозяином степей Урр-Шту.


    Протянулись три нелёгких года в начальной школе в изнурительной зубрёжке и бесконечных общественных поручениях - Дина не отказывалась ни от одного.
    Последний, четвёртый год был посвящён не столько учёбе, сколько работе на благо храмов. Учениц водили в храмы, обучая убираться в них, наводя порядок, ухаживать за ценными вещами храма, совершать религиозные ритуалы. Девочки также принимали участие в религиозных зрелищах, мистериях, спектаклях. И занимались сбором благотворительных пожертвований, обходя дома горожан и выпрашивая деньги на храмы.
    Из всех учениц этот год оказался особенно трудным для Гафолии. Её родители задолжали оплату за её учёбу за несколько месяцев - дела в их шляпной мастерской ухудшились. Ей грозило отчисление из элитной школы, но её отец выклянчил у директора школы подождать с этим. Он обещал вскоре отдать долг и директор согласился. То, что Гафолия теперь оставалась в школе из милости, не сделало её ни скромнее, ни смиреннее.
   Классы в школе Обинэ вели между собой состязание в сборе пожертвований на храм Амалис. И класс, в котором училась Дина, преуспел в этом: девочки с фанатичным рвением обходили дом за домом и разъясняли хозяевам пользу от пожертвований во благо души, пели песенные молитвы под окнами, даже клянчили деньги для храма.
    Наконец, к назначенному сроку жертвенная коробочка их класса оказалась до верху набитой монетами. Когда их пересчитали, оказалось, довольно круглая сумма. Её обменяли на крупные монеты, положили их в шкатулку и поставили на полку в классе, на всеобщее обозрение, чтобы ученицам было чем гордиться. Через несколько дней на один из праздников богини Амалис шкатулку должны были торжественно передать жрецу - казначею храма.
    Классная дама Белисса была довольна своими воспитанницами. Это была женщина, которой не исполнилось и сорока лет, но выглядела она значительно старше своего возраста. Она была тощая, глаза её окаймляли тёмные круги. В волосах её, всегда гладко прилизанных и собранных в жгут на затылке, сверкала обильная ранняя седина и чёрных прядей было меньше, чем седых. Белиса всегда носила только белые одежды, благочестиво подражая зоркам. Эти одежды всегда были идеально чисты и выглажены. Жидкие полуседые волосы её всегда покрывал белый шарф.
    Ученицы почитали её, как святую. Она никогда не повышала голос. Если надо было дать понять, что она недовольна кем-то из учениц, она разговаривала с ним холодно и отчуждённо, что пугало провинившихся перед ней и усмиряло их.
    Но чаще всего она была мягкой, ласковой, тактичной. И это очаровывало детей.
    К тому же, у неё была прекрасная репутация. У неё не было ни мужа, ни детей, ни собственного дома, она проживала в одной из комната в домике для учителей при школе. Она постоянно твердила, что посвятила свою жизнь школе и религии. Она трудилась больше других учителей на общественных работах. Всё своё свободное время она проводила за молитвами и ни разу не пропустила ни одного праздничного служения ни в одном храме Бероса - удержать от этого её не могли никакие обстоятельства. В этой женщине было всё, чтобы перед ней благоговели учителя и ученики, произведя её чуть ли не в святые.
    У неё был самый лучший в школе класс, она приложила для этого все старания. И до фанатизма наседала на своих учениц, чтобы они до краёв наполнили шкатулку для благотворительных пожертвований.
    Но шкатулка внезапно исчезла и класс был в ужасе: это был великий позор.
    В тот же день отец Гафолии явился к начальнику школы с деньгами и покрыл часть задолженности по оплате за учёбу дочери. Долг был покрыт на три четверти и это уже могло продлить пребывание Гафолии в элитной школе ещё на несколько месяцев.
     На следующий день Гафолия заявила, что видела, что якобы Дина взяла шкатулку с деньгами и унесла её.
    - Дина увлекалась азартными играми КАТЭ, что играют на улице и проиграла много, - рассказывала Гафолия классной даме Белисе, - ей надо было отдать долг. Те, кто выиграли, требовали у неё денег, я слышала сама. А она не решилась просить денег у родителей, чтобы они не узнали, что она на улице играла в катэ. Я видела, как она взяла шкатулку.
   Дина на самом деле неплохо играла в катэ - игру с разноцветными шариками и фишками и иногда останавливалась рядом с уличными игроками, чтобы понаблюдать за их игрой. Правда, никто не замечал, чтобы Дина присоединялась к ним или предлагала подругам поиграть на деньги.
    Но Гафолия говорила о её якобы проигрыше с такой видимой искренностью, глядя честными встревоженными глазами прямо в глаза классной даме, что та поверила её словам.
    Гафолию научил отец забрать потихоньку шкатулку и обвинить в этой краже Дину, как об этом говорить. Он до помешательства стремился добиться, чтобы его дочь окончила элитную школу - любой ценой. Именно тогда, как ему казалось, он сумеет выгодно выдать дочь замуж, прельстить богатого жениха не красотой и приданым дочери, тем более, ни того ни другого не было в помине, то хотя бы тем, что она получила образование не в простой, а в элитной школе. Он и его дочь выбрали жертвой клеветы Дину, девочку, смертельно надоевшую окружающим тем, что она была богата, красива, училась лучше других и была уж слишком правильной. Именно её падения подсознательно и ждали в Обинэ.
    Белиса поверила наговорам Гафолии с живой охотой. В душе её раздражала Дина, которой было слишком много дано, того, чего у Белисы не было и малой доли. Белиса поспешила к начальнику школы и со смаком поведала о том, что Дина украла шкатулку с деньгами, собранными классом для пожертвований в храм, потому что проиграла большую сумму денег в азартные игры и хотела отдать долг. Белиса говорила об этом с такой твёрдой уверенностью, что начальник школы воскликнул в ужасе:
    - Как же ловко она притворялась хорошей все эти три года! Как ей это удалось?
     Начальник школы Обинэ Пелл тоже охотно поверил клевете. Возглавляя элитную школу для богатых детей, в душе он ненавидел богатых людей вообще, завидуя им чёрной завистью. И вера в то, что девочка из богатой семьи могла совершить дурной поступок не оставляла в нём сомнений.
     - Так она же лучшая актриса в нашем пришкольном театре! - ядовито заметила Белиса.
    - Ах, как отвратительно такое лицемерие! Сколько зла в нашем мире именно из-за лжи и притворства! Я бы никогда на неё не подумал, если бы её не разоблачили!
    На следующий день вместо занятий Дина оказалась в кабинете Пелла и он начал своё обращение к ней с обличительной речи:
    - Знаешь ли ты, какой это великий грех - притворяться не тем, кто ты есть на самом деле? Как же ты решилась на это? Может, тебя искусил ордием? Может, ты все эти годы служила ордиему и это он научил тебя так ловко и искусно притворяться такой славной девочкой?
   Дина не поверила собственным ушам: её оскорбляли?! За что?.. Она оцепенела с удивлённо выпученными глазами и открытым ртом.
    А Пелл уже обвинял её в пристрастности к азартным играм и в краже денег, собранных классом. Она не могла понять - он бредит, сошёл с ума?
    - Что ты молчишь? - сощурил тёмные буравящие глаза Пелл. - Ты думала, я никогда не узнаю об этом? А вот Гафолия видела тебя и всё рассказала!
    - Она лжёт ,  - Дина почувствовала удушье в груди. - Этого никогда не было!
    Глаза Пелла полезли на лоб и круглое толстое лицо его исказила гримаса такого возмущения, как будто Дина в краже обвинила его самого.
    - Да как ты смеешь! - сдавленным от негодования голосом проговорил он. - Ты хоть отдаёшь отчёт своим словам? Неужели ты считаешь, что кто-то посмел бы так страшно лгать? Ведь никто не решится на такую ложь!
    - Все знают Гафолию, - промолвила Дина, - она худшая ученица, нищая, дерзкая, она плохая, она способна на что угодно!
    - Да она такая, но она никогда не была уличена во лжи, более того, она прямолинейна до грубости, она не сдерживает свои мысли и слишком открыто высказывает их. Это не очень приятно, но не опасно, потому что Гафолия не скрытна и не надо гадать, что у неё на уме. А вот ты, оказывается, иная.
    - Да зачем мне красть? - крикнула Дина. - Я дочь очень богатых родителей, если бы мне было нужны деньги, я попросила бы у них!
    - Но ведь сумма, что ты проиграла в катэ, была очень большая, верно? Попроси ты столько у родителей, возник бы вопрос: зачем? А ведь ты не хочешь, чтобы родители узнали, что ты играла в катэ с уличными проходимцами. Вот ты и взяла деньги, предназначенные для храма.
    - Я никогда не играла в катэ на улице и на деньги! - слёзы хлынули из глаз Дины.
    Её слёзы не смягчили Пелла, только усилив в нём раздражение.
    - Тебя видели рядом с игроками на улице, - холодно произнёс он.
    - Я только рядом стояла, я не играла!
   - Думаю, ты искусилась и поиграть?
   - Нет! Этого не было!
   Пелл устало прикрыл глаза и по лицу его пробежала судорога досады. Затем он распахнул веки и пристально уставился на Дину. Вот гадкий избалованный ребёнок из богатой семьи. Из очень богатой семьи. Наверняка считает, что ему всё дозволено. Если бы бедняк украл такие деньги, чтобы расплатиться с долгами и его бы поймали, его наверняка бы отправили на каторгу. А этой дряни не будет никакого наказания, зачем же она изворачивается и не хочет признаться в краже?
    - Послушай, - он утомлённо вздохнул, - почему бы тебе не покаяться, не вернуть украденное и не попросить прощения у всех?
    - Потому что я не крала! - рявкнула Дина и, резко развернувшись, выбежала прочь из кабинета начальника школы, не веря в то, что она только что услышала.
    Ей захотелось справедливости. Ну, сейчас она разберётся с Гафолией!
    Она поспешила в классную комнату, где проходил урок, ворвалась в неё и яростно завопила: "Гафолия!"
    Девочки разом повскакали со своих стульев за овальными столиками. Только преподавательница Белиса оставалась внешне невозмутимой.
    - Как ты смеешь шуметь в классе? - холодным, как лёд, голосом проговорила она. - Ты меня перебила криком. Такой невежливости я от тебя не ожидала. Впрочем, после того, как ты крала деньги, собранные для храма, от тебя можно ожидать, что угодно! - колко и ехидно завершила она.
   Дина оцепенела. Она-то не ожидала таких слов от Белисы. Как и все в школе, она очень чтила эту учительницу. Белиса казалась ей всегда поступающей правильно, справедливой. И как же теперь эта святая женщина могла быть так неправа? До чего же оказалось больно услышать несправедливые обвинения именно от Белисы! Но надо себя обелить, оправдать, чтобы Белисе стало стыдно за свою неправоту!
    - Гафолия! - крикнула Дина, поворачивая лицо к гордо выпрямившейся у своего столика Гафолии. - Ведь ты же солгала! Ведь ты же последняя дрянь в нашем классе, ты хуже всех, так как же получается, что верят тебе, а не мне, самой лучшей из всех? Что за безумие происходит?
    - Смотрите-ка, она считает себя самой лучшей! - насмешливо проговорила Белиса. - Это после такого поступка! Какая наглость! Замолчи, бесстыжая!
    - Не называй меня так! - Дина начала злиться.
    - Ты такая и есть! Мы считали самой дерзкой Гафолию, но твоя дерзость превзошла её в тысячу раз! Это нестерпимо!
    Дине становилось всё труднее дышать. Ей пришлось спешно покинуть класс и школу, потому что ей стало совсем плохо.
    За каменным забором школы рядком стояли клеомбы, развозившие богатых детей по домам. Рабы-водители, поджидавшие, когда окончатся занятия в школе детей их господ, беспечно болтали между собой или дремали, сидя на переднем сиденье клеомбы.
    Дина отыскала клеомбу, которую отец выделил, чтобы водитель Роки возил её в школу и из школы домой. Забравшись на заднее сиденье в виде диванчика, она приказала водителю везти её домой.
    У неё обычно был хороший аппетит, но на этот раз он у неё пропал и ей хотелось лишь спать - средь бела дня. Вернувшись домой, она даже не вошла в дом, а направилась в сад, где находилась беседка с ажурным стенками и полом из мозаичных плиток. В беседке к двум резным столбам был привязан сетчатый гамак. Дина улеглась в него и почти мгновенно уснула.
    Сон, длившийся часа два, почти полностью снял пережитый стресс. Появились мысли, что завтра будет всё как всегда. Должно быть, Гафолию уже изобличили во лжи и за это, наконец-то выгонят из школы. А ей, Дине, предстоит выучить несколько молитв, чтобы в школе, как всегда, блеснуть знаниями и доказать, что она всё ещё самая лучшая.
    Потянувшись, она поднялась с гамака и, позёвывая, отправилась к дому.
    В передней комнате её встретила мать - в широком алом домашнем платье и домашних туфлях на невысоком каблуке, расстроенная, раздражённая.
    - Как же ты решилась, Дина, играть в катэ на улицах! - с укором воскликнула она. - Когда ты успевала этим заниматься? Разве ты не знала, что это порочно? Грех к греху: сначала игра на деньги, затем кража денег, пожертвований на храм! Ты думала, я об этом не узнаю?! Только что в нашем доме побывали сам начальник Обинэ Пелл, Белиса и все ученицы из твоего класса и все они твердили, что ты проиграла в катэ большую сумму денег и, чтобы покрыть долг, украла деньги на пожертвование в храм!
   - И ты поверила им? - Дине снова стало трудно дышать.
    - Но ведь не один, не два человека, а целая толпа подтверждает, что это сделала ты!
    - Их всех обманула Гафолия!
    - Дочь маленьких жалких людей не решилась бы оклеветать дочь такого великого человека, как Чандр. Она не посмела бы лгать в таком деле. Но и правду утаить - грех.
    - Значит, ты тоже веришь Гафолии, а не мне?
    - А как не поверить? Ведь это очень серьёзно - оболгать кого-то в таком деле. Дина, послушай меня, - Марана положила ладони на плечи дочери, - каждый может оступиться, на каждого может найти что-то, что он поступит неправильно. Это не означает, что это нельзя исправить. Не бойся ничего. Осталось лишь самая малость. Тебя не выгонят из Обинэ, потому что я уже вернула Белисе деньги, что были украдены...
    - Мама, - Дина пребывала на грани истерики, - я ничего не крала!
    Марана как будто не услышала её и, как ни в чём не бывало продолжала:
    - Исключение из Обинэ тебе уже не грозит. Но вот твои взаимоотношения с учителями и соученицами...
    - То, что ты отдала им украденные совсем не мной деньги только подтверждает, что их якобы украла я! Ты не должна была платить!
   - И допустить, чтобы тебя выгнали из элитной школы?! И водить тебя в худшую школу, где учатся дети жалких лавочников и владельцев мастерских? Тебя, дочь великого Чандра?
    - А как же моя честь?
    Марана растеряно посмотрела на дочь, не понимая, о чём та говорит. Затем продолжила:
    - Каждый может оступиться, - повторила она. - Но Белиса объяснила, что надо сделать тебе, чтобы отношение в классе к тебе не осталось плохим. Ты просто покайся. Признай свою вину. И попроси прощения у класса.
   - За что я должна просить прощения, если я не воровка?
   - Так надо. Ты же не хочешь стать изгоем до самого окончания школы.
   - Я ни в чём не буду каяться, я не виновата! - ответила Дина и потеряла сознание.
   Когда она очнулась, она обнаружила себя лежащей на ковре в передней комнате и голова её покоилась на коленях матери. Рядом хлопотала Мазу, брызгая на её лицо холодной водой.
    В тот день Марана больше не решалась заговаривать с дочерью на эту тему, только попросила ничего не рассказывать отцу.
    - Иначе Чандр решит, что я как-то поступила с тобой неправильно. А что я могла поделать, чтобы этого всего не произошло?
    Дина пообещала молчать. У неё у самой не было желания говорить с отцом о чём бы то ни было. С самого раннего детства она робела перед ним и как-то стеснялась его. Он всегда казался ей слишком мрачным и суровым.
    Дина помнила отца всегда одинаковым: среднего роста, худощавым, он всегда ходил в широких тёмных одеждах, висевших на его костлявых чуть приподнятых плечах.  Волос его, когда-то чёрный, теперь почти полностью покрывала седина, они всегда были расчёсаны ровным пробором, длинные, собранные в жгут на затылке.
    Он редко улыбался и Дина никогда не видела его смеющимся. Выражение его лицо всегда было сухое и строгое, выпуклые тёмные глаза были пронзительны. Многие боялись его взгляда больше, пугал он и Дину. Она избегала общения с отцом, да и он его не жаждал - ведь дочь ещё слишком мала, чтобы стать его ученицей. Так зачем же тратить на неё драгоценное время, которое Чандр обязан отдавать Локаде и храмам?
    В школе для неё начались тяжёлые времена, они пугали её, казались бредом. Все, кого она уважала, о ком была наилучшего мнения, вдруг превратились в монстров, добивавших её морально. Все ученицы её класса каждый день окружали её и вкрадчиво-ласковыми голосами убеждали её признаться в краже и попросить у всех прощения. И когда она отвечала им, что не может понять, как они поверили в то, что она способна украсть, ей отвечали одно и то же: так не решится соврать даже Гафолия.
    Учителя по очереди беседовали с Диной, то с глазу на глаз, то публично, убеждая её покаяться, признать свою вину и попросить прощения. Но, поскольку Дина, как заезженная пластинка, твердила, что она ни в чём не виновата и прощения ей просить не за что, тактика их сменилась. Лица их делались холодно-презрительными, когда они сталкивались с ней или проходили мимо и почти не разговаривали с ней.
    Её отстранили от выступлений в школьном театре, от других общественных дел, дав ей понять, что она больше этого не достойна. Её перестали принимать и в игры.
    Обида Дины росла, превращаясь в раздражение и ненависть. Из-за этого с ней вторично случился обморок дома, когда она однажды вернулась из школы. И на этот раз её долго не могла привести в чувство.
    Марана всерьёз была напугана. Она послала за доктором, а затем с помощью Мазу и Сивы перенесла дочь в свою спальную, уложила её на своё ложе, покрытое узорчатым бархатистым покрывалом, вела рядом с дочерью, уложив её голову на свои колени и обняв её.
    Доктор ничем не смог помочь, сказав, что надо лишь ждать, когда девочка придёт в себя.
    Маране стало ещё страшнее. Она начала молиться зоркам, гладить волосы Дины, целовать её лицо, плакать. Ей хотелось, чтобы как можно скорее домой из храма вернулся Чандр, уж он-то наверняка знает, что теперь делать. " - До чего же я беспомощна без этого человека!" - с досадой думала Марана.
    Но Дина очнулась раньше, до возвращения отца и увидала над собой бледное лицо матери, обнимающей её обоими руками.
   - Мама, - слёзным голосом проговорила она, - я больше не могу оставаться в этой школе! Я, кажется, скоро сойду с ума от того, что все напрасно считают меня воровкой и требуют, чтобы я призналась в этом!
    Марана погладила её волосы.
    - Просто удивительно, как ты страдаешь из-за этого, доченька.
    - Что тут удивительного? - простонала Дина. - такая наглая клевета ужаснёт любого. И я не могу понять, как они могли подумать, что что-то нехорошее могу сделать я, та, которую раньше все считали самой лучшей? Я лучше всех читала молитвы, гимны, религиозные поэмы, я столько заучивала их наизусть, а ведь это было так трудно! Я делала всё, что велели мне учителя, всё, что они от меня ждали, мне было стыдно не быть самой правильной и хорошей, будучи дочерь такого богатого отца! Ведь нехорошо же: быть самой богатой и не быть самой лучшей!
    Марана, внутренне отошедшая от пережитого испуга и успокоившаяся, позволила себе негромко рассмеяться:
    - Дина, Дина, ну, откуда же это у тебя такое отсутствие вкуса к богатству? Неужели ты не понимаешь, что богатство ни к чему не обязывает, а наоборот, даёт свободу и позволяет делать то, что хочется?
    - Мне хочется сейчас только, чтобы все умерли за то, что поверили Гафолии!
    Марана пожала плечами:
    - Ммммм... Дина... Ну, конечно, деньги не всемогущи, их сила тоже имеет пределы... Но они дают многому выгодное понятие. Вот ты говорила: " А как же моя честь?" Честь, Дина, это роскошный дом твоего отца, его плантации, сотни рабов, кладовые, полные денег. Это твоё будущее, когда ты станешь помощницей своего отца, проводником богов, оберегающим самого повелителя Джамби от козней ордиема. У тебя великая миссия  - это честь. Честь - это ещё богатый муж. Ты ещё маленькая девочка, а у тебя уже есть жених. Гимор, его семья равна нашей по богатству. Вот это - честь. О какой чести ещё ты могла думать, объясни мне?
    - О уважении окружающих. Мне хотелось, чтобы меня все уважали так же, как учительницу Белису. И заслужить это трудом, набожностью, усердием. Ведь Белиса ради служения школе даже не вышла замуж.
     Марана громко расхохоталась:
    - Наивная девочка! И ты этому веришь, что она сделала это добровольно? Я знаю о ней всё. Она - дочь жалкого учителишки, такого же ничтожного, как она сама. Чтобы найти себе мужа, имеющего хоть что-нибудь, хоть какое-то доходное дельце, надо самой владеть чем-нибудь прибыльным, а у неё никогда ничего не было. Некоторые мужчины берут в жёны красивых женщин только ради их красоты, но взгляни на неё: существо без лица, бледное, серое, тощее! А иным нужна хозяйка, чтобы поддерживать дом, вести экономику. Только, видно, эта никчёмная Белиса и на это не оказалась способной. Ни на что не годная, как жена, что ей ещё оставалось, как посвятить себя школе, да ещё и кичиться этим? А если бы она не трудилась на износ для элитной школы, её просто бы выгнали. И где бы она нашла пристанище? ВБеросе слишком много учителей, готовых работать даже за кров и еду в школах для нищих, за спальное место в бараках при школах. Белиса боится оказаться в таком бараке, вот и выслуживается. Уважают её лишь такие жалкие учителишки, как она сама, да ученицы, такие же глупенькие девочки, как ты, которые верят, что этих жалких людишек надо почитать. Ты меня поняла, Дина?
    Дина кивнула и улыбнулась. Да, она отлично всё поняла. И ей понравилось, что Марана злословит Белису. Она была очень обижена на свою учительницу, из которой когда-то сотворила кумира. А теперь кумир отвергал её, своего творца, и за это его следовало разрушить. Конечно, мама права: Белиса - ничтожество! А уважающие её  - убогие людишки и глупые девочки.
   Ею овладели лень и апатия к учёбе и она забросила её. Зачем теперь стараться учиться, если из-за этого она всё равно не станет снова считаться лучшей? Жизнь изменилась. Её заинтересовали танцы, ей наняли преподавателя, он приходил в их дом и обучал её танцам. Отец также позволил ей обучаться езде на гионе и она нашла, что это куда интереснее зубрёжки религиозных поэм и гимнов.
    Когда Белиса сделала ей замечание, что она стала учиться хуже, она ответила с дерзкой усмешкой:
    - А зачем мне это? Я не собираюсь знать так много, чтобы стать учительнице и посвятить себя школе. После окончания начальной школы я могу позволить себе заниматься тем, что мне на самом деле нравится - театром и танцами. А когда у меня наступит брачный возраст, родители отдадут меня замуж. Уже сейчас у меня есть жених, я с ним помолвлена, он богат и красив и учится в высшей литературной школе! Это ведь главное счастье для всех женщин - муж и семья.
    Говоря с наигранным восторгом о своём женихе, Дина лишь пыталась досадить Белисе, напомнив той, что та оказалась не нужной ни одному мужчине . На самом деле Гимор ей не нравился. Это был высокий красивый мальчик с тёмными глазами и волосами, но красота его с самого детства была слишком холодной и надменной, поэтому мало кого восхищала. Время от времени Палк и Оза являлись в дом Чандра вместе с ним или родители приводили её в дом жениха. Наречённые дети должны были периодически общаться друг с другом. Но дружба у детей не складывалась, они скучали в обществе друг друга. Не получалось весело играть, непринуждённо общаться, они напрягались и скучали, когда их сводили вместе. Досаднее всего для Дины было то, что Гимор был старше её на четыре года, выше ростом и его нельзя было из-за этого побить.
    И чем старше становился Гимор, тем больше превращался в нестерпимого зануду. Ещё в начальной школе он увлёкся так называемой философской поэзией и вообразил себе, что и он обладает поэтическим талантом и способен писать стихи. И он начал это делать. Стихи его напоминали бред сумасшедшего, но он стремился их читать кому только мог. По окончании начальной школы он начал посещать литературный клуб, но и там не приобрёл толпы поклонников своего "таланта", кроме горстки льстецов и прихлебателей, вьюнами круживших вокруг него, чтобы за его счёт развлечься в увеселительных заведениях или получать подарки от него, сынка богатых родителей. Но именно они и поддерживали его иллюзию, что он - даровитый поэт и не позволяли ему принять печальный факт собственной бесталанности и глупости.
    Пробовал он читать свои стихи и Дине, но только ещё ниже уронил себя в её глазах. Она не стала вслух критиковать его поэзию, понимая, что обязана сохранить мирные отношения с богатым женихом. Но Гимор всё же обиделся на неё, потому что она не пришла в восторг от его стихов, а только терпеливо выслушала их.
    Уже с раннего детства Дина понимала: нельзя подавать вида, что ей не нравится жених, чьи родители владеют огромными землями и сотнями рабов. Марана очень хорошо сумела объяснить ей это.
     А Белиса, ставшая врагом, и подавно не должна понять, что Дина недовольна Гимором. Белиса должна ей завидовать и страдать от зависти. И это получилось: жиденькие реснички учительницы быстро-быстро заморгали, глаза повлажнели. Кажется, ей сильно хотелось плакать.
    - Всякое счастье - ничто, если оно не подкреплено служением зоркам, знаниями религиозных ритуалов, гимнов, молитв! - дрогнувшим высоким голоском пропищала она.
   Дина снисходительно улыбнулась:
    - Моя мама пользуется всего двумя молитвами, а если нужно выполнить ритуалы в храме, младшие жрецы всё покажут. Видимо этого богам достаточно, если моя мама благословенна богатством, красотой, мужем, семьёй.
    - Всякая несправедливость от ордиема, - тихо проговорила Белиса.
    Дина удивлённо расширила глаза:
    - Ты хочешь сказать, что моя мама служит ордиему и награждена им?! Ты хоть понимаешь, чью жену ты оскорбила такими словами? Они не понравятся моему отцу, а он - Чандр, вхожий во дворец к самому повелителю!
    Бледное лицо Белисы приобрело серый оттенок.
    - Боги защитят меня от всех! - пробормотала она.
    - Не защитят! - Дина повысила голос и в жёлтых глазах её загорелись огни гнева и ненависти. - Избранный богами - мой отец. И я - та, что станет его переемницей и будет служить самому повелителю! Вот этому стоит посвятить жизнь! А ты кто? Всего лишь школьная учительница, каких много!
    Белиса не ответила ничего. Она была морально раздавлена малолетней девочкой. Дина больше не благоговела перед ней, как раньше и угрожала рассказать отцу, что Белиса как-то не так отозвалась о его жене. А что она такого сказала? Белисе стало страшно. Если Чандр разгневается на неё, для него не составит труда жестоко отомстить ей, ведь он так богат и влиятелен.
     Дина на самом деле горела желанием наябедничать отцу на Белису, что та позволила себе выразить мнение, что счастливая жизнь Мараны - это несправедливость от ордиема. Но затем передумала. Что если Чандр решит наказать Белису и случайно узнает, что Дину обвиняют в краже шкатулки с благотворительными деньгами? Вдруг и он, как и все, решит, что его дочь - воровка? Дина представила себе суровые осуждающие глаза отца. О, она этого не переживёт! Конечно, и отец не поверит ей, что она не играла в катэ и не крала денег. Да разве отцец - её друг, чтобы ей верить?!
    Нет, ничего она не скажет ему про Белису.
     Дина зажила жизнью, в которой теперь было больше свободы, удовольствий, того, что нравилось. НО она не оценила этого. Наслаждению мешала боль от осознания, что цель не достигнута, не исполнено желание быть до самого окончания школы признанной самой лучшей. Она думала об этом каждый день.
    Ей всё-таки хотелось всё исправить. Несколько раз она пыталась заловить Гафолию и поговорить в ней, лелея абсурдную надежду пристыдить её и заставить сознаться во лжи. Но та, сталкиваясь с ней, поднимала истошный вопль и кричала, что Дина угрожает ей и хочет убить. Это ещё сильнее чернило репутацию Дины. На вопли Гафолии сбегались учителя и ученицы и начинали упрекать Дину за то, что она мстит Гафолии за её правдивость.
    Дине на самом деле хотелось мстить за разрушенные иллюзии.
    На каникулы в дом Чандра в гости к тётушке и двоюродной сестре в очередной раз из Пальв прибыл Лурис. Это было приятное событие для Мараны и Дины, особенно для Дины. Лурис был для неё лучшим другом, с которым можно было поделиться всем.
    И она сделала это, поведав ему о своей беде. И, как она и ожидала, Лурис не разочаровал её, оказавшись единственным, кто поверил ей, что она не крала деньги.
    - Ты должен помочь мне отомстить, - объявила она ему, - избить Гафолию. Я справилась бы и одна, но лучше будет, если ты её придержишь. Понимаешь, у меня она может вырваться и убежать, бегает она быстрее меня. А этого допустить нельзя, я хочу её хорошенько её проучить.
    Лурис поморщился. Он совсем не любил драк, у него был миролюбивый нрав, но Дина всегда была лидером в их отношениях и он не решался ей отказать.
       Они поймал Гафолию в закоулке между старыми домами, в одном из которых снимали квартиру её родители, и избили. Лурис держал Гафолию сзади, а дина била её руками и ногами, пихала ей в рот камни и землю, если она пыталась кричать. И чем дольше она била Гафолию, тем сильнее росла в ней ненависть и агрессия вместо того, чтобы угасать. Дина понимала, что уже ничего не исправить, ей просто хотелось мстить.
    Гафолия, вся в крови и в синяках, обессилела, обмякла и Лурис отпустил её. Она упала в рыжую сорную траву возле его ног. Но Дина не ощутил удовлетворения за причинённую обиду. " - Гафолию надо убить, " - пришло ей в голову. Она не может больше находиться в Гафолией на одно планете, не хочет её ни видеть, ни слышать.
    Дина поискала в траве большой увесистый булыжник и взяла его в руки. Этим можно было раскроить череп Гафолии.
    Лурис догадался о намерениях сестры и они его очень напугал. Убийство - это уж слишком! Он втсал у Дины на путик лежащей на земле Гафолии и начал уговаривать остановиться. Дина мрачно взглянула на него. У него был умоляющий голос, на глазах выступили слёзы и это смягчило Дину. Она отшвырнула булыжник в сторону. Затем присела на корточки перед Гафолией, ослабевшей, но в сознании и смотревшей на неё через щёлки отёкших от синяков глаз:
    - Гафолия, не приходи больше в эту школу. Иначе я тебя убью. И мне ничего не будет. Я богата и я дочь великого Чандра. Да как ты посмела пойти против меня, как будто я тебе ровня?
    Гафолия не ответила ничего.
    Через дня она появилась в классе без живого места на лице, хромая на левую ногу. И рассказала о том, что Дина зверски избила её. После этого ученицы класс, просто презиравшие Дину, теперь объявили ей полны бойкот, протянувшийся до конца её учёбы в Обинэ.
     Гафолия продолжала ходить в школу, до смерти боясь Дину. Она избегала оставаться одна, без подруг, где бы то ни было, в ужасе от того, что Дина снова сможет напасть на ней. Отец провожал её в школу и встречал после уроков, охраняя её. Остальное время она сидела дома взаперти, а ночью Дина снилась ей в страшных снах, убивая её в них.
    И даже после окончания начальной школы она продолжала бояться мести Дины. Она никогда не ходила закоулками и по широким многолюдным улицам передвигалась с оглядкой.
    Завершив учёбу в Обинэ, Дина не получила никаких регалий и наград, что полагались лучшей ученице, о которых она когда-то мечтала. С ней расстались холодно, как с врагом. Большинство её соучениц были из других городов и когда наступила пора разъезжаться по домам, они устроили прощальный праздник. Но Дина туда звана не была и от этого ей тоже было больно. И боль ушла в подсознание.
    После Обинэ она выбрала продолжить учёбу стразу в двух высших школах: театральной и танцевальной. И в них никого не интересовало её прошлое, ни наличие регалий лучшей ученицы начальной школы.
    У Гафолии сложилась судьба иначе. Её обучение в дорогой элитной школе разорило её отца, ему пришлось распродать рабов и самому работать в шляпной мастерской, чтобы покрыть долги за обучение дочери. Затем ему пришлось жене и Гафолии. Но он не падал духом, надеясь найти дочери богатого жениха, которых поправил бы и его дела. Он знакомился с владельцами больших лавок и мастерских, с гордостью рассказывал им о том, что его дочь получила образование не где-нибудь, а в Обинэ. Потенциальные женихи проявляли интерес, решая поначалу, что Гафолия, должно быть, не бедная невеста, если её отец мог позволить себе оплатить её образование в элитной школе. Но их постигало разочарование, когда они узнавали, что на самом деле девушка беднее их и у её отца даже нет больше ни одного раба. К тому же, она не могла похвастаться красотой. Ей образование в элитной школе, разорившее её семью, так и не было оценено. Её отец, отчаянно прометавшийся несколько лет в поисках зажиточных женихов, истощил нервную систему, тяжело заболел и скончался. А вскоре следом за ним умерла и мать. Гафолия пыталась продолжать зарабатывать на жизнь изготовление шляп, но это у неё плохо получалось. И ей пришлось отправиться в бордель, чтобы как-то прокормить себя. Но и в борделе деньги не текли к ней рекой, она оказалась дешёвой проституткой, ублажавшей за копейки простых работяг и даже рабов.
    Кончилось всё тем, что она подцепила дурную болезнь и умерла от неё.




    Чанта и её сын счастливо прожили в доме Сулы четыре года, но счастью наступил конец, когда к Суле посватался некий Криг. Это был низкорослый пузатый коротышка, вечно угрюмый, мизантропичный, раздражительный. Он отнюдь не являлся мечтой женских грёз, но при деньгах. Он искал себе невесту, которая была бы не слишком привередлива и не бедна и нашёл Сулу.
    Суле не очень уютно жилось в этом мире без мужа. Дважды овдовев, ей хотелось снова замуж и Криг показался ей неплохим женихом.
    Став мужем Сулы, Криг явил свой дурной тяжёлый характер. Его злило, что в доме жены, который теперь стал и его, проживают родственники бывшего мужа его жены. Его не удовлетворяло то, что Чанта много трудилась в этом доме и была тиха, словно тень и что Ром, окончивший, наконец, начальную школу, начал подрабатывать танцами на улицах и приходил только ночевать и Криг его почти не видел.
    По целым дням он пилил Сулу, требуя, чтобы она выпроводила Чанту и её сына из дома. Сула не желала этого, нахваливала Чанту, уговаривала мужа не выгонять их, но Криг не унимался и не было дня, чтобы он не скандалил из-за этого с женой. Он всё хуже обращался и с самой Чантой, придираясь к ней и ругая без причины. Чанта сносила всё молча. Она очень не хотела уходить из дома Сулы, потому что не знала, куда.
    Наконец, Сула и Чанта нашли выход, решив, что Чанта будет работать в мастерской сандалий Сулы и переедет в недорогую комнату в доходном доме на окраине города. Суле было горько, она не хотела, чтобы Чанта зарабатывала на жизнь таким способом и ушла из её дома, но иначе было нельзя: Криг разошёлся так, что чуть не с кулаками кидался на Чанту и Рома.
   Чанта и её сын переехали в двухэтажный дом на окраине города у реки. Это был небогатый район города, но жильё здесь было самое дешёвое. Сула приезжала к ним в гости чуть ли не каждый день, приносила в качестве гостинцев фрукты и овощи со своего сада и огорода. Ей было жаль Чанту и Рома до слёз.
    На самом деле Чанта находилась совсем не в таком тяжёлом положении, как когда-то в Пальвах. Она много работала, изготавливая сандалии в мастерской, но она могла платить за жилище, кормить сама себя и сына, даже кое-что скопить.
    Ром помогал ей, как мог. Он окреп и вытянулся вверх не по возрасту, сделался весьма жилист и силён. Он продолжал изучать танцы и маянскую борьбу, выступал на улице, чтобы заработать денег.
   К пятнадцати годам он стал настоящим профессиональным танцором, как его покойный отец, но в отличие от адата, он имел бОльший успех на актёрском поприще. Ему везло выступать не только на улице, но и на свадьбах и других праздниках, а это было прибыльнее, чем представления на улицах.
    Ром был великолепным танцором уже с малолетства. В танце его тело показывало чудеса гибкости, пластичности, в нём был внутренний огонь, эмоционально зажигавший зрителей. кроме того, у него был весьма сильный голос, напоминавший вибрациями голос Адата.
    С годами в мальчике открылись и другие таланты: он сам сочинял музыку и стихи к своим песням и они были по-настоящему великолепны.
    Чанту восхищали способности сына и тревожило то, что они могут быть не оценены, как это было с его отцом.
    Но настоящая удача пришла к Рому неожиданно после того, как он выступил на чьей-то очередной свадьбе и был замечен дядей невесты, неким Зарамом, помощником начальника Зелёного зала в самом престижном павильоне развлечений в Беросе - "Волшебные звёзды".
    Зарама трудно было удивить каким-либо талантом, он повидал их немало за свои сорок с лишним лет. Но глядя на танцующего Рома под звуки рэмы и барабанов, у него вдруг появилось странное предчувствие, что в этом юноше заключается и его собственный успех, карьерный рост и процветание. Это было ощущение на грани веры. Он много думал о Роме и вспоминал его выступление - несколько дней после свадьбы племянницы.
    До сих пор карьера Зарама была не то, чтобы блестящей. Более двадцати лет он отдал службе в "Волшебных звёздах", занимаясь организацией зрелищ, но выше помощника ресторанного зала не выбился. Все эти годы у него не было иных помыслов, кроме карьерного роста, не дававшегося ему. Он не обзавёлся семьёй и друзьями, проживая в одинокой квартире и получая удовольствие лишь от еды. Это отразилось на его фигуре, сделав его тучным, а избыток мыслей о неуспехах обеспечил его сверкающей плешью на голове.
    Думая о Роме, он принял решение привести в Зелёный зал новый талант, который понравится самому Атанию. Тогда он, Зарам, будет отмечен начальством и это пойдёт на благо его карьере.
   Расспросив о Роме своих родственников, приглашавших его выступать на свадьбе, он узнал его адрес и, наняв повозку с запряжённым в неё гионом, он отправился на окраину города, где проживал Ром со своей матерью.
    К тому времени Рому едва исполнилось восемнадцать лет и он превратился в настоящего красавца. Рослый, стройный, чернокудрый, он привлекал к себе внимание девушке и женщин постарше. Но сами они не интересовали его - все они казались ему недостаточно красивыми.
   Когда Зарам представился Чанте и Рому служащим из "волшебный звёзд", они приняли его в своём доме так, как будто изх осчастливил своим появлением сам повелитель. Павильон "волшебные звёзды" был вожделенной и священной мечтой для любого актёра и всё, связанное с этим увеселительным заведением, вызывало благоговейный трепет.
   Чанта и Ром не знали, куда усадить Зарама - в их доме не было удобных кресел, только табуретки, лавка и две кровати. И нечем было угостить - в доме еда была, но простая. Но Зараму было не до принятия почестей, он просто сел на табуретку и по-деловому заговорил. Он объяснил, что ему понравилось выступление Рома на свадьбе его племянницы и теперь хотел бы взять Рома под своё покровительство. 
   - Через несколько месяцев в павильоне "Волшебные звёзды" состоится конкурс певцов и танцоров, победит лучший и станет знаменитостью, ему будет позволено выступать в самом большом Красном зале "Волшебных звёзд". Это великая слава и огромные деньги! Но чтобы только показать себя на этом конкурсе, необходимо согласие самого Атания, он сам набирает конкурсантов. Я мог бы помочь тебе, Ром, устроить твоё выступление в Зелёном зале, дать тебе возможность впечатлить Атания и вызвать его восхищение.
   Услыхав такие слова, Ром переполнился таким чувством благодарности, что едва не повалился Зараму в ноги:
    - Достойнейший, какая честь твоё внимание ко мне! Я буду благодарен тебе за твою помощь так, как будто ты мне спас жизнь! Я даже мечтать не смел, что я когда-нибудь хотя бы войду в "Волшебные звёзды" не зрителем, а ты даёшь мне такую возможность! О, человек великой души! - Ром захлёбывался от восхищения. Он не верил возможности такой удачи.
   Зарам поинтересовался, есть ли у Рома какие-нибудь накопления, чтобы пошить костюм для сцены, оказалось, что Чанта скопила кое-что и этого по расчётам Зарама должно было хватить на костюм. Хоть за это можно было не беспокоиться.
   Но понравится ли Атанию выступление Рома?




   Рахом Чёрный Камол понял: она должен стать хозяином всей степи Урр-Шту. Потому что повсюду на её скудных землях были разбросаны золотые прииски и земля вокруг каждого прииска непременно принадлежала какой-нибудь разбойничьей банде. Рахом понимал, что на Плешивой равнине ограбить обоз с золотом по второму разу уже не придётся. Он сделал это один раз, неслыханно обогатившись, но это был настолько дерзкий поступок, что он всполошил всю Локаду. В Плешивую равнину понаехали уже не патрули, а отряды солдат, рыскавших в поисках разбойников, сумевших совершить то, что до сих пор было немыслимо: был ограблен обоз с золотом, убита вся охрана. Прежде такого не случалось никогда!
    Да, на Плешивую равнину теперь было соваться совершенно. Более того, Рахом понимал, что какое-то время следует себя вести тише воды, ниже травы. Это было не трудно, ведь почти вся банда Рахома погибла в схватке с воинами, охраняющими обоз.
    Гибель банды была на руку Рахому, на это он и рассчитывал, убеждая разбойников отправиться на это дело. Они добыли ему огромное богатство, а сами погибли, чтобы Рахому не пришлось с ними делиться.
    Он рассовал всё золото по всем тайника и лабиринтам Красных скал. Теперь у него было достаточно богатства, чтобы вернуться в Изумрудные Берега и приобрести там то, что приносило бы ему доходы и обеспечило бы роскошную жизнь, полную удовольствий.
    Но Рахом понял, что теперь этого ему мало. Он не сможет теперь довольствоваться простыми развлечениями и наслаждениями, познав вкус власти над людьми. А чтобы купить власть в Изумрудных Берегах, золота было надо ещё больше.
    У него была географическая карта Урр-Шту и он внимательно изучал её, затаившись в Красных скалах вместе с малыми остатками своей банды.
    Он очень хорошо затаился, запретив своим людям под страхом смерти грабить даже маленькие деревушки ради еды. Пищу теперь покупали, делая в скальных кладовых запасы сеса и муки, овощей, водяных съедобных растений.
   Но время затишья не было потеряно. Рахом постепенно пополнял свою банду новыми людьми, лично обучая их езде на гионах и владению оружием, превращая их в настоящих воинов и завораживая их посулами богатства и этим безгранично подчиняя себе.
   Когда разбойная армия Рахома оказалась достаточно многочисленна, внимание его приковала другая часть земли Урр-Шту, на которой находился другой золотой прииск. Она носила название Соляная. Эта земля была абсолютно бесплодна и кроме золота на ней добывали соль для всей Локады. Она была удалена от моря, путь от неё к морю проходил через края Волдырь, Мёртвую Тьму, Равнину Костей и Шапку Хины. Урр-Шту были настолько нелюбимы своими же жителями, что многие их края носили такие жутковатые названия.
    Но Рахому были нужны эти пять земель.
    В Солёной земле, насколько он знал, разбойники не водились вообще, потому что там некого было грабить, нечем поживиться. Если бы удалось взять обоз там, то остальные земли оказались бы и не нужны. Но можно ли рассчитывать на такую удачу? Рахом доверял уму, а не удаче, поэтому ему были нужны все земли, что находились на протяжении всего тракта. Они ему ещё пригодятся.
    В краях Волдырь промышлял разбойник Пижок Кровопийца, так же, как и покойный Хаяла, обирая небольшие деревни. Никакими особыми подвигами этот атаман не славился, банда его была не велика и не сильна. Рахом легко победит его. А может, даже и воевать не придётся. Не дурак же этот Пижок воевать с сами ЧЁрным Камолом, одолевшим атаманов Ерлона и Рагара! Возможно, он просто согласится подчиниться - и всё.