Стыднедым

          Перед ним сидело просто какое-то "Ы"...
                Андрей Белый. "Петербург"

          Не может быть такого, чтобы не было не такого...
                Андрей Тюков. Петрозаводск



Убогим я назову такое понимание совершенства, которое не включает в себя также и несовершенство. Недомыслие это, вот что. Даже спирт не бывает стопроцентным, это скажет вам любой незнакомый человек.
Как известно нам из убогости нашей, Бог - совершенное Существо. Именно поэтому Он должен быть также и несовершенным, иначе Он не мог бы называться совершенным, был бы неполным и страдал. А страдать Он не может. Пусть другие страдают.
Несовершенство Бога - это мы, люди и весь предметный мир. Бог создал нас, Он вытащил нас из Себя, создав недостаток в Своей природе и тем оправдав её избыточную полноту. Так несчастный писака выписывает из себя тёмное, творит порнографические произведения, чтобы освободившись уничтожить написанное бесследно.
Бог создаёт и уничтожает. Пороки, в отличие от добродетели, неуничтожимы вконец. Они собираются из капель сами понимаете чего и восстают, как бесстыжий Лазарь с эрегированным членом, из могилы разума, распространяя вокруг себя миазмы божественного несовершенства. И торжествуют на сцене до следующего антракта.
Бог пустоту создаёт, а человек - заполняет.
Мог бы создать - для Бога.
Но Бог куда входит, там нет места для человеческого.

Перед ним сидело совершеннейшее ШишнарфнЫ. Павел Петрович морщился.
- И ведь главное - стыд, стыд этот... стыд! Боль что... боль перетерпеть можно, переболеть, переневолить себя. А стыд - не-ет... стыд, он в состояние вводит, - понимаете ли, милсдарь, какое? - а в состоянии-то, ой много, много всего навершить можно... Потому, нет меня - а есть стыд горючий, а Он... Он смотрит на это на всё сверху, да и посмеивается, поди, - а может, и нету Его... Как думаете?
- Стыд не дым, - ввернул кстати поговорочку Троепольский, - глаза не выест!
Он поедал с жадностью порционную селёдочку в селёдочнице, жрал вилкой и руками, хватая губами скользкие и вонючие луковые колечки, всё, всё жрал - вплоть до кишочков, они в селёдке суть мозги, да и в человечке - тоже...
- Вы, впрочем... Павел Петрович? ведь так? вы это... водочки хлестаните: водочка здешнего завода оченно пользительное действие оказывать может если на русского, к примеру, человечка. Прямо так в лоб и кроет, и мозг вставляет в обрат как он был, до прочтения библиотеки.
Сам налил рюмочку и с видимым наслаждением рюмочку эту - осушил... Опять вернулся к селёдочке. Павел Петрович глядел на него скорбно, представляя из себя образ страдающего грешного человечка. Он, разумеется, не ждал ответа по существу. Ему такой ответ и ни к чему был. Он хотел услышать незначащие слова, "мозг вставляющие в обрат" водки ничуть не хуже. Троепольский посмотрел на него между делом.
- Вы поди много книжек читали? - спросил он.
- А что... вы, собственно...
- Да я вот чего подумал тут. Книги-то, я чай, на полках у вас обретаются? Или в шкафу?
- Есть на полках. Есть и в шкафу. Которые просто на полу, я их так костерком сложил, ну и стоят.
- На полу, костерком, - Троепольский хмыкнул, то есть попросту рыгнул - вот она, масленая селёдочка - и быстро вытер губы большим пальцем. - Я к тому, что всё опора какая-то есть. На воздухе не будут висеть. Так же и чуйства. На что-то повесить надобно. Иначе - что? И вот что вы мне недавно пели тут, - пели-пели, - кстати, пельки - женские груди, сиськи, - это всё повешено, вами же самими, на... нечто. То, что вас мучит и с чем вы якобы сражаетесь, как пустынник с пустыней.
- Не понимаю.
- А чего понимать. Если непотребство убрать, скотство упразднить, - Троепольский поднял пустую уже почти бутылку, показал её Павлу Петровичу, - водку вот запретить, - а случаи бывали такие, - не выдержит человечек, не-ет... не вынесет. Вот вы... это ничего, что я на личность перейду? это даже и полезно... вы человек который пишущий, а кишочки - избегать изволите, - мигнул глазиком, мутный глазик уже, - вот-с...
И захватив, кое вилкой, а кое и пальцем - подтащил селёдочные внутренности в нос своему визави. Так и шибануло этим ядрёным душком, в слёзы ударило: постоявшая селёдочка, несвежая, только под водку и можно её.
- Ну, ну, - отшатнулся визави. - Я её с детства не перевариваю!
- Жизни ты не перевариваешь! Дурик! Жизнь для тебя дурно пахнет и отрыгается, - как и многим, впрочем, - да ты и не пробовал её как следует. Скажешь, пробовал? Сожри! Водки выпей. Напейся пьян, трахни бабу какую-нибудь... всё только на бумаге горазд!
Павел Петрович так и похолодел:
- А вы откуда... вы читали, где?
- Читал, - мигнул мутный глаз, и мокрые губы красные скверно растянулись - кишочками - в улыбку, - по долгу службы, так сказать. Я червячок, мы в тексте заводимся, когда он пошёл - текст, значит; и существуем до той поры, пока весь не вышел... вместе с нами теоретически...
- Что значит теоретически?
- А то и значит, что остаёмся, ежели понравится. У вас не один я, много наших живут и довольны бывают.
- Лярвы, что ли? - брякнул Павел Петрович.
За соседним столом обернулись и поглядели на него, довольно-таки... выразительно... девушки условные.
Троепольский ошарашил ещё рюмку.
- Вы полегче, не так громко. Не все имеют понимание. Могут неправильно истолковать. Здесь нравы свободные. В прошлый раз, к примеру, одного студента в графин засунули.
- То есть... как в графин?!
- А так. В графине и пребывает с тех самых пор. Сам того не зная и не ведая.
Бес хихикнул... "А ведь он правда бес, - понял Павел Петрович. - Глаза разные... У кого они были разные?"
- Воланд, - подсказал Троепольский. - Но я... не он. Где мне! Сами видите, закусываю... селёдочка. А он, если помните, не закусывает никогда. Ну и по части женского пола тоже...
Он помахал сальным пальцем перед собственным носом.
- Ни-ни... А мы - водку жрём и баб *бём! И будем. Жрать и *бать. А ты, Паша, в виде памятника останешься в недолгой народной памяти как заложивший отца и деда, - сука ты, - уж извините, не сдержался. Трезвый, скучный, тысячу раз вторичный импотент.
Тут... как это случилось, не мог после вспомнить Павел Петрович, но началась драка. Махач начался. Рваньё рубашки началось, беготня по стенам, за и от, с выходом на потолок и выше - в самый астрал, где синяки и шишки валятся на звезданутых. Много тирсоносцев, мало вакхантов. А которые в наличии, всецело поглощены стихией драки. И не отвечают на вопросы, хоть в самое ухо ему кричи-надрывайся, не ответит. Посмотрит непонимающе мутным селёдочным глазком - и опять в самую гущу ненавидящих памятник - кулаков.

(Я вам напикал там... на бумажечки ваши... душевно простите, если не в тему, - да какая же здесь тема? так-с, вольнолюбие недоученного ума, больше - ничего-с, - хи, хи... сварганил... пи-пи... Вы ведь всё одно - на вынос это потом, в долину огненную, - не так ли? Ну так вам должно быть безразлично-с, а у нас, авторов, самолюбие и азарт... ШишнарфнЫ)

Дальше идёт текст П. П. Он был восстановлен по смыслу. Все тексты автора носили произвольные названия, в большинстве случаев не связанные с содержанием. Этот назывался "Латинистка". Примечание редактора.

<...> Мама в первый раз взяла Дашу с собой на море. Здесь дочка поняла и увидела сама, с какой целью русские, и не только, женщины ездят на юг. (А кто виноват? Друзья не раз ему намекали, Павлик, про*бёшь жену! Ну вот и про*бал. ШишнарфнЫ) В первый же вечер Елена Васильевна в ресторане познакомилась с восточным мужчиной... имя и не выговоришь: Ши... Шна... и пошла с ним в гостиницу. Вернулась под утро в растрёпанных чувствах. Ашхадува ашхаду. Днём на пляже обоим не давали проходу всяко-разные турки и греки. Вечером появился вчерашний. Напоил обеих дам дешёвым крепким вином и пригласил к себе. У маминого Ши (Шна?) обнаружился сынишка на два года моложе Даши. По этой причине, а также благодаря преимуществу в росте, Даша смотрела на кавалера сверху вниз. А он вообще не обращал на неё внимания. Янычар. Зато папа обращал ещё как. Стоило только Еленочке Васильевне задержаться в ванной комнате, как старший перенёс губительный огонь на взрослую дочь. "Ноу. Нет. Плииз, доунт, - на двух языках для доходчивости отбивалась от огня. - Не надо..." Какое там. На глазах у сынка всё... "Мама придёт сейчас", - она пытается остановить агрессию, избежать неизбежного. Посмеиваясь, Ши тянет с неё трусики. Оставив их финишной ленточкой на полпути сверху вниз, тянет Дашу к себе на колени: садись, садись... чемпионка моего сердца! <...>

Первая половина жизни дебош, вторая половина - религия. Есть и третья: сумрачный сад и выход из сумрачного сада. Выйти можно. Но выйдя, попадаешь не в сумрак - во мрак, кромешный, и вот уже отсюда выхода нет никакого.
Ты был взвешен и найден. Всё, точка. Нам было сказано многое, и во многом многая печаль. Смысл выносится за слова, если он был там вообще, или подразумевался как смысл, а не оправдание вчерашнего дебоша. Взвешен и найден. Всё.
Остальное - слова, слова, слова... В наш век уже совсем легко сойти за образованного, если цитируешь без кавычек.
Бог окликает человека: Айека, Адам! Отвечая, локализуешь Его как вопрос, себя как ответ. Начало ответа утеряно, есть продолжение, но в отрыве с утерянным (По-видимому, навсегда. ШишнарфнЫ) началом - имеет мало смысла и неприменимо в действительности.
Бог не интересуется демонстрациями, даже и собственных потенций, Его не заботит человечество. Объект Его интереса и заботы - человек. Опять сказано для нас же: Сына единородного Он явил. Куда уж яснее... Не создал, явил.
А начало... вспомнится и начало.

(Начало утерянное. ШишнарфнЫ)
Выходя за пределы начертанного нам... а не можем, права не имеем! - но выходим и наблюдаем райские кущи и мёртвые рощи, там, где жизнь и смерть больше не имеют смысла.

Продолжение текста "Латинистка".
<...> О... вот и сынуля поднял агатовые непроницаемые зенки от смартфона. Смотрим сюда, мальчик. Это не постановочная порнуха в интернете. Это постановочная порнуха в реальном мире. Актриса сжимает стройные ноги. Коленки аж слиплись от напряжения... Но там, выше и между, там напряжение вообще высоковольтное. Ща как заискрит... "Ку-да... не-ет... ноу, ноу: юнге фрау трахенмахен!" Он неожиданно перешёл на немецкий. Полгостиницы занимают немцы. С утра глушат водку, а потом разгуливают по этажам в семейных трусах и пристают к бабам, которые помоложе. Дашку тоже один такой высмотрел, бюргер. Пузо пивное, типичный беременный мужчина, каких много. В трусах видна жизнь, и довольно крупная форма. Сейчас тоже крупная, но не такая крупная. <...>

Улица красна углами, как изба пирогами. Эта улица не имеет углов. Да и какие углы? Домов нет, палатки отсутствуют, негде прислониться к геометрии пространства утомлённым плечом. Всё прямо и всё туда.
Поминая нелёгким словом дорожников, Павел Петрович карабкался на самую верхотуру, выше чего не бывает, хватаясь за степной ковыль руками, чтобы не сдуло воздушной массой обратно, в обыденность бытия.
Пейзаж по сторонам менялся так часто, что сам устал. И уступил место облакам. Белые барашки-облака (Кучевые. ШишнарфнЫ) поглядывали на Павла Петровича то игриво, а то сердито. Забодают, боялся Павел Петрович. Его бодал баран в детстве. Павлуша бегал от барана, тот бегал быстрее, нагонял и норовил поддать под попу... Взрослые смеялись, был какой-то праздник.
Когда и облака остались внизу, явилась дверь. Одна дверь, ничего больше. На двери прочитал Павел Петрович написанное от руки объявление:
АХТУНГ! ЗЛЮКЕН СОБАКЕН! ЯЙЦА КЛАЦ-КЛАЦ!
Под этим текстом значился другой, таким мельчайшим кеглем набранный, что глаза сломал читаючи. А было вот что набрано бриллиантом:
Райотдел. Выдача праздничных саванов строго по справкам. Добро пожаловать. Ламинирование, ксерокопирование, трансцендирование. Адреса и телефоны контролирующих организаций...
Шёл длиннейший список, уже совсем за пределом человеческого зрения.
Ободрившись, Павел Петрович постучал в дверь. Нет ответа. Не в обед ли попал? Он постучал ещё раз, сильнее.
За дверью послышались шаги. Дверь крякнула и отворилась, с размахом - едва успел отступить Павел Петрович.
- Прут как к себе домой, - услышал он.
В проёме нарисовался неприветливый мужик в длинном фартуке, рослый, крепкого телосложения. Фартук чрезвычайно не понравился Павлу Петровичу. Да и мужик доверия не вызывал.
- Здравствуйте, - начал Павел Петрович, - я...
- Чего надо? - не слушая, говорил мужик в фартуке.
Левая рука мужика была под фартуком, почёсывал он там. Правой, поднесённой к голове, мужик держал телефон. Павел Петрович понял, что он говорит с кем-то другим.
Он замолчал, ожидая конца разговора. Молчал и мужик. Молчали довольно долго. Первым заговорил мужик:
- Чего надо, спрашиваю?
- Я... собственно... мне нужен... э-э...
- Ты чего-то базарил в начале, - сказал в телефон мужик.
Павел Петрович пожал плечами:
- Здравствуйте...
- Ты не шути, - сказал мужик. - Чего надо?
- Святой Пётр, мне бы...
- Ты что, дурак? - сказал мужик.
Помолчали...
- А что? - осторожно сказал Павел Петрович.
- Меня зовут...
Мужик надолго задумался.
- Илинет, - сказал он.
Новенький, подумал Павел Петрович с облегчением. Список дежурных был ему знаком. Илинет в списке не значился.
- Или нет, - передумал тот. - Не зовут.
- Короче, так. Мне нужно что-нибудь на выход, жена с дочкой возвращаются, на отдых ездили в Анталию, что-нибудь надеть.
- Иди так, - сказал мужик.
Он захлопнул дверь. Злюкен собакен, подумал Павел Петрович. Он опустил глаза и увидел босые, в цыпках, ноги. Увидел угловатые чужие колени. Увидел свой уд. Повиснув и в дорожной пыли, уд смотрелся ещё более чужим, чем колени. Вот так идти?! Да что они тут себе позволяют!
Павел Петрович стал что есть силы колотить в дверь кулаком.
Мужик как тут и был. И телефон. И фартук.
- Чего надо?
- Тут у вас хулиганы написали, - сказал Павел Петрович. - На дверочке.
Мужик выглянул:
- А... это...
Сорвал объявление про собакен, на месте сорванного оказалось такое же точно. Мужик захлопнул дверь. Теперь уже навсегда. Тут спорить - что воду решетом бить, подумал Павел Петрович.

В нашей действительности не Дон-Кихот, а барон фон Грюнвальдус самый невозможный персонаж. Сидеть на камне столько-то лет? Да... вскочил, схватил что поближе, попроще - и вперёд, заре навстречу, пока без тебя не взошла. Успеть, не важно - куда, но успеть. Успел - ты молодец и гражданин среди граждан. Все сидим, друг на друга давим косяка: Где мы? Кто знает? Или скажет хотя бы.
Русский человек готов за бесполезно сказанное доброе слово ручки расцеловать и ножки умыть. Будет два квартала идти следом, кланяться. А не отзовёшься - топором зарубит, как старуха-процентщица студента, который ей папиросочницу принёс, порядочную. Нет, лучше графин... и ни ногой, никуда.

"Латинистка". Продолжение.
<...> "А ты такой холодный, как айсберг в океане", - это мама Лена поёт, заливается соловьём. Мама, мама. Ты поёшь как соловей, а твою любимую, между прочим, единственную дочь в эту минуту... И между прочим, твой мужик. Сынок смотрит. И вовсе не холодный. Очень даже горячий айсберг. Подталкивая растерявшийся "Титаник" в мягкое и упругое дно, он делает всё возможное, чтобы пробить отверстие, достаточное для полноценной и взаимоприятной гибели с единственной уцелевшей пассажиркой. Мальчик смотрит, аспид, на её прыгающие вверх-вниз, голые груди. Рожа каменная. Янычар. Отец что-то говорит янычару, тот отвечает. Звучит примерно так: "- Джа-ба-ба тунгушлык шью пошью вам оглы за*бись! - Шью пошью вам оглы тунгушлык коза ностра ого-го!" Перевод: "- Видал, какие у неё сиськи? За*бись! - Ничего хорошего, торчат как у козы!" (Мальчик не того. Есть груди и люди, чтобы кормить, и есть чтобы радовать. Учитесь различать. Смешивать не след. Иначе не встретишь ту, что ищет тебя, чтобы обесточив - подключить. Привет, Дэвид. Хай, Ши. А знаешь, Дэвид, у нас, когда вышел твой "Twin Peaks", на рынке продавалась тушёнка в банках, сам лично видел своими глазами: "Twin Pigs". Совпадение? Не думаю. ШишнарфнЫ) <...>

Угодила в своё Зазеркалье умненькая девочка Алиса, которой по уму никак не дашь меньше семидесяти, и удивляется увиденным там парадоксам. Было бы чему удивляться. Настоящее Зазеркалье здесь, а там - сказка, составленная перевёртышем автором из таких же перевёртышей, как сам. Жизнь чисел более реальна, чем жизнь математиков. Сознание бежит кошмара, выталкивая его в "зазеркалье", или - что чаще - присваивая кошмару статус обыденности, нормальности, делая ужас своим сожителем и консультантом, а также шутом. Всё, чего не проницает сознание, есть мрак спасительный. Случись ему развеяться, и поменяются местами белое и чёрное, Твидл-Ди и Твидл-Дам. Да и вся шахматная партия пойдёт в обратном направлении - от эндшпиля к дебюту. Собственно, какая нам разница? Ведь ни того, ни другого увидеть не доведётся.

Продолжение "Латинистки".
<...> Она отпихивается локтями - уйди(те), уйди(те)... Со смехом оскалив белые волчьи зубы, он заводит ей руки за спину. Там перехватывает сразу оба тоненьких запястья своей широкой ладонью. Другая рука поспешно подправляет, наводит, возвращает на курс. "Помочь?" - предлагает свои услуги мальчик. "По-твоему, я сам с тёлкой сопливой не справлюсь?" Ашхадува ашхаду. И вот уже оба, она и он, смотрят вперёд, возможно, даже в одну точку. Головы подняты - шеи вытянуты... журавли, да и только. Парой летят. У одного журавлика ноги длинные. И волосы длинные, вольготно распущены, целая грива роскошных светлых волос. Качнётся вперёд - и волосы тоже качнутся, взмахнут.... Не журавлиха. Курица бумажная. Мокрая бумажная курица вонючая. Надвое разодрать и выкинуть. Рванулась Даша сама, вскочила... вне себя от... А он опоздал на этот раз, прошляпил. Сын, тот успел заслонить дорогу к двери, но русская тёлка запросто смела пацанчика в сторону. Без сопливых обойдёмся. И без неизбежных дурацких вопросов фром зе харт типа "Ты почему такая красная?" Потому, что не зелёная. <...>

Павел Петрович молился. Он БЫЛ в молитве. Молитва не действие, молитва - отношение, которое само есть состояние, выражающее отношение человека к Нему. Состояние непостижимо, его неможно постигнуть умом, но оно достижимо и его можно достигнуть, не умом - ум человека не имеет части в Божественном, ум-разделитель, а душой. Когда это состояние достигнуто, молитва становится не нужна. Достаточно не молиться, но БЫТЬ. Внешняя, и всегда недостаточная, молитва упраздняется этим высшим себя, непостижимым состоянием. Это и есть самая глубокая форма "умнОй" молитвы, названной так не очень удачно, ведь ум не принимает участия в ней, а особым образом пересотворённая душа. Вся психика человека переменяется, и сам человек. Нет больше старого человека. Есть новый, и новое небо, и новый Иерусалим. Перед этим последним (дальше не будет ничего) преображением лежит этап, гениально показанный Дэвидом Линчем в новом, третьем сезоне "Twin Peaks". Изображение поднимается, и под маской мы видим то, чем недостаточность этого мира искупается в жертве: страдание. Не отвлекайся на фигуры. Они важны не сами по себе, а в отношении к миру и (нигде ни словом не упомянутому) Богу как создателю и как пределу создания. Всякое действие отныне упраздняется и времени больше не будет, и новый человек будет БЫТЬ, просто БЫТЬ, ничего другого.
Только один раз БЫЛ Павел Петрович. Битый табакеркой, помещённый в психиатрическую камеру, лёжа с раздробленным черепом, он наблюдал своё обезображенное лечением ненужное тело как бы с потолка, как бы сверху. Тело тоже видело его, и в электрических токах взаимного узнавания верх и низ приходили и пришли к взаимному отказу друг от друга. Они разошлись навсегда, и с этих пор существовали раздельно, всегда остро ощущая эту разделённость, эту недостаточность имеющего их начала, но неспособные окончательно преодолеть раскол, стремящиеся - и не достигающие места, откуда "всё пошло есть".
Господи помилуй.
Человек не может сказать "АЗ ЕСМЬ". Он может сказать только "БЫЛ".
Господи помилуй.
Важны в жизни те, кого встречаем "до", но важнее стократ - те, которые с нами "после". Первых много, вторых немного. Именно они, вторые, а не первые, сообщают нашей жизни "после" необходимую полноту и законченность. Жизнь заканчивается раньше смерти, этот конец можно и нужно и постигнуть, и достигнуть. Избранные достигнут.
Господи помилуй.

<...> А за дверью, надо же случиться такому совпадению, проходил тот самый бюргер, претендент на ласки русской девушки - один из, скажем так... Папахен брюхатого пивом, поди, бегал по России с автоматом, после работы валил русских на сено-солому. Хенде хох. Партизанен, пу-пу! А она... Она со всей дури влетает в этого тевтона. От судьбы не уйдёшь. Хулиганы-язычники Амур с Купидоном своими детскими луками и стрелами всерьёз вознамерились посодействовать неважно кому, чтобы неважно кто добился от Тимофеевой Даши того, чего добился друг детства Остапа Бендера Костя Остен-Бакен от подруги его же детства, польской красавицы Инги Зайонц. Надо, надо... Ради жизни на земле - надо. Немец такими глобальными категориями не мыслил. Да вообще не мыслил он никакими категориями. Не мыслил. Чего тут мыслить. Юнге фрау трахенмахен. Вот и вся философия. Не Кант. Не Иммануил. Когда спустя минут десять, а может пятнадцать, сын своего отца вышел в коридор, донеслись до его тренированного слуха знакомые и весьма характерные звуки. Со стороны холла, он же рекреация. Юный следопыт был до крайности заинтригован непонятным поведением одного из диванов, которых здесь имелось четыре. Все одинаковые, с высокими спинками, обтянутые скрипучей кожей. Также стояли пальмы, имитация райского сада в его бюджетно-походной версии. Три таких дивана стояли себе и стояли. Но вот четвёртый, самый дальний, демонстрировал несвойственную мебели склонность к передвижениям. Время от времени он даже подкидывал задом, если у дивана можно обнаружить зад... (Вуайеризм как обучающая модель всегда был и работал на пользу общего дела. Именно в процессе подглядывания, за животными или за людьми, совершающими "это", наше будущее получает первое представление о том, что было до него. ШишнарфнЫ) "Эй! Там, на палубе! Пивка сгоняй возьми холодненького", - крикнул немец на чистейшем русском.
Мальчик обомлел... <...>

- Ер-рунда! - сердито крикнул Павел Петрович. - И слушать ничего не желаю!
Он на секунду вынул из ушей ватные комочки - вот! - и засунул их обратно. Он ещё и не такие штуки проделывает, причём ему без разницы - это партбюро, экзамен, ежегодная научная конференция "Текст Гоголя vs. микстейп The Guts & The Fist Fucking Flamingos: кто кого?".
Ходили злые слухи, что старший прапорщик читает по губам и ночью во сне. Что он прочёл вообще всё изданное и что у него в загашниках, где-то в четвёртом измерении каптёрки, сразу за изъятым у дембеля Курицына альбомом в золотом окладе, хранится подлинник Гомера, не тот канонический текст, что всем осто*бенел уже в первом веке до нашей эры и его читали одни рабы, от которых прятали Донцову, а настоящий Гомер - матерный, "Илиада" без единого печатного слова! Вот это бы почитать.
- Я готовился, Павел Петрович, - сказал Эмогенов. - Честное слово!
- Хер-рня, - пробуркотел Петрович, - имитация жизни! Постмодернизм (его лицо исказилось), мать его... Балаганов (и побагровело), мать его... "Барт" и "Барт два"! Убил бы всех, - уже несколько поспокойнее, но всё ещё достаточно кровожадно, заключил старший прапорщик.
"Ё-о-о, - подумал Эмогенов: только теперь он увидел "Улисса" под столом рядом с портфелем экзаменатора, - ох, ё-о-о... так вот где таилась погибель моя!"
Нет, он Джойса, конечно, читал, но вполне рассуждать не мог. А кто может?! Если спросит по содержанию - всё, амба, кранты. А если по верхам, то по верхам нас обучили. Всё равно, препод никогда не слушает отвечающего. Это всем известно.
- Давайте вашу зачётку, - сказал препод и зевнул.
"А зубы все золотые", - с дрожью отметил студент... Вполне не ко времени он вспомнил дембельский альбом Курицына и задрожал ещё сильнее...
Но старший прапорщик был настроен благодушно. Он поставил свою подпись, вернул студенту матрикул и спросил:
- Скажите, любезный, а что - там ещё до хера желающих экзаменоваться?
- Никак нет! - по-солдатски доложил ему Эмогенов. - Даша Кури...
- ...цына. Девятый раз приходит. Не могу постигнуть - зачем? Ну зачем?! Ведь ни один, ни-о-дин! - не поедете по распределению!
Студент, не отвечая, потихоньку - задом - пятился к двери.
- Идите, идите, - отпустил препод. - И лучше - если на другой факультет, - слышите!
Он нагнулся, кряхтя, и вытащил из ботинка косячок. В аудитории послышался ядрёный дух травы.
- Просите, - уже с джойнтом в зубах, сказал Павел Петрович.
Он по-отечески нейтрально смотрел на студентку Курицыну. Та смотрела на него, сжимая в руке зачётку.
- Ну? - спросил преподаватель. - Долго будем ходить? Вы что думаете, я не понимаю?
Студентка покраснела. Потом побледнела... Петрович нахмурился.
- Я вас люблю, - сказала она.
- А Иван отвечал так: брр... дрр... взззы-ы-ы... И голова у него при этом дёргалась, - передразнил преподаватель.
- А вы можете по-человечески? Вот без этого?
Препод затянулся... Под окнами учебного корпуса бегал первый в этом году пьяный, кричал: "Готама, ты неправ!"
- Кто это - Готама?
- Философ.
- Это где Шанкара, Дигнага, Дхармакирти, да?
- Да, где-то рядом. Вот что. Пойдёмте на воздух. Весна на дворе, а мы как филины в дупле. Кстати, растолкую про этого Готаму. На пустырь.
Путь на пустырь пролёг мимо стройки, обнесённой легкометаллическим забором. Вдоль забора тянулись зыбкие деревянные мостки, по которым шагали студентка и преподаватель. Их шаги, тяжёлые у неё и лёгкие у него, отзывались в заборе гулкими раскатами. Было похоже, как будто идёшь, как в детстве, по крыше. "Эх, детство... молодость, - тепло подумал экзаменатор, поглядывая между делом на девушку впереди. - Поручик Ржевский, а это правда, что в молодости вы были членом товарищеского суда? - Эх, молодость, молодость..."
- Зачем мы сюда пришли? Тут всё засрано, - сказала Даша. - Если только на том камне...

(Надоело. Устал. Голова. ШишнарфнЫ.)

- Если только на том камне, - сказала Даша. - Тут всё засрано. Зачем мы сюда пришли?
- Не надоть меня... развлекать! - сказал Павел Петрович. - Зачем вы пытаетесь? Не умеете, а сами пытаетесь! Я взрослый мальчик уже, самостоятельно хожу в туалет, всё сам делаю и сам с собой развлекаюсь - в отсутствие женщины за... за... за огромный период времени. Идите к чорту! - вдруг побагровев, заорал он. - Вон! Не надоть, - уже немного спокойнее, закончил он.
- А я тогда выйду за лётчика, - как бы между прочим, сообщила ему Курицына, - зовёт...
- Идите, если зовёт. Лётчик зря не позовёт. М-да. Это просто какое-то...
- Ы?

Вернувшись домой, профессор первым делом усадил попрямее игрушечного пёсика, охранявшего дверь.
- Сиди ровно, Арчи. Я чайку попью да усядусь сочинять, что бог на душу положит. А ты сторожи - не пущай!
Полное имя пёсика было Арчибальд. Профессор звал его Арчи, для скорости.

"Зло осмысливается, продумывается до мельчайших деталей своих, самых отвратительных, ужасных, аморальных и даже противоестественных подробностей смакования зла, выворачивается изнутри наружу в словах - и как всякая мысль высказанная, обусловленная, показывается лживой и несущественной для меня. Затем оно уничтожается, оскопляется - как жало смерти, о котором с известной долей сочувствия пишет ап. Павел, и на время теряет свой производящий потенциал. Так мы поступаем с ним, этим злом, вначале присущим нам по нашей воле.
Но что есть это зло? Не есть ли оно то, что чуждо нам, что нам неприсуще - и потому только зло? Если мне не присуще плотское, плоть для меня - зло; если духовное - то восстану против духа. Всё зло, что мешает мне в гармонии. Значит, убивая зло, я гармонизирую себя в том, что является моим по преимуществу рождения?
Ы! Мы созданы, чтобы жить чужое, для чужого, и в чужом, а не в своём, окончить своё пребывание. Жизнь просеивает людей, как воронка. Узкая с одного конца и широкая с другого. Два потока движутся навстречу, они встречаются, перемешиваются, но в итоге всегда разделяются - на тех, кто идёт в тесные врата, и тех, кто стремится в широкие врата. Почему не признать, что это так, и не сказать честно, вслух, о предопределении? Ведь, повернуть назад - невозможно... Возможно лишь задержаться на время, встречая тех, других, и тем самым задерживая их. Мы - разные...
На плане вечности всё присутствует сразу и всегда. Что если вечность - число? Тогда имя нашего бога - Кантор...
Зря, что ли, буквы имеют числовые значения? Верните откровению его исходную числовую форму - получите бесконечное число комбинаций. А всерьёз полагать, что всё затевалось лишь для того, чтобы сообщить невежественным рабам нежелательность прелюбодеяния или предосудительность воровства, было бы верхом неуважения к сотворившему сие.
Вот это прошлое. Оно постоянно возвращается, тянет меня назад... Но ведь прошлого нет. Эти возвращения не что иное как флэшбэки моего собственного сознания. Я всё время возвращаюсь, как собака на свою... опустим. Нет прошлого, нет будущего. Есть настоящее, и в настоящем - всё. Мы склонны воспринимать этот мир как составленную мозаику, а он цельный, он не живёт по кусочкам. Открыл глаза - нет тебя! Закрыл глаза - и снова ты с тобой... бездна, ничего... и ты, один.
Никогда не понимал этих опасений, - писал Павел Петрович, внутренне сам ужасаясь словам, помимо воли выходящим из-под его пера, - "...стал как один из Нас, зная добро и зло... и теперь как бы... не взял также от дерева жизни... и не стал жить вечно" (Бытие, 3:22). Природа Бога и человека принципиально различны, разве не так? Как же человек может уподобиться Ему? Или всё дело в этом "как", - сделался похож, но по сути всё равно другой? Тогда к чему опасаться несбыточного, в принципе невозможного: "...жить вечно"? А если их два? Два человека: один от вечности, первый, к вечности поднимающийся; второй от земли, безжизненный прах, который потребовалось оживлять ("...и вдунул в лицо его дыхание жизни", Бытие, 2:7). Взбунтовался второй, перстный, и в наказание был изгнан и осуждён. А первый? А он остался где был. Он, настоящий, (пред)вечный. Есть два человека. Они знают это. Никогда не встречаясь, постоянно ощущают в себе присутствие того, другого. Другой - это не Иван Иванович Иванов, улучшенная версия, а принципиально иной, интуитивно доступный - но и не более. Это - Он, тот, кому ты молишься, войдя в комнату твою и закрыв дверь, один, это - Ты, всему присущий и от всего стремящийся - туда, где жизнь твоя... Ты - создание собственного создания..."

<Coactus volui. ШишнарфнЫ>


2018 г.


Рецензии