Деревенские зарисовки

Ах вы сорванцы, вот я вас сейчас! Навстречу нам, ребячьей ватаге, покачиваясь, раскинув широко руки темно-орехового цвета, похожие на коряги, жилистые, опутанные лианами вен, шел дядя Паша, — вот я вас словлю, чертенята! Но, неловко взмахнув, потерял равновесие и уселся на землю, хрипло засмеявшись беззубым ртом, тряся рукою с крючком торчащим указательным пальцем в нашу сторону. Дядя Паша был здорово пьян. С самого малолетства работал он в шахте в Донецке, в ней прошла вся его сознательная жизнь, и смуглость его кожи, наверное, и была оттого, что въелась под самую кожу, в мясо, мелкая угольная взвесь, и смыть ее было уже нельзя. Дядя Паша был добр, и сейчас, сидя на земле, он улыбался улыбкою, какая бывает у людей добрых, почти блаженных и пьяных, слюнявые губы, пьяные, как и он весь, непослушно разбегались, расширяя граненое, очень смуглое, как у араба, лицо, обглоданное тяжелой многолетней работой, с редкими иголками щетины и глубокими бороздами морщин. Дядя Паша пытался встать, но руки непослушно подкашивались, не желая поднимать тело, он опустил безвольно голову на грудь, прохрипел что-то и опрокинулся спиною в траву.


****

Дядя Паша жил со своей женой, которою звали тетя Клава, жили они в добротном доме, крашенном зеленой краской, с печкой, резными наличниками на окнах, вместе с ними под одной крышей жили козы, много коз, наверное, штук сорок, а может и более.
Тетя Клава вызывала у нас, мальчишек, приехавших на каникулы из города в деревню, любопытство, вид ее был весьма странен: одетая в комбинезон черный, но ставший со временем от редкой стирки и линялости серым, мышиного почти цвета, никогда я не видал, чтобы она носила что-либо иное, вокруг головы же ее постоянно был обернут пестрый, бахромистый платок, бахромою вверх, и, глядя со стороны, фигура ее, в комбинезоне и с этим платком, походила на большую кисточку. Тетя Клава водила свое козье стадо не на луг, что был прямо против дома, а в перелесок за ним.
Гнала она свое стадо, пиная палкой, неизменной в ее руках, отстающих и зазевавшихся, гнала в овраг, в котором тек медлительный ручей, через него был переброшен из березовых жердей мостик, а сразу за ним подымался холм, поросший лесом. C самого раннего утра и до вечерней росы тетя Клава бродила с козами по перелеску, уставая, остановившись, неподвижно замерев, облокотясь о палку, стояла подолгу. Глядя на нее, на холме, между деревьев, в странном костюме, в окружении коз, я представлял себе, что, наверное, так выглядел бедолага Бен Ганн.


****


Лицо очень морщинистое, похожее на мятую, неглаженную тряпочку, в складках, маленькое, смуглое, увидав меня, складки разъехались по сторонам в улыбке, открывшей желтый, малозубый рот, зажатая в углу папироса поднялась вверх. Сипло, будто внутри заржавевший механизм, выскакивали пинками слова: «Командир, ты что ли, а я тя не признал сначала», — скрипело из него.
— Богатым, может, стану, Саныч, ответил я и пожал очень сухую ладонь.
— А ты чего, разведать или с концами уже?
— Да на пару дней задержусь, порядок надо навести в доме, сад прибрать, запущено стало. А ты-то, Саныч, уже с самого утра на бровях, я смотрю.
— Да не, командир, вчера так, остаканил чуток совсем, сегодня в руки не брал, отвечал Саныч, он пил, пил много, каждый день, и если вдруг выпадал такой, когда он и не заливал в себя, накопленного в организме хватало, чтобы выглядеть пьяно.
Саныч почему-то не звал меня по имени, а обращался всегда одинаково — командир, может, хотел потрафить, а может, пропил давно мое имя и забыл.
— Ты, если надо помочь, хрустел словами в спину мне Саныч, скажи тока, я щас внизу у ручья живу.
Договорились, приду, если надо будет.