Василий

      В палате интенсивной терапии все голыми лежали.  Пижамы выдавали только на третий день после операции.  Так было удобнee медперсоналу – верти-крути человека сколько душе угодно, вставляй-коли всё что положено, перевязки делай, дренажи всякие проверяй, швами любуйся. Tуалет утренний, опять же. C этим строго – ежедневное умывание с головы до пят. И тебе зубы почистят, и тебе... Да Бог с ним.  Важно, что лежали все в одном большом – на шесть коек – помещении, разделённом на боксы лёгкими, наполовину прозрачными занавесками. Просвечивалась, разумеется, только их верхняя часть. Нижние же полтора метра от пола были сшиты из плотной ткани радостного апельсинового цвета – дескать, усё у вас, товарищи дорогие, будет хорошо! По обе стороны кровати оставалось место, еле-еле позволявшее тем, кто был в состоянии, сесть или привстать. Здесь же размещали скамеечки для посетителей. Посещение строго ограничивалось по времени, но разрешалось. Я пустилась в подробное описание того, как было устроено это стрёмное, с точки зрения обывателя, место потому, что в палатах интенсивной терапии мужчины и женщины лежат вперемешку. Понятное дело, что попадающим сюда больным не до гендерных конфликтов - и те, и другие относились к факту такого соседства с абсолютным равнодушием и без малейшего любопытства друг к другу.
     Шел второй день пребывания в интенсиве Ирины Павловны Заманской.  Заболела она внезапно: была-была здоровой и вдруг – на тебе. Целую неделю врачи пытались лечить её вполне гуманными методами, но лучше не становилось. Вконец измученная Ирина Павловна бродила по отделению и печально улыбалась собратьям по несчастью, раскачивая свисающей из носа длинной трубкой, отчего походила на большую грустную слониху. Однако, все мучения оказались напрасными – лечение не помогло и случилось то, чего Ирина Павловна боялась больше всего на свете – пришлось лечь под нож. И вот теперь, едва очнувшись в палате интенсивной терапии, несмотря на всеобщую гендерную индифферентность, она, время от времени, пыталась нащупать под пластырем на животе длинный узловатый шов и осознать масштабы ущерба, нанесённого холодным скальпелем хирурга её женской харизме. Несмотря на возраст, а было Ирине Павловне под пятьдесят, она всё ещё не теряла надежды вслед за душой пристроить и изрядно раздобревшее в тоске по ответному человеческому теплу тело. Ирине Павловне не везло. И не то, чтобы смолоду спросу на неё не было - мужчины водились, но не подолгу. Бывало, только завёдется, только распробует все её прелести, как глядь - и нет его, бежит - пятками сверкает. А всё потому, что любила главнокомандовать, да так, что ухайдокивала приказами, душила жертву инициативой, крутым нравом своим давила аки бульдозером.  И если поначалу была она не то, чтобы слишком, но переборчивая, то с возрастом, стала льнуть даже к самым некудышним, самым затрапезным мужичкам. Но и те её надолго не жаловали, не хотели к себе хозяйкой. И оттого стал их поток с возрастом жидким и скоротечным. Но Ирина Павловна не отчаивалась и считала, что зрелая дама для мужчины сродни выдержанному вину для гурмана, и, настаиваясь, не переставала ждать.   
   Однако, не только шрам занимал мысли Ирины Павловны в эти дни. Некогда обучаясь на медицинскую сестру, она,  хотя и не дотянула до диплома, но  через всю жизнь пронесла в памяти  оттиск местечка из толстого учебника по хирургии о пользе ранних прогулок после операций, и потому с нетерпением ждала, когда же, наконец, местные доктора разрешат  ходить.
   Поскольку доктора не торопились, одежды не было, а гулять голой по палате, при прочих равных, всё-таки представлялось неловким, то всякий раз, не желая упускать время, Ирина Павловна вставала и немного согнувшись,  щадя живот, маршировала или пританцовывала на  месте. В такие минуты сосед справа мог наблюдать через прозрачную часть гардины, как дергается поплавком её макушка.  Когда же Ирине Павловне удавалось выпрямиться, соседу приоткрывался мощный белый лоб с верхней частью рамки очков –   будто бы тонущий водолаз то выныривал, то снова скрывался под водой. При этом сам сосед оставался для Ирины Павловны невидимым. Всё, что она знала о человеке за занавеской, это – имя. Василий – так обращался к нему персонал.  Судя по всему, Василий перенёс сложную операцию и пока не вставал. Лежал он тихо – не стонал, не кряхтел, не храпел, хотя наверняка этих фактов Ирина Павловна и знать не могла: ей всё ещё кололи что-то такое, от чего большую часть времени она находилась в полном забытьи или настолько глубоко в себе, что на всякие мелочи вокруг не отвлекалась.  Утром и днём Ирине Павловне с Василием приносили по высокому стакану с трубочкой. В стаканах было небольшое количество воды, и в трубочку полагалось дуть, выдувая пузыри и извлекая булькающие звуки. Это – для предупреждения воспаления лёгких при долгом лежании. Желая как можно скорее поправиться, Ирина Павловна всякий раз приступала к упражнению немедленно – с воодушевлением, подобно гобоисту, раздувая мясистые щёки.  Сосед же её, напротив, раскачивался долго, чувствовалось, что был ещё слаб, и оттого ленился.  Однако, продолжительное остервенелое бульканье за занавеской, видимо, пробуждало инстинкт самосохранения даже у самых тяжёлых, и тогда слышно было, как грузно усаживался он на кровати и начинал отчаянно дуть, стараясь не отставать.   
     Два вечера подряд к Василию приходила невзрачная сухонькая женщина неопределённого возраста в немодной серой юбке. За занавеской было слышно, как она что-то выкладывает из сумки, а после они минут пять глухо перебрасываются редкими словами и скоро она уходит.
 – Василий! Я прошу Вашей руки, – обращалась к соседу молодая весёлая нянечка с уже надетой на руку мягкой варежкой для утреннего туалета. Именно в этот момент Ирина Павловна  начинала свою утреннюю «растанцовку» и могла наблюдать, как подобно оптической трубе подводной лодки в видимом пространстве cоседнего бокса поднималась крепкая мохнатая лапа с крупной, как экскаваторный ковш, полусогнутой ладонью:
 – Ничего, что я без галстука?  –   заигрывал с нянечкой Василий.
 – Переживём! –   с интонацией местного генералиссимуса парировала нянечка, начиная обтирание.
 – Я галстук всего-то один раз в жизни и надевал, – благодушно повествовал Василий, – и то, когда на зону везли. В знак протеста – туда в галстуках нельзя.
Так Ирина Павловна узнала, что её сосед по интенсиву – бывший зэк. Будь она чуть целее, наверняка такое обстоятельство изрядно напугало бы её, но сейчас показалось безразличным, а подробности этого обстоятельства  - неинтересными.
     На третий день, наконец, принесли пижаму и разрешили передвигаться с ходунками. И теперь, заминированная дренажом и капельницами, с распущенной под бесформенным трикотажем пижамы жидкой грудью и вороньим гнездом из несвежих волос на голове, Ирина Павловна одержимо   нарезала круги по больничному коридору. Неуклюже толкая впереди себя металлическую арматуру, она то и дело врезалалась в уборочный агрегат, чем раздражала и даже сердила уборщицу.  Воля к скорейшему выздоровлению была настолько велика, что успокаивалась и укладывалась Ирина Павловна только на время обхода и когда разносили еду.  Силы понемногу возвращались. Утром четвёртого дня её наконец перевели из интенсива в обычную палату. К вечеру удалось выползти на прогулку уже без ходунков, опираясь на два штатива, один из которых, подобно мачте корабля, был победно украшен живописным дренажным мешком. Чаще всего во время прогулок в коридоре никого, кроме персонала, не было. Лишь изредка встречались более крепкие, с твёрдой поступью и с одухотворёнными скорой выпиской лицами, больные. Вот и на этот раз Ирина Павловна   подумала, было, что в коридоре пусто, как на противоположном конце   увидела сгорбленного, едва волочащего ноги, старика. Когда Ирина Павловна со своей арматурой шумно догнала и миновала его, за спиной хрипло и очень тихо позвали:
 – Женщина...
Персонал зовёт, мелькнуло в голове продолжающей удаляться Ирины Павловны.  Ответа на призыв не последовало.
 –  Женщина, –   снова прохрипел  старик уже чуть громче, но в  коридоре по-прежнему  стояла гробовая тишина.
   Очевидно,  собрав последние силы, старик проявил неслыханную для здешних мест находчивость:
  –  Kрасивая женщина, – голос его был хотя и слаб, но звучал настойчиво.
Ирина Павловна  приосанилась и повернула голову в сторону зовущего –    в коридоре кроме них по-прежнему не было  ни души.
  –  Вы мне?  –  покрываясь испариной то ли от усталости, то ли от встрепенувшихся надежд, спросила Ирина Павловна.
  –  Ага, – довольно выдохнул старик, практически упав на ходунки в знак согласия.
   Ирина Павловна, как добрый конь, развернула оглобли и по диагонали направилась на зов. По мере приближения становилось очевидным, что взывающий к ней старик не так уж и стар. Крупный, в заметной, ярко-жёлтой футболке под больничным халатом, с одутловатым, давно не бритым, лицом и толстой серебряной цепью на шее, мужчина походил на Барбоса из известного рассказа Носова. Тем не менее, на вид ему было не больше шестидесяти.
 – Как тебя зовут?  –  без лишних преамбул прохрипел мужчина, когда они почти поравнялись, и Ирина Павловна дала по тормозам. Сквозь барбосость на лице его поступила обаятельная добрая улыбка.
 – Ирина, –   по-европейски, без отчества, представилась Ирина Павловна и почувствовала, как рубец на животе начал мягчать и разглаживаться сам по себе.  В тот же момент её осенило:
 – Василий?!
 – Ага, – ещё шире улыбаясь, просипел Василий.
   Странное дело, насколько иногда роднят людей обстоятельства.  Для восторженной Ирины Павловны по силе эмоций происходящее было подобно воссоединению союзников на Эльбе. Это было похоже на встречу старых друзей, которые знали друг друга сто лет, а потом ещё столько же не виделись. Ирина Павловна ликовала. Ведь с момента, когда она проснулась в реанимации, они находились так близко, в метре друг от друга, их разделяла всего навсего тоненькая занавеска. Конечно, проносилось в голове у Ирины Павловны, они оба ещё так слабы, но ведь он узнал её и так по-джентельменски себя обозначил. С первых дней он знал, что это она танцует в полуметре от него. Совершенно голой.  Совершенно, Карл! Ирину Павловну снова прошибло потом. Это они с Василием дуэтом булькали в трубочки и синхронно вскидывали чресла под команды физиотерапевта.
 – А вдруг это судьба?! –  заключительным, бетховенским, аккордом прозвучало в голове Ирины Павловны, и она начала строить планы.
   На следующий день Ирина Павловна решительно подготовилась к встрече – с раннего утра, наконец, вымыла голову, причесалась и густо накрасила губы розовым. Она готова была потрясти воображение Василия и более совершенной внешностью, но в сумочке ничего, кроме дежурной губной помады, не оказалось. Дренажный мешок с сомнительным содержимым на этот раз был спрятан под просторным больничным халатом. Один славный небольшой бутылёк капельницы, подобно колокольчику, изящно украшал неперегруженный штатив. Грудь её по-прежнему оставалась несобранной, но под халатом во время ходьбы этот нюанс, по разумению Ирины Павловны, придавал ей пущего эротизма.
   До самого обеда, вся нарядная, Ирина Павловна упорно ходила по кругу, в надежде на встречу, но на прикроватные столики уже расставляли судочки с едой, а Василия всё не было. Отобедав киселём и передохнув, вымотанная утренними прогулками, но сосредоточенная на высокой цели, Ирина Павловна вновь грузно вывалилась из палаты. На этот раз упорство её было вознаграждено сразу - Василий медленно и тяжело шёл навстречу по широкому больничному коридору, всем корпусом налегая на ходунки.  Ирина Павловна  воодушевлённо увеличила обороты:
 – Здравствуйте, Василий! –  широко улыбаясь и пуская в  ход все свои чары, поздоровалась она с бывшим соседом.
Отреагировав на приветствие кивком, Василий  молча прошёл мимо, тяжело дыша и не оборачиваясь - так, как будто Ирины Павловны и не было бы вовсе.
Разочарованная, расстроенная  невниманием, Ирина Павловна вернулась в палату. Теперь Василий всецело завладел её мыслями. Она бесконечно прокручивала в голове их встречу, пытаясь разгадать причину такого нелюбезного с собой обхождения. Представляла, как завтра, с гордо поднятой головой, красивая и недосягаемая, пройдёт она мимо Василия. А тот, верно, смутится, засуетится, начнёт объясняться, а она, Ирина Павловна, вдруг смягчится, ласково посмотрит ему прямо в глаза, и он поймёт, как чудовищно был неправ, какую удивительную женщину мог, едва встретив, потерять навеки. В этих грёзах её и объял Морфей.
      Проснувшись утром, едва наведя марафет и подкрепившись творожным сырком, Ирина Павловна со свежими силами категорически выдвинулась на прогулку. Как раз в этот момент мимо снова прополз мешком висящий на ходунках Василий. Поравнявшись с ней, он тяжело вскинул веки и, посмотрел прямо сквозь неё мутным, не узнающим, взглядом. Ирина Павловна почувствовала себя оскорблённой до самых недр души.  Терзаемая бесконечным внутренним диалогом с воображаемым Василием, она кружила по коридору до самого обеда, транслируя в окружающий мир достоинство и неприступность средневековой крепости.
     В последующие несколько дней, как ни старалась Ирина Павловна, сколько ни наворачивала кругов, как ни караулила судьбу, Василий не появлялся.
Несколько раз она заглядывала в палату интенсивной терапии, но апельсиновые занавески надёжно хранили всё там происходящее от посторонних глаз.
     Ирину Павловну уже должны были выписывать, когда, сидя в очереди в процедурный кабинет, она заметила в коридоре женщину в серой немодной юбке, ту самую, что навещала Василия. Женщина стояла рядом с дверью в интенсив, прслонившись к стене и опустив голову. По всему было видно, ждала.
 – Лет шестьдесят, не меньше, – довольно прикинула про себя Ирина Павловна, оглядывая её с ног до головы, – на техничку из нашей бухгалтерии похожа.  Сестра, может, его?  Этот Василий – с фасоном, симпатичный дядька. Вон, цепь-то на шее какую пижонскую носит. И с нянечкой заигрывал – даром, что во внучки годится. А уж смотрит как, ох... Нет, не жена. Не может быть, чтобы жена.
     Ирина Павловна решила пройтись мимо женщины с тем, чтобы рассмотреть ту получше.  В момент, когда, приблизившись, она с высокомерным любопытством прожигала соперницу взглядом, из палаты вышла нянечка-«генералиссимус». От привычной веселости на её лице не осталось и следа. 
 – Мне очень жаль. Весёлый был человек, добродушный. За свидетельством приходите после обеда, – тихо обратилась она к женщине, протянув ей аккуратно сложенную жёлтую футболку и массивную серебряную цепь.


Рецензии
Да, молодец же! Пиши больше, обкатывай перо, вырабатывай свой собственный стиль! Рассказ "дзынькнул" в моем телефоне в чаще живописного осеннего леса, где я своих ждала. Было страшновато, при чем, скорее не от одиночества, а от появляющихся изредка из-за поворота гуляльщиков. И тут "звяк", и я уже не одна. Это хорошая примета для твоего начинания. Жалко Василия(((.

Аня Скиппина   07.10.2018 16:56     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.