Опаленные сороковые Часть третья

Часть третья.

КОЛОСКИ
В августе мы помогали колхозу «Искра» собирать колоски после уборки ржи. Техника в то время была несовершенная, поэтому множество колосков оставалось на полях. Мы собирали их мешками. Ноги от стерни были исцарапаны, а босые ступни больно исколоты. По стерне надо было скользить, приглаживая ее ступнями, но так ходить получалось не всегда и не каждый умел. В лагере мы отмывали свои больные ноги с мылом и, если был вазелин, то смазывали им свои раны, царапины и цыпки, которые нещадно чесались.

ПЕРВЫЕ ПРОВОДЫ ПЕРВЫХ ВЫПУСКНИКОВ ДЕТДОМА
Перед закрытием лагеря мы провожали старших детей, которые закончили семь классов и всех тех, кому исполнилось пятнадцать и шестнадцать лет, в их самостоятельную жизнь: Киру Степанову, Любу Полушину, Нину Колобаеву, Розу Белоборжевскую, Нину Терентьеву и некоторых мальчиков. Лето заканчивалось.
После закрытия лагеря, весь детдом вновь переехал на зимние квартиры, на свое постоянное жительство. Началась подготовка к учебному году.
В сентябре 1953 года поменялось руководство в стране. Вместо Маленкова пост председателя Верховного Совета и пост первого секретаря ЦК занял Никита Сергеевич Хрущев. Была разоблачена группа кремлевских врачей, смещены с постов Молотов, Каганович и «примкнувший к ним Шипилов». Нам объявили, что они враги народа.

ВОСПИТАТЕЛЬ ЕВДОКИЯ ЕФИМОВНА
В наш детдом были привезены дети из Омутнинского детдома и из города Белая Холуница. В четвертый класс, то есть в нашу группу попали: Оля Бастракова, Витя Челобитчиков и его сестра Тоня Челобитчикова, Тоня Ожегова. В старшие классы - брат Оли Витя Бастраков, Миля Шарапова, Сима Бадьин, Шура Казакова, Тоня Смышляева, Валя Смышляева и другие дети.
Привезли и первоклашек: Тому Топорову (ее сестра Галя училась в старших классах), Милю Осипову, Зою Вершинину, Нину Гырдымову и других девочек и мальчиков. Всех детей распределили по возрасту, по классам и по группам.
Наш четвертый класс перевели из младшей группы в среднюю. Ведущим воспитателем оставалась Евдокия Ефимовна, которая вела нас с первого класса. Была она небольшого роста. Лицо белое с конопушками, зеленоватые глаза, темно-русые с рыжинкой волосы. На голове почти всегда был головной убор, чем-то напоминающий кокошник, вероятно, у нее когда-то были простужены уши. У Евдокии Ефимовны рос сын Дима, младше нашей Аллы Десяткиной на два года, который частенько находился с нами. Дима был умненьким, очень симпатичным, развитым мальчиком.
Евдокия Ефимовна была требовательная и строгая. Могла непослушного хорошенько взгреть. Дети ее побаивались и в то же время уважали. Она очень многое умела делать: шить, вязать, рисовать, делать из тканей аппликации. Очень хорошо знала все школьные предметы, особенно математику. К праздникам они вместе с Антониной Семеновной срисовывали с открыток картинки, увеличивая их во много раз. Они любили к Новому году оформлять темное полотно, которым закрывалось в зале сразу четыре больших окна. На этой ткани летела тройка лошадей под дугой, запряженная в сани, везущая Деда Мороза и Снегурочку с подарками или вместо лошади изображали косолапых мишек. Зимой во дворе дети под руководством Евдокии Ефимовны лепили из снега сказочных персонажей и большущего Деда Мороза. Все это обливалось подкрашенной водой, поэтому обледеневшие фигуры были красочными и стояли до самой весны, тая под лучами весеннего солнца.
Евдокия Ефимовна умела шить детям костюмы для игры на сцене. За строгость мы на нее особо не обижались, потому что знали, что она старается для нас, чтобы мы выросли настоящими людьми.
В свои дежурства Евдокия Ефимовна по ночам проверяла у полусонных детей знания того или иного предмета. В одно из дежурств спрашивала все по математике, начиная с таблицы умножения, в другое - даты и события по истории, в третье - занимались географией, и Евдокия Ефимовна «гоняла» нас по карте СССР, которая висела в детской спальне.
Спокойно поспать в ее дежурство не удавалось тем ученикам, которые слабо учились. Меня она будила редко, потому что была довольна моей успеваемостью, но от неожиданно включенного яркого света я просыпалась и выглядывала одним глазком из-под одеяла, наблюдая за детьми, которых опрашивали.
В одну из ночей, когда мы учились в четвертом классе, Евдокия Ефимовна никак не могла разбудить Люду Бокову. Сон у нее был крепким, а на этот раз вообще, можно сказать, «мертвецким». На утро все дети встали и пошли на зарядку, а, вернувшись в спальню, увидели, что Люда как спала, так и спит, не реагируя на шум и гам. Кто-то сдернул с нее одеяло, но никакой реакции не последовало. Обеспокоенные, мы обступили ее постель и послали за воспитателем.
В спальню пришла Евдокия Ефимовна с нашей медсестрой Валентиной Ивановной. Они стали будить Люду, но безуспешно. Хлопали по щекам, терли уши, зажимали нос - бесполезно. Пришлось вызвать «скорую». И чтобы прослушать сонную Люду, пришлось усадить ее на постели и держать, чтобы она не упала. Затем ей сделали уколы и оставили в покое. Мы ушли в школу, а когда вернулись домой, Люда уже не спала. Мы наперебой рассказывали ей о случившемся, как ее будили и делали уколы. Люда всему этому удивлялась и говорила, что ничего не помнит. С тех пор Евдокия Ефимовна по ночам знания у детей не проверяла.

ОСЕННИЕ ИГРЫ
За каждой группой у нас во дворе была закреплена территория. Во дворе вокруг детдома росли большие березы, поэтому осенью опавшие листья застилали всю землю. Мы сгребали желтые листья в большие кучи поближе к нашему невысокому забору, отделявшему наш двор от улицы. Собрав в кучи листья, бросали в стороны метлы и грабли, начинали резвиться: смеялись, толкали друг друга, веселясь, делали «кучу-малу». Взбираясь на забор по очереди, подпрыгивая, переворачивались в воздухе и падали спиной прямо на мягкую кучу осенних листьев, утопая в ней, как в перине. Прыгали в эту кучу до тех пор, пока она не уплотнялась, а затем переходили к следующей.
Однажды, разыгравшись, мы затаскивали и толкали друг друга на собранные листья с криками: «Куча-мала всех детишек звала». Я оказалась где-то внизу, под девчонками. Моя правая рука подвернулась. Сообразив, что если сильнее нажмут, рука сломается, я попыталась быстро вытащить ее. Но в этот момент чья-то пуговица от пальто полоснула по моей руке. Я вскрикнула от боли так, что «куча-мала» распалась. Смотрю, а по тыльной стороне ладони от указательного пальца до запястья белеет глубокий длинный разрез, он меня поразил своим неестественным цветом. Крови некоторое время не было. А потом она хлынула разом, да так, что ее долго не могли остановить. Меня повели в изолятор. Обработав рану, Валентина Ивановна перевязала мне руку. Но кровь все проступала через толстый слой бинта. Своим положением «раненой» я гордилась, потому что мне завидовали. Мне даже разрешили не делать письменные задания и контрольные работы в школе.

КОЛОНИСТЫ
В августе 1954 года к нам в детский дом привезли на перевоспитание из колонии детей-переростков, наш коллектив должен был повлиять на их поведение и научить правильно относиться к жизни. Перевоспитание, естественно, получилось, но только в обратную сторону.
С самого начала колонисты повели себя по-хамски. В школу ходить не захотели и нашего режима дня не придерживались. Одевались неряшливо, вели себя расхлябано и вызывающе, матерно ругались, грубили воспитателям и смачно сплевывали через губу. В общем получилось все не так, как предполагали вышестоящие руководители облоно и гороно. Больше двух месяцев ребята прозябали в наших стенах и бездельничали. Наши педагоги забили тревогу, «зазвонили во все колокола», обращаясь в вышестоящие инстанции с целью скорейшего трудоустройства и выдворения великовозрастных ребят за стены нашего детского дома. Когда колонисты были трудоустроены, то не только педагогический коллектив, а даже мы, дети, вздохнули с облегчением. Но короткое их пребывание в нашем коллективе не прошло бесследно, некоторые из наших мальчишек с тех пор начали втихаря покуривать. Как-то раз мы игрались во дворе и забежали с Валей Князевой за здание со стороны наших берез, где мальчишки обычно играли в футбол, и увидели ребят из нашей группы: Витьку Челобитчикова, Кольку Созинова и Витьку Кузякина. Мы подошли к ним, два Витьки курили, а Созинов сидел, пристроившись на деревянном цоколе здания. Я села рядом, а Валя не захотела.
- Чего приперлись? - неприветливо спросил Витька Челобитчиков.
- Да ничего, - ответила я. - А тебя Витек, между прочим, Костик искал, - продолжила я, с интересом глядя, как он выпускает дым изо рта.
- Зой, я пойду, - вдруг сказала Валя.
- Постой, Валь, обожди, - попросила я.
- Нет, я пойду, а ты как хочешь, - сказала мне Валя и пошла.
- Проваливай, проваливай, - грубо сказал Кузякин, - да смотри, наябедничаешь, по шее получишь, - крикнул он вслед Вале.
- Костик-то, зачем меня искал? — спросил Челобитчиков. Я не ответила.
- Директор приходил и просил Костика, чтобы кого-нибудь из наших послать на подсобное хозяйство, - с безразличием пояснил Колька Созинов, отпинывая ногой палку.
- Зачем? — повторил Челобитчиков, смачно сплюнув в сторону, да так, что харчек попал прямо на ствол, в трех метрах стоящей от нас белой березы.
- Вот это да, - подумала я про себя, - мне бы так научиться. - Да, хотели тебя послать вместо кучера. Бидоны с помоями надо было на хозяйство поросятам отвезти, а тебя не нашли и, послали Митяшина Генку.
- Вить, Кузякин, подтверди, - попросил Созинов, - ты тоже был в групповой.
- Да, Витек, это точно, - подтвердил Кузякин.
- Жалко, что не меня, - сказал Витька, придавливая окурок носком ботинка к земле, - ну да ладно, в следующий раз, может, повезет, - и вновь сплюнул в сторону.
- Ребята, а вы не боитесь, что вас тут воспитки с куревом застукают... Интересно, на какие шиши папиросы берете? — задала я им вопрос.
- А твое, Шибанова, какое дело? — отпарировал Кузякин. Я почувствовала некоторую неловкость, надо было как-то уходить от такой неудобной для меня создавшейся ситуации. И вдруг Кузякин сказал Кольке:
- Ладно, Созин, покажи наши менялки ей.
Колька достал из карманов брюк финку, две рогатки, самодельный деревянный наган, какие-то шарики и еще какие-то безделушки.
- А можно финку посмотреть?
- Колька, дай ей, - сказал Челобитчиков и добавил, - пусть посмотрит.
Колька дал мне в руки финку, я смотрела на нее с восхищением: отполированное лезвие финки сияло в моих руках, рукоятка его была не деревянная, и не стальная, а из прозрачного и непрозрачного цветного пластика. Я спросила, где они достали материал для рукоятки финки, ведь пластика-то нигде нет.
- У тебя нет, а вот у нас есть, как видишь, - ответил с гордостью Челобитчиков.
- Ну, правда, где а? Такие красивые колечки на ручке и не из дерева. Как это вы смогли сделать, и все сами?
- Сами, конечно, кто же еще. И, ребята рассказали, что для рукоятки финки потребовались ручки от зубных щеток. Приходится долго точить, полировать и даже выжигать, чтобы насадить подготовленное кольцо на рукоятку своеобразного ножа. Я вернула финку Созинову.
- Значит, поэтому зубы пальцем чистите?
- Может, есть у ваших девчонок старые, ненужные вам щетки, тогда не выбрасывайте, ладно, - попросил Виктор, и тут же предложил мне:
- Будешь? - Челобитчиков показал на «Беломор».
- Не знаю, неуверенно промолвила я.
- Пацаны, дадим ей попробовать?
Он достал из кармана уже начатую пачку «Беломора», достал из нее папиросу, зажег спичку и прикурил. После чего подал ее мне. Мальчишки наблюдали за мной. Взяв из Витькиных рук папиросу, я осторожно поднесла ее ко рту, втянув в себя дым, надула щеки и с силой выдула из себя серое облако. Мальчишки расхохотались.
- Ты что, курить не умеешь? Смотри, как надо, - сказал Челобитчиков, взяв из моих рук дымившуюся папиросу. Курнув, он вновь передал папиросу мне. Я вновь втянула в себя дым и неожиданно, задохнувшись, раскашлялась. Слезы навернулись на глаза. Успокоившись, я вернула Челобитчикову папиросу.
- Какая гадость, фу, какая гадость, - сказала я, - как вы можете это употреблять? И продолжила:
- Небось, колонисты насилком приучали курить?
- А тебя, Шибанова, это не должно волновать, да смотри, не проболтайся, а то и тебя заложить можно, - предупредительно ответил Кузякин Витька.
- Попрошу не угрожать, а то, и, правда, заложу. Ты что своих не знаешь?
- Ладно, ладно, - примирительно сказал Кузякин.
- Некогда мне с вами, - сказала я, и, развернувшись, стремглав помчалась на волейбольную площадку, там во всю шла игра двух команд.
Мяч вышел из игры и запрыгал по земле. Поймав его, я ударила его, подкинув над собой правой рукой, и вернула его игрокам.
- Зой, иди сюда, - крикнула мне Тоня с волейбольной площадки. Я подошла.
- Замени меня, - продолжила Тоня, - мне на дежурство пора.
- С удовольствием, - ответила я, и встала на Тонино место подле сетки в центре.
Игра продолжилась, команда девочек играла против команды мальчишек.

ЗАПОЙНОЕ ЧТЕНИЕ И ШКОЛЬНЫЕ ШАЛОСТИ
В пятом классе училась я неплохо, особенно полюбила литературу, так как начала читать дополнительные художественные произведения. Детдомовской библиотеки нам было мало, поэтому ходили в городскую библиотеку имени Пушкина. Чтобы определить, читаем ли мы книги, библиотекарь спрашивала о содержании прочитанного. Некоторые книжки так увлекали, что не было сил оторваться даже на уроках. Пряча книгу под партой, я коленями прижимала ее к крышке парты и через щелку продолжала читать, забывая об уроке, о том, что нахожусь в классе, и в конце концов учитель забирал книжку.
В пятом классе я сидела за последней партой в среднем ряду с Тоней Челобитчиковой. Тоня была высокой и телосложением крепкой и упитанной. Мы дружили и вместе совершали различные шалости. Мы частенько заступались за девочек, если какой мальчишка обижал наших.
Больше всех задирались мальчишки, которые боялись своих же пацанов. Ваня Огарков, Вадим Лимонов и хулиганистый Колька Журавлев действовали исподтишка. Тониного брата Витю Челобитчикова они побаивались. Витя был стройным, высоким и с девочками всегда сдержан, правда, учился он средне, больше на тройки и никогда не выпячивался. Задняя парта для нас с Тоней была и пунктом наблюдения, мы видели хулиганские действия этих парней. Они частенько стреляли в девочек во время урока пульками. Мы с Тоней их засекали. Тогда надевали на два пальца резинку, вытянутую из бельевой, тканевой, вставляли бумажную, туго свернутую пульку между пальцами, натягивали и стреляли по обидчику. Затем делали вид, что ничего не знаем или же откровенно давали понять обидчику, чтобы он свои действия прекратил. На перемене, особенно когда не было учителя, прямо в классе затевали игру в догонялки и так увлекались, что начинали бегать прямо по партам. Еще не любили мы ябедников и подхалимов, этим особенно доставалось. Если такой продолжал после внушения ябедничать, то делали «темную», после чего к таким усердникам приходило выздоровление.

НОВЫЙ 1954 ГОД
Зима наступила рано, сразу осыпав землю большим слоем снега. Нам вместо бурок выдали валенки, а к ним и новые галоши, которые в сырую погоду мы надевали на валенки. Учебная четверть заканчивалась, приближался новогодний праздник и зимние каникулы. На склад завезли конфеты, пряники, печенье, пастилу, яблоки для новогодних подарков детям. Но случилось ужасное. Перед самым Новым годом, ночью, когда все спали, какие-то негодяи вырвали железную решетку на окне со стороны забора и унесли со склада сладости. Вместо подарков нам раздали по несколько конфеток и печенюшек.
Четверть я окончила без троек. Наша воспитатель Евдокия Ефимовна за это дала мне деньги и разрешила сходить на них в кино. В это время в городском кинотеатре шла нашумевшая американская кинокартина, и мне посчастливилось посмотреть две серии «Тарзана» и его продолжение - «Сын Тарзана». Вечером я пересказывала девочкам содержание кино, которое поразило меня своей красотой, силой и ловкостью Тарзана и его сына, об умных животных, которые помогали людям, попавшим в джунгли.
За хорошую успеваемость городские власти выделили детям пригласительные билеты на новогодний утренник. На городской елке нам дали подарки, и мы поделились гостинцами со своими подругами.
В конце зимних каникул нашу группу повели на экскурсию за город в питомник, где выращивали черно-бурых лисиц. Стоял солнечный морозный ясный день, снег скрипел под нашими ногами и сверкал, переливаясь холодными искринками. Мы долго шли пешком, а когда вошли на территорию питомника, то увидели длинные ряды железных клеток, которые стояли прямо на улице. Мы увлеченно рассматривали животных. Большинство лис были чисто черные, только кое-где проскакивали одиночные белые шерстинки. Густая шерсть на солнце отливала синевой. Нам рассказали, что кормят лис в основном сырым мясом, жмыхом, отходами от столовых, а в железных клетках держат потому, что у них очень острые и крепкие зубы. Лисы были такие красивые, что захотелось погладить одну из них, я, было, просунула между прутьями руку, но быстро отдернула. Лисица тут же показала зубы и вцепилась в рукавицу, хорошо, что пальцы не пострадали.
Обратный путь был не из легких и показался длиннее прежнего. Мороз крепчал, щипал за нос и щеки, усилился ветерок. По пути мы оттирали побелевшую от холода кожу. Старались идти с короткими пробежками, чтобы разогреться и не поддаваться холоду. И все же без обморожения не обошлось. Пальцы рук и ног закоченели, приходилось прыгать, ойкать и подвывать от боли, слезы текли из глаз. Я обошлась маленьким пятнышком на щеке, а вот Рита Морозова, Соня Агафонова, Валя Князева и Нина Мочалова пытались оттереть обмороженные места снегом и потом долго ходили с болячками на лицах.

ГРУСТНЫЕ ВЕЧЕРА
Школьная жизнь продолжалась. Вечерами, после подготовки домашнего задания, мы выходили в свой длинный коридор и затевали разные игры. Мальчишки любили пинать «жошку» - самодельный мячик из тряпок, связанных в один узел. Ее отбивали то носком, то пяткой, то внешней, то внутренней стороной ноги. Если кто-то ронял свою «жошку», то на его место становился очередной игрок. У некоторых здорово получалось. Девчонки прыгали через скакалки или же играли в пушистый теннисный мячик.
Мы с мальчишками частенько не ладили, происходили стычки. А когда перед отбоем неожиданно погасал свет, и приходилось зажигать керосиновую лампу, все собирались или у ребят в спальне, или у девочек, брали гитару и начинали петь.
Пели разные детдомовские грустные песни. Воспитатели присоединялись к нам или просто слушали. Ссоры и обиды исчезали, и всех детей объединяло что-то лиричное, задушевное. Вспоминалась война, унесшая родителей. Старшие ленинградцы вспоминали о пожаре Александровского детского дома и о том, почему некоторые дети получили чужие фамилии, а некоторые - даже имена.
Вспоминали и о погибших родителях. В такие минуты очень хотелось быть рядом со своей живой мамой. А еще каждый думал, что именно его отец был самым бесстрашным командиром на войне. Менялся лишь род войск. У одного отец был летчиком, у другого танкистом, артиллеристом, моряком, шофером, пехотинцем или Александром Матросовым.
А когда свет неожиданно вновь загорался, гитара убиралась в сторону, и все расходились по спальням, унося с собой печаль и грусть. В такие ночи дети плакали в подушки. Раздавались всхлипывания то с одной кровати, то с другой. И каждый старался сдержать свои рыдания, глотая слезы под одеялом, боясь, как бы не узнали, что плакал именно он. Нельзя было признаться в своем сокровенном желании. Дети боялись сказать друг другу, что хотят иметь и папу, и маму. Признаться в сокровенном вслух - значило навсегда признать поражение перед остальными детьми.
Такое настроение с наступлением утра уходило, затаясь и прячась в глубине детских душ, и снова начиналась жизнь с ее радостями и неурядицами.
НАШ ДОМ
Наш дом, детдом.
А в нём, как рой:
Шумят, стучат, топочут.
Идут, бегут, хохочут.
Они войной опалены,
Убиты матери, отцы.
Где братья, сестры, тети?
Глаза открыты широко,
Понять хотят: за что?
И кто? И в чём?
Вопросов кутерьма...
В вагоны грузят.
Их везут в машинах, на телегах.
Пешком идут, бредут, ползут
По трудным перелескам.
Другие матери, отцы — свои.
Спасают малых деток...
А мессеры летают.
Вагоны догоняют.
Подарки шлют.
А в них: огонь, война, гроза, беда.
И рваная воронка.
Но выручают из беды
Опять свои...
Разбитые вагоны,
Стоят на полотне.
А в них худые дети:
Бледны, слабы, хилы.
В тылу страны
Идут другие мамы,
Идут другие папы,
И нянечки, и бабушки идут.
Берут они детишек,
В свои дома.
Стране не безразлична
Их судьба.
И голод отступает.
Вновь строят города.
И радость снова входит,
В детские дома.
В них пляшут и смеются,
И песенки поют,
В снежки играют, в жмурки,
В лапту и чехарду.
Не даром в лихолетье,
Их Родина спасла,
Учились хорошенько.
И встали у руля!!!

ЛЕНЬКА МОРДВИН
Мальчишки часто обижали слабых. Особенно отличались в этом Ленька Мордвин и Сашка Юргинс, к тому же Ленька умел далеко плеваться, как верблюд. И когда у Леньки нашлась мама и забрала его к себе в Ленинград, все девчонки вздохнули с облегчением. Одним задирой и обидчиком в детдоме стало меньше. В Ленинграде у мамы Леньке жилось плохо и бедно. Привыкший к коллективу, он скучал. Однажды не выдержал и написал на имя директора письмо с просьбой, чтобы его обратно забрали в детдом.
По этому поводу всех детей собрали в зале, зачитали Ленькино письмо и предложили проголосовать. И хотя в письме он обещал вести себя примерно и учиться только на «хорошо» и «отлично», девчонки, которых он обижал, проголосовали против.
Помню, еще до отъезда Леньки в Ленинград мы с мальчишками играли во дворе в войну. Галина Орлова (старшая заводила во всех наших играх), я и Зина Иванова поймали Леньку и хотели взять его в плен. В руках пацан держал самодельный пистолет из палки, он хотел в нас «стрелять», чтобы вывести из игры. Но мы схватились втроем за длинное дуло ненастоящего пистолета и так дернули на себя, что Ленька закричал. Я отпустила деревяшку, но девочки в порыве, злясь, что он не отдает пистолет, рванули на себя еще раз. Он взвыл диким голосом. Тогда и они сообразили, что здесь что-то не ладно и отпустили палку. Ленькины пальцы разжались, и хотя уже было темновато, мы увидели, что палка от ладони не оторвалась, а держалась на весу. Мы струхнули и, перепуганные, повели его в здание. Ленька не сопротивлялся. При свете мы увидели Ленькину руку с палкой и ужаснулись. Гвоздь, за который держался Мордвин, торчал из другой стороны руки. Кто-то из воспитателей попытался вытащить палку с гвоздем, но тщетно. Решили вызвать «скорую». Врач сделала укол от столбняка. Сделали ли обезболивающий укол - не знаю, но когда вытаскивали злополучный гвоздь, Ленька сильно орал от боли. Мы толпой стояли за дверью изолятора и переживали за своего товарища. Там долго с ним возились, но когда Леня все же вышел к нам с перевязанной рукой, держащейся на привязи через шею, он для нас был настоящим раненым «героем».

ТЕТЯ ВАРЯ
К зиме к нам на работу истопником приняли Варвару Васильевну. Дети звали ее просто «тетя Варя». Средних лет женщина, живая и жизнерадостная. У нее была дочь Люся нашего возраста, которая иногда находилась с нами в группе.
Тетю Варю я частенько называла по имени и отчеству. Я видела, что ей это нравилось, на ее лице появлялась добрая улыбка, отчего она молодела и становилась добрее. Мы, дети, ее полюбили и с удовольствием слушали рассказы тети Вари со всякими страхами про леших, Бабу-Ягу, о приведениях и домовых.Наши печки в холода протапливались дровами, а в самые сильные морозы, аж два раза в день: утром и вечером. Дрова мы заготавливали еще летом, а зимой дежурные или наказанные за провинности дети, подносили к печкам охапки поленьев.
После отбоя мы укладывались спать, но так как в печи дрова не успевали полностью прогореть, вьюшку закрывать было нельзя, и Варвара Васильевна не могла спокойно уходить домой и ожидала. Когда она заходила в нашу спальню, мы скидывали с себя одеяла, вскакивали и начинали упрашивать ее остаться именно у нас и рассказать про что-нибудь интересное. Смельчаки бежали на кухню, залазили через раздаточное окно, открыв его, попадали на пищеблок. Набирали картошки и вновь осторожно, чтобы не заметил дежурный воспитатель, бежали обратно в спальню. Там неочищенную картошку зарывали в догоравшие угли в печке и те, что не спали, устраивались возле раскрытой дверной печурки. Когда кочергой ударяли по углям, наблюдали за огненными змейками, улетающими в трубу, и за их медленным угасанием. Варвара Васильевна затевала рассказ. А мы слушали и слушали ее, хрустя очищенной полусырой картошкой, замирая и затаивая дыхание в страшных местах.
Картошка для нас была любимым «фруктой». Так как детский дом наш находился в северной полосе, другой «фрукты» у нас тогда не было.

(Продолжение следует).