Голуба

 бывальщина
I

    Стояли трескучие сибирские морозы.
В небольшом  селе Урба  топили печи да пекли пироги к рождеству.
Рубленые домишки , примостившиеся вдоль берега таежной  реки светились керосиновыми лампами в оконцах  и  пускали в звездное небо столбы дыма  из труб.
Село было щедро присыпано  сверкающим при луне снегом, и от того казалось уснувшим.
Но село жило своей обычной  жизнью в трудах и  заботах .
Все в  Урбе чем-то занимались, дожидаясь  летней поры.
   Каждая семья,  помимо основных крестьянских дел по хлеборобству и скотоводству,  занималась еще и ремеслом  нужным всем,   передаваемым в семье из поколения в поколение.
Кто-то валенки катал, кто-то печи всей округе  выкладывал из кирпича, хомуты и седла изготавливали, одежду шили.
 Семья Еремея  Гордеева  занималась гончарным делом.
  Все три сына Еремея работали в бревенчатой мастерской, стоявшей под одной крышей с домом.
В мастерской было жарко от пылающей печи, в которой обжигалиcь горшки и плошки.
Два старших сына Семен и Фома шумно кряхтя,  месили ногами глину для будущей посуды в большущем деревянном корыте, закатав штаны по колено,  а младший - Андрейка   вместе с отцом  крутили  в углу гончарные  круги, лихо вращая их босыми ногами.
Как бы Еремей не пытался передать ремесло изготовления кувшинов и крынок двум старшим сыновьям, ничего путного в их руках не получалось.   Месить, лес пилить или траву косить – это  запросто, а вот глина их слушаться  не хотела.
А Андрейка с малых лет начал лепить свистульки, плошки и игрушки, да  так ладно и  хорошо!
И ведь не лопалась, не трескалась глина при обжиге в его игрушках.
Так и сел к гончарному кругу Андрейка, как будто язык глины знал,  и шепот ее слышал.
С годами  кувшины Андрейкины стали лучше и тоньше отеческих выходить,  а на ярмарке уже спрашивали посуду не Еремея, а Андрея Гордеева, отмечая тонкость узора, да  красоту глазури на посуде.
Кувшины Андрейкины были стройны  и изящны, напоминая  стан девичий.
- Женить тебя надобно! – ворчал отец, с тщательно  скрываемым  восхищением рассматривая очередное изделие  сына.


II

   Как-то  весной, когда речка Урба уже вошла в свои берега после разгульного половодья, а земля на полях только начала дышать,  наполняясь солнечным теплом  и готовясь принять семя будущего урожая, повез Еремей с  Андрейкой на ярмарку в соседнее большое поселение  Кедровка свои кувшины да крынки.
  Отправляясь на ярмарку Гордеевы взяли с собой праздничную одежду, ту,  что для выезда в люди  предназначена, да провиант, потому как 
дорога в Кедровку  проложена была  по лесу и  два дня занимала.
Ночевали  каждый раз в одном и том же месте, на берегу речки.
Распрягали лошадей, напоив в реке,  и  отпуская пастись рядом, да готовили нехитрый ужин.
  На высокой елке, что росла на краю поляны, свила гнездо дикая голубица -  горлица.
Она перелетала с дерева на дерево,  с любопытством глядя на путников.
Андрейка положил в сторонке кусочек хлеба на траву, с интересом наблюдая за птицей.
Горлица наконец спустилась , взяла в клюв кусочек хлеба и унесла в гнездо. Потом еще несколько раз спускалась,  подлетая все ближе и ближе.  Вскоре птица уже клевала хлеб с ладони Андрейки, благодарно что-то воркуя.
- Вот никак не пойму я сынку! То ли слово какое знаешь ты, коли и глина да и птицы доверяются тебе! – говорил с удивлением старший Гордеев,  наблюдая    за сыном.
Журчала на перекате речка, искрясь при луне.
Укрывшись кошмой, наши путники заснули под писк голубиных птенцов с елки и фырканье пасущихся поодаль лошадей.

III

   Ярмарочное торжище в Кедровке располагалось на левом берегу большой реки Торы, с причалом ,  удобным для пароходиков и  малых  торговых суденышек.
 Задиристо кричали  на всю ширь сибирской реки два    деревянных катерочка, снующие через реку  с деловито-дымящими  трубами,  и бережно придерживающие  два дощатых парома .
Лабазы купцов  местных, торговые ряды, магазины и лавчонки тянулись по берегу Торы  влево и вправо от паромной пристани почти на версту.
 Берег был заполнен лошадьми,  телегами гружеными, товаром разным на деревянных  помостах.
Вся округа торгующая и  мастеровая, до товару разного интерес имеющая  съезжалась в этот день на берег Торы.
Было шумно и запахами ярмарочными ароматно!
 Деревянные  тротуары, крылечки лавчонок, ряды торговые  были заполнены  продающим  и покупающим людом ,  интересным друг другу ,
  весело кричащим,  чего – то пробующим  да щупающим и при этом , торгующимся, подбирая не обидные слова.
   Гордеевы давно имели свое место в  рядах под навесом возле кожевенного  лабаза.  Они привязали лошадей у коновязи, и  принялись разгружать товар , тщательно протирая крынки льняной тряпицей от пыли и соломы  и выставляя их на дощатый широкий прилавок.
   Еремей расплатился за торговое место с юрким маленьким приказчиком в сюртуке с чужого плеча и думал,  как бы переодеться в праздничную одежду.
Рядом с гончарами нашими расположились прилавки кожевенного купца Афонасия Епифанцева , чей складской лабаз да конторка располагались за торговыми рядами.
  Епифанцев в округе слыл купцом прижимистым, торговался до последней копейки.  На торговлю в розницу он даже своих детей поставил, с детства к делу приучая, а заодно и трату на приказчиков исключив.
   А старшенькую дочь – Дарью и уговаривать то не надо было.  По характеру бойкая и смышленая она с удовольствием помогала отцу,  встав к прилавку,  ведя учет товара, и при этом украшая собой  торжище.
Собой Даша была хороша , чем немало торговле подсобляла.
Красавица весело приветствовала Гордеевых:
- Здоровьичка мастерам, и удачи в торговле!
- И Вам, Дарья  Афанасьевна покупателей щедрых! –  одаривал ее  широкой  улыбкой из-под пшеничных усов Андрейка.
Взгляды молодых людей  как молнии пронзили друг друга,  едва не высекая искры!
- Батюшки ! Да тут кажись чегой-то происходит! – перехватил  взоры  молодых  Еремей, сидя на лавке и переобувая берестяные поршни  на хромовые сапоги.
- Так вон чего уже год как Андрейка со мной на торговлю увязывается,  раньше то и не упросишься ! – размышлял он,  бросив взгляд из под нового картуза на  стройную фигуру купеческой дочки.
- Вот с кого кувшины сынку крутит,  талию девичью посуде передавая! – хмурился в бороду старый гончар.
Сказать надобно,  что было от чего хмуриться, не обрадовало это старого мастера.
Да и подумать только,  гончар и дочь купеческая, да ж где это видано!
Сословные ступени никто не отменял, а они подчас выше гор будут, не подняться и не перепрыгнуть!
С этими невеселыми мыслями Еремей встал за прилавок,  привычно выровняв огромной ручищей ряд  крынок с яркими, цветными полосками.
 Да и пошли покупатели!
Народ  ярмарочный прибывал, наполняя берег веселым шумом,  и торгующих радуя.
Андрейка только успевал подносить в осиновых ящиках переложенные травой крынки и  кувшины. Еремей торговался да рассчитывался с покупателями, пряча в огромный, специально-пришитый внутренний  карман сюртука бумажные деньги, на  какое-то время, увлеченный торговым азартом ,  забыв о молодых людях.
   Купеческой дочке за прилавком помогал младшенький братишка лет восьми. Мальчонку звали Егоркой,  и он,  как и все Епифанцевы был шустр и смышлен.
Его маленькие сапожки мелькали между торговыми рядами и конторкой, стучали по настилу лабаза.  Одетый в аккуратный сюртучок и зеленую рубаху Егорка себе казался взрослым,  разнося купчии , а иногда и подменяя сестрицу за прилавком.  Громким детским голосом он зазывал покупателей,  встав на чурочку за прилавком и смешно хмуря конопатый носик.
Покупатель шел на детский голос , а в потехе,  торгуясь с мальцом , смеясь да и покупал чего-то!
 Дарья возвратившись  из конторки , трепала головенку Егорки и оставляла ему несколько копеек с наторгованного.
Андрей весело окликнул Егорку:
- Егор Афанасьич, а может и мне в торговле  подсобишь?
- А чего дашь? – смешно нахмурил лоб и выпятил нижнюю губу купчик.
- А вот! – вынул из кармана диковинную свистульку в оранжевой глазури Андрейка. Он поднес ее к губам,  и из свистульки  полилось веселое воркование голубки.
- Ух ты! – с восхищением распахнул глаза мальчик,    тотчас забыв о необходимости быть серьезным.
- Соглашайся Егорка! Непременно соглашайся! – рассмеялась Дарья,   растворяясь лучистым  взглядом в кудрях Андрейки.
Еремей хохотнул в бороду и  бережно поставил мальчика  на чурочку,  за прилавок с кувшинами,  при этом чуть коснувшись своей ручищей головы Егорки,
- Уважь, Егор Афанасьевич, зазови покупателя и на наш товар!
Егорка  громко кричал,  зазывая  покупателя, который смеясь и дивясь столь малому  продавцу как-то незаметно для себя покупал, то кружку, то кувшинчик, а  Андрей и Даша смотрели друг на друга любящими взглядами .
Что же видели молодые люди?
Андрей видел перед собой  неземной красоты девушку, с карими глазами и обворожительной улыбкой на белом  лице. Из под платка выбивалась кудряшка  светло-русой челки,  а тугая коса оттягивала голову назад.
Пушистые ресницы и ямочки на щеках приковывали взгляд.
Даша же видела за соседним прилавком стройного молодого парня с копной русых,  вьющихся волос и с пшеничными  усами. Голубые глаза и правильные  мужские черты лица делали работу амура совсем не сложной.
Молодые люди давно уже любили друг друга, пугаясь и наслаждаясь этим нахлынувшим на них чувством.


IV


   Отзвонил колокол к обедне с Кедровской церквы , что видна была с берега.
Товар у наших гончаров заканчивался.
Еремей с удовольствием  ощущал тугой карман сюртука с деньгами,  прикидывая, что прикупить жене да невесткам  с ярмарки.
Чем дальше к окончанию торговли шло время, тем темнее становился взгляд Андрейки,  да и Дашин взор наполнялся грустью.
Увидеться им предстояло теперь только через две недели.
   Егорка, сменивший ушедшую в лабаз сестру начал нервничать, уж больно долго Даша разбирается с товаром:
- Андрейка, присмотри за торговлей,  чей-то сестрица запропастилась, поищу ее! – обратился купчик к молодому гончару.
- Ступай, не волнуйся Егорка, догляжу! – пообещал Андрейка,  с тревогой оборачиваясь.
Сапоги Егорки простучали по дощатому настилу, звякнули кованые замочные петли  на двери.
- Однако и в путь  обратный собираться надобно! – довольно поглаживал бороду Еремей и  переставлял с места на место две последние пузатые крынки.
Андрейка хмуро сметал ладонью с прилавка остатки травы, не весело ему было, молчал, не поднимая глаз.
- Беда! Андрейка! – раздался детский истошный крик сзади .
Из дверей  спотыкаясь, кашляя и размазывая слезы,   выбежал испуганный Егорка. Сзади мальчика, из проема  стелился дым.
   Молнией метнулся молодой гончар к лабазу, распахнул настежь  дверь, и глубоко вдохнув, шагнул  сквозь дым туда, где средь высоких стеллажей с товаром , в темном  углу помещалась конторка.
Дорогу Андрею преградила гора упавших со стеллажей тюков кожи, из под которых раздавался стон девушки.  Горели тюки, занявшиеся от разбившейся при падении керосиновой лампы.
Андрей начал остервенело отбрасывать свалившиеся тюки,  срывающимся голосом  крича,
- Даша! Дашенька!
Дышать становилось все труднее, дым разъедал глаза. Он не понимал сколько прошло времени, наконец показалось плечо и рука девушки. Она  слабо стонала.
Подняв на руки Дашу, и чуть не падая от удушья, Андрейка  шагнул к выходу, в просвет  дыма.
Народ перед лабазом шумел, где-то бренчал колокол  огнеборцев.
- Епифанцев, хозяин едет! – раздалось в толпе.
Уже вереницей  выстроились люди,  передавая ведра с грязной водой из большой пожарной  деревянной бочки,  стоявшей на возвышении поодаль.
Андрейка с Дашей на руках , шатаясь, вышел навстречу начавшим заливать огонь. Сознание его мутилось.
Из подъехавшей повозки выскочил Епифанцев, на ходу потеряв картуз и истошно крича,
- Доченька, доченька!
Купец подбежал к гончару,   бережно, трясущимися руками принял девушку у Андрейки  из рук,  и всхлипывая направился к повозке, к готовым уже помочь ему приказчикам да помощникам.
Девушка слегка приоткрыла глаза, и увидев отца попыталась улыбнуться выпачканным лицом,
- Батюшка, тюки там больно не хорошо на палатях….!
В бороду купца с морщинистых щек скатывались и исчезали слезы,
- Доченька, да полно!  Жива, и - слава богу!  Не поранилась ли где?
Мужчина трогал дочь дрожащей рукой,  нисколько не смущаясь слез.
Рядом всхлипывал,  размазывая по канапушкам сажу Егорка.
   Весь всклокоченный, Еремей топтался и выл возле Андрейки, который обнимал столб и судорожно хватал ртом воздух,
- Сынку, да как же! Ведь сгорел бы враз,  Андейка!
Вскоре огонь был потушен, но толпа еще не расходилась, шумно обсуждая произошедшее,  и возбужденная совместным действом.
Сознание к купеческой дочке окончательно вернулось, Даша  сидела в дрожках,  изредка посматривая в сторону молодого гончара, пришедшего в себя и  умывающегося  водой из единственной, не проданной крынки, из которой лил воду  ему на руки причитающий отец.
   Раздав поручения и подняв с земли картуз, Епифанцев направился к Андрею.  Толпа замерла, справедливо ожидая благодарность.
- Кажется Андреем звать  мастера! – громко, чтобы все слышали , спросил купец.
- Верно, Андреем нарекли родители! – смело смотрел на Епифанцева молодой гончар, вытирая рушником шею и руки.
- Давеча дочку мою из огня вызволил, себя едва не погубив, ничего не пожалею, проси что хочешь! Купеческое слово – кремень!
  Народ ярмарочный, не избалованный историями душевными обступил купца с мастером, и  затаив дыхание ловил каждое слово, чтобы  слегка приукрасив, с важным видом участника,  разнести эту красивую историю по всей округе.
Андрей перехватил испуганный взгляд Даши,  и перекинув рушник через плечо в упор посмотрел на купца:
- А коли кремень, отдай мне свою дочь в жены! А я сватов зашлю через две недели!
Даша вскрикнула чуть слышно! Толпа охнула!
Глаза купца выпучились мгновенной  яростью, лицо побагровело, рот скривился, не в силах выдавить из себя слова:
- Да ты!  Ах ты голь!  Доченьку за тебя,  паршивца!
У Андрейки играли желваки на скулах, взгляд  гончар от купца не отводил:
- Так видно не кремень твое слово Афанасий Семенович, коли народа не стыдясь назад слово купеческое берешь, а паршивцу дозволяешь дочь единственную  из огня выносить!
Толпа зашумела  восхищенная дерзостью гончара и  ожидая продолжения.
Епифанцев справился с яростью , глаза его смотрели на Андрея со злым прищуром:
- Сватов говоришь? А засылай, коли оденешь в знак обручения на палец доченьке  перстень серебряный с небесным камнем!
Толпа обреченно выдохнула!  Чтобы простой гончар в обручение перстень с сапфиром или каким другим драгоценным камнем  подарил!
Бедный Андрейка!
Епифанцев  довольно окинул взглядом обступившую толпу:
- Дочь она у меня единственная, и сватовство должно быть подобающее,  не стыдное!
В бричке плакала Даша.
Народ перед купцом расступался,  осуждающе не поднимая глаз. А ведь могла быть и красивой, история эта!
 В толпе кое-где раздавалось:
- Измельчал купец ныне, и слово его как глина до обжига!
Еремей испуганно подталкивал сына к  повозке:
- Сынку!  Ты что ж удумал то! К купеческой дочке свататься!  Афанасий Семеныч - он же на всю округу первый человек!  Угорел ты у меня, домой надобно скорее, глядишь  молоком матушка и отпоит.

V


   По лесной дороге  неспешно катилась повозка, запряженная парой лошадей. Еремей давно отпустил вожжи,  доверяя лошадям дорогу домой, и громко  рассказывал Андрею забавные истории из гончарной жизни, которые Андрейка слышал уже сотни раз.  Еремей даже смеялся сам себе в некоторых местах, постоянно оборачиваясь к сидящему сзади с опущенной головой Андрею.
   А сердце старого гончара разрывалось на части от горечи и гордости за сына:
- Правильного сына выпестовали мы с матушкой! И ведь не побоялся  правду самому Епифанцеву в глаза сказать!  Не сробел !
Любовь, срубленная на взлете,  всю жизнь ведь саднить сердце сыну будет, не забудется! Тяжело последышу придется!
    Скрипела повозка.
 Благодарные за доверие лошади шли ходко, отмахивались хвостами от назойливых мух, и  предвкушая отдых на берегу речки .


VI


   - Ты бы поел, Сынку! – позвал Еремей Андрейку к приготовленному на кошме ужину.  Давай, садись, кручина-то не больно сытна будет.
Андрей, сидя на берегу речки кормил хлебом из рук слетевшую с елки горлицу:
- Ужинай один, не хочется что-то мне.
Где-то совсем рядом каркнул ворон,  и голубица тут же слетела с руки молодого гончара,  поднявшись на елку, в гнездо.
Из ивовых зарослей , огромный, как грозовая туча вылетел   ворон,  и перелетая с дерева на дерево стал приближаться к гнезду горлицы.
 Обезумевшая птица  закружилась  над разбойником, камнем бросаясь сверху и пытаясь отогнать.  Но что крылья голубя против когтей и  огромного клюва! Ворон был уже совсем рядом от испуганных, враз-притихших птенцов.
  Гончары наши замолчали и тревожно наблюдали за птицей, прикрывая ладонью глаза от заходящего солнца.
- Ах ты бесово отродье! – выругался Андрейка , и подняв с земли большущий камень швырнул в ворона.
- Карр! Карр! – возмутился ворон,  отлетая в сторону. Он сидел на березе поодаль и угрожающе каркал,  рассматривая обидчика то левым, то правым глазом.
- А ить все одно,  разорит гнездо,  вражина! – сокрушенно вздохнул Еремей, направляясь к речке, чтобы помыть глиняные плошки после ужина.
- Не разорит, не дозволю! – выдохнул Андрей, снимая рубаху и перекидывая через голое плечо холщовую сумку из под снеди.
Он стал карабкаться по стволу ели вверх, обламывая сучья и приближаясь к гнезду .  Руки у него были все исцарапаны,  в прилипших  смоляных кусочках еловой коры.
- Да куда ж ты полез, сорвешься, паря! – сокрушенно орал внизу совсем уж растроенный  Еремей.
Поднявшись до развилка елового ствола, туда, где было свито гнездо,  Андрей аккуратно отнял его от дерева  и положил вместе с втянувшими головы птенцами в сумку.
  Спускался гончар осторожно и медленно.
 От переживаний у старого гончара  заныло в грудине.
- Сведешь ты сынку до сроку в могилу отца! – со стоном выговаривал отец,  снимая сумку с птенцами с плеча сына.
- Да полно те батюшка хорониться, покрутим еще крынки! – вытирал о траву смоляные руки повеселевший Андрей.
Он аккуратно вынул гнездо с птенцами из сумки и положил его на траву - на дно повозки, прикрыв от заходящего солнца купленными на ярмарке новыми корзинами. Постоял, осматривая лес в поисках горлицы, а увидав ее,  довольно бросил отцу:
- Ужинать-то осталось чем? Что-то я оголодал!
Не прошло и получаса, как горлица уже сидела на корзине, подле гнезда, воркуя и все еще тревожно осматриваясь.
На речку спустилась  ночь.
Луна , осторожно поднявшаяся из-за леса посеребрила журчащий перекат и поднималась выше, стараясь заглянуть в лица спящих гончаров.
На дне повозки,  укрытые теплым пухом голубицы спали в гнезде птенцы,.
Открытые глаза птицы при луне светились волшебным блеском.
Андрей, ворочаясь под кошмой в повозке,  все никак не мог заснуть.
Он приподнял голову,  и заметив блеск птичьих глаз, тихонько бросил ей:
- Спи! Голуба!

VII

   Всю оставшуюся дорогу до села голубица летела следом за гончарами, перелетая с дерева на дерево и лишь изредка опасливо спускаясь на повозку с целым пучком кузнечиков и мошек в клюве. Она спешно кормила детей и вновь улетала за пропитанием.
  Уже в Урбе мужчин встречали семьи старших братьев и невысокая, с печальным лицом  матушка.
 Она все заглядывала в глаза младшему сыну, чувствуя что-то нерадостное в поведении гончаров, и все гладила и гладила по спине Андрейку, не обращая внимания на шумных невесток, разбирающих привезенные с ярмарки подарки.
- Не зашибите вы гостей  то! – ворчал на невесток Андрей и аккуратно вынимал из повозки гнездо с птенцами, укладывая его в корзину. Он смерил взглядом  высоченную ветлу, стоящую у дома, думая  поднять на нее желторотых  новоселов.
Еремей не стал ворчать на сына за нераспряженых лошадей.
- Голубица волнуется, на чужбину прилетела, надобно заселить сердешную! – думал он, сам распрягая повозку.
Вот уже к ветле приставлена лестница,  и Андрей под смех старших братьев полез с корзиной на дерево. Высоко в развилке ствола , в самой гуще листвы, он положил гнездо и привязал пеньковой бичевой торчащие из гнезда веточки к стволу ветлы. Птенцы молчали.
На земле стал озираться по сторонам в поисках голубя.
- Да вона твоя голуба, на крыше вся в расстройстве! – с теплом в голосе,  и не поднимая глаз пробурчал Еремей.
На крыше соседнего дома обеспокоенно сновала горлица, не понимая,  куда подевалось гнездо с детьми.
   День угасал.
Солнце  опустилось за лес, забрав с собой зной, и наполнив деревенский воздух прохладой и ароматом  цветущей черемухи.
Повозка была разобрана.  Лошади паслись на лугу,  позади большого дома Гордеевых, с хрустом срывая губами сочную траву.
Андрей присел на скамью под ветлой, погруженный в невеселые мысли.
Где-то высоко в листве запищали птенцы,  и тут же раздалось успокаивающее  воркование горлицы.
- Ну вот и угнездилась, голуба! – вздохнув,  подумал молодой гончар.

 VIII

   Еремей утром, выгоняя скотину на пастбище рассказал жене о произошедшем на ярмарке:
- Ты уж Андрейку сама не расспрашивай ни о чем,  врачевать время будет.
- Да за что же сыночке такое испытание! – шептала,  мелко крестясь матушка.
- Ничего Мать! Как-то оно образуется! – чуть коснулся плеча жены  своей ручищей скупой на нежность Еремей.
   Лето в Урбе , короткое и яркое не давало времени на долгие горькие размышления.
Помимо гончарных дел надобно  было и о дровах, полях,  покосах побеспокоиться. 
Гордеевы с восходом солнца уже принимались за дело. Крестьянская работа делалась размеренно, в строгом, годами установленном  порядке .
Чем бы Андрей не занимался  всюду перед глазами стояла  Даша .
Понимал молодой гончар, что не быть им вместе, но сердце не слушалось приказов и мудрых советов - вновь возвращая мысли парня к любимой.  Андрей работал много и  надрывно,  стараясь отогнать  невеселые думы .
Вечерами, уставший и натруженный дневной работой, он садился под ветлу и смотрел на заходящее за лес солнце.
Иногда на плечо ему спускалась горлица, не больно цепляясь коготками  за плечо сквозь льняную рубаху. Она  касалась своим теплым крылом  щеки гончара и старалась заглянуть ему в глаза.
- Вот тебе, голуба! – протягивал ладонь с кусочками хлеба Андрей.
Голубица клевала хлеб, воркуя о чем-то своем, птичьем  сидя на плече, и как будто слушала печальные слова Андрея:
- Да где ж я возьму  перстень с небесным камнем? Я и не видал такой никогда!  А товар уже готов, и  через неделю в Кедровку ехать надобно.
Как я Даше в глаза взгляну-то!
  Гончар со стоном вздыхал!
Еремей тоже думал о предстоящей ярмарке.
-  Предстать перед народом  как будто ничего не произошло? – задавал  он вопрос  сам себе .
- А чего стыдиться то нам!  Того что спас человека сын мой?  Разве стыдное это дело! – тут же сам себя успокаивал старший Гордеев.
- А то, что не ровня  мы - так это Епифанцев словами своими как кнутом на спине высек. Прилюдно, перед всем торжищем.
Еремей наблюдал украдкой за сыном и понимал его злость к работе.
- Ничего, сынку!  Правда на нашей стороне, и стыд пусть купцу глаза опускает – думал про себя Еремей


IX

Две недели пролетели быстро, в  работе по хозяйству да в гончарной мастерской.
Кувшины, крынки да плошки накануне отъезда  были  уложены в ящики и  травой подвяленой  перемежованы.
Все было готово к отъезду на торжище.
   Вечером перед отъездом Андрей  как обычно присел на скамью под ветлой.
В листве ворковали птенцы. Они уже подросли,  и писк их сменился тонким голубиным воркованием. 
Почему-то  не было горлицы.
- Должно быть по делам своим птичьим  отлучилась, не проводит меня! –невесело думал Андрей.
Солнце опустилось за кромку елового леса,  с поклоном уступив время вечерней прохладе. За домом, низко над  широким лугом залетали бесшумные совы.
Молодой гончар уже собрался уходить, как в листве раздалось знакомое воркование голубицы.
- Спасибо тебе, голуба за проводы! – с улыбкой прошептал Андрей, бросив взор в гущу листвы.
Голубица села на плечо Андрея и в его протянутую с хлебом ладошку что-то бросила из клюва.
- Ты и меня кормишь! - улыбнулся Андрей,   раскрывая ладонь.
Среди кусочков хлеба на ладони лежал перстень с искрящимся в последних дневных лучах , невероятной красоты голубым камнем!
Гончар смотрел на перстень не в силах оторвать взгляд и не мог поверить, что происходящее – на яву!
Наконец гончар оторвал взгляд от перстня и медленно поднял широко-распахнутые  глаза на птицу:
- Это же то самое кольцо с небесным камнем?! – пересохшими губами прошептал он.
- Угу! – проворковала голубица, заглянув в глаза человеку, и тут же вспорхнула, растворившись в листве ветлы.

X

  Всю дорогу на следующий  день Еремей посматривал на сына,  опасаясь неловким словом обидеть его перед предстоящим торжищем.
- Как же сын на девушку взглянет, нелегко ему будет! – думал Старший Гордеев.
Ночевали как и ранее, на берегу реки.
Так же искрился лунным серебром перекат, так же фыркали лошади, только писка птенцов не было слышно.
Сон к Андрею не шел, уступивший место невероятному волнению.
Андрей достал перстень и стал его рассматривать.
Тонкой работы серебряная оправа, голубой как полуденное небо осенью сверкающий гранями камень был величиной с большой кедровый орех. Сапфир  сверкнул переливами, и Андрей увидел в его блеске голубя!
- Голуба! – прошептал  юноша, сжимая перстень в ладони.
Спал этой ночью молодой гончар крепко и спокойно.
    Ярмарка так же шумела и жила своей разбитной и яркой жизнью.
Повозка гончаров направилась к знакомой коновязи, и Гордеевы здоровались и приветствовали знакомых как и ранее, только что – то виновато-обреченное было во взглядах торговцев и мастеровых, кидаемых во-след,  да изредка за спиной слышался шепот с упоминанием Епифанцева.
   Даша еще издали заметила повозку гончаров и с тревогой бросала взгляд в их сторону.
- Здравствуйте Дарья Афанасьевна!  - спокойно и с нежностью в голосе , глядя прямо в глаза девушке  громко поздоровался Андрей.
Еремей,  привязав лошадей,  расплачивался с приказчиком и беспокойно оборачиваясь посматривал на сына.
 Надобно сказать, что на молодых людей смотрели многие на том торжище, потому как история с перстнем за прошедшее время стала достоянием всей округи  славу добрую Андрею добавив, а купца презрением наделив.
- Здравствуй, Андрей Еремеич! – во все  глаза  смотрела на юношу девушка.
В ее глазах была и мольба и благодарность и любовь!
- Давеча  беда чуть не приключилась, поклон и  признательность Вам Андрей Еремеич!  Кабы не Вы – погибнуть бы мне! – смотрела во все свои карие глаза на юношу Даша.
- А на батюшку за кольцо не серчайте, больно испугался он за меня, да и наговорил в сердцах! – сложив руки как в молитве и утопая в синеве глаз Андрея,  негромко проговорила Даша.
Торжище  внимало каждому слову молодых,  отвернувшись , старательно изображая безучастность и с восторгом предвкушая продолжение истории.
Молодой гончар  выслушал купеческую дочь, волнуясь, сжимая в руках картуз и понимая, что все слышат его громко сказал:
- Дело у меня до батюшки Вашего есть, как продадим товар поговорить надобно!
Лицо Даши стало пунцовым , руки теребили края платка.
- Егорка  сообщит батюшке, после обедни даст бог и подъедет! – тихо сказала девушка,  потупив взор.
Легкий вздох прошел по рядам, история продолжалась!
  Все хотели взглянуть на гончара, чтобы потом, почти не привирая, рассказывать эту историю от лица участника.  Народ толпился у прилавка Гордеевых , долго не споря о цене,  покупая посуду  быстро, и расплачиваясь щедро!
  Даша уже справилась с волнением  ведя торговлю,   и лишь изредка бросала  взгляды на младшего Гордеева. Щеки ее раскраснелись, сердце рвалось из груди от отчаяния.
Еремей, не понимал происходящее, был рассеян и торговался как-то вяло.
- А как приедет Епифанцев, что скажет сынку ему, так чтобы не уронить  чести то ? - размышлял старый гончар совсем не радуясь быстрой торговле.
То, что не видать в невестках купеческую дочь , ему было понятно как божий день.
Отзвонил на Кедровской церкви колокол к обедне, товар у Гордеевых был весь продан.
Люд ярмарочный вдалеке заволновался и по толпе прокатилось:
- Епифанцев едет!
Даша метнула испуганный взгляд на Андрея! Глаза их встретились!
- Не беспокойся, все будет хорошо! – говорили глаза юноши.
К торговым рядам подкатила бричка, из которой молодцевато спрыгнул в пыль  купец. Он смерил взглядом ряды, и предвкушая  удовольствие от прилюдного унижения молодого паршивца направился к прилавкам гончаров.
Народ , как одно живое большое существо зашевелился ,  стал  стекаться к рядам,  ожидая нескучное  действо.
- Остановившись в трех шагах от Андрейки так, чтобы всем было видно, и весело окинув взглядом толпу , Епифанцев громко бросил юноше:
- Передали, что поговорить хотел гончар со мной! Что ж, говори!
Свататься я вижу, ты уже передумал!
Андрей смотрел на Епифанцева спокойно , не опуская глаз , его голос зазвенел как струна:
- Давеча слово купеческое нарушено было, ну да пусть на совести нарушителя   это и останется!
-  Дарья Афанасьевна, извольте подойти  ко мне! – спокойно и громко выговорил Андрей.
Даша испугано шагнула к Андрею, но голос отца остановил ее:
- Стой Дарья! Не пристало еще купеческой дочери повиноваться горшечнику!
- Батюшка, ты же сам на разговор приехал, а слово вымолвить не даешь! – упрямо взглянула на купца дочь!
- Вся в отца, упрямая! – прокатилось по толпе.
Даша быстро шагнула к юноше и встала рядом.
- Перед господом богом, перед честным народом, я – гончар Андрей Гордеев, Еремея Гордеева сын  прошу дочь Вашу – Дарью в жены, а в знак обручения и по требованию Вашему одеваю ей на палец кольцо серебряное с камнем небесным!
 С этими словами Андрей взял руку Даши за запястье и одел ей на палец перстень с сапфиром, приподняв руку девушки высоко над головой.
Народ охнул, никогда доселе  камня небесного не видавший.
А перстень искрился гранями,  действо в волшебное превращая.
Столь стремительно было произошедшее, что ни купец, ни Даша  даже охнуть не успели!
 Даша испугано смотрела то на Андрея, то на отца, готовая разрыдаться от нахлынувших чувств.
- Да ты! Да я! – не мог выдавить из себя речь Епифанцев и затравленно  озирался вокруг, как будто прося помощи.
- Ну что, Афанасий Семеныч, ужели и теперь слово купеческое на посмешище пустишь? – с вызовом смотрел ему в глаза молодой гончар.
- А согласна ли дочь моя за голодранца замуж пойти! –  просиял находкой купец, с победной гримасой окидывая толпу взглядом.
- Согласна,  батюшка! – как гром прозвучало для купца.
Даша смотрела на отца   спокойно,  без страха.
Торжище охнуло!
Все это время Еремей стоял рядом с сыном и ничего не понимая вертел головой, готовый к унижению и сраму. То, что произошло, совсем не укладывалось под его новый картуз и отпечатывалось на лице гримасой, готового заплакать человека.
Только заплакал купец!
От бессилия и обиды, что не по его воле, воле купца Афанасия Епифанцева все складывается. 
Зарычал, завыл,   потеряв самообладание, топчась в пыли  и ища в обступившем его торжище поддержки.  Лицо его скривилось некрасиво, слезы катились и  исчезали в бороде.
   Зашумел восторженно люд ярмарочный и в благодарность за историю красивую на глазах их произошедшую,  да и просто от радости за юную пару.
- Совет да любовь молодым ! – раздавалось в толпе.
Все хотели поздравить Андрея и Дашу,  за руки их трогали  и кланялись, стремясь сказать добрые слова  напутствия, и не замечая купца, растерянно стоявшего  поодаль.
- А зять то у тебя больно хорош будет, всем на зависть! – тронул кто-то за плечо Епифанцева.  Купец   обернулся, не понимая  с чем его поздравляют.
Семенов Иван Никодимыч, торговец  скобяным товаром, средней руки купец, улыбался широко и норовил  ему пожать руку.
- А то,  что небогат, так пошто  то – беда?!
- смел, ухватист, глаз красоту видит , а рука ее творит! 
- Такому любое дело поручи – не спортит, преумножит, да красотой наделит! 
- И внуки то , Афанасий Семеныч, уж больно хороши у тебя будут, помяни мое  слово!
Семенов тряс руку  искренне щерясь и  хлопая другой рукой по плечу растерявшегося Епифанцева.
- Так плохого товару отродясь  у Епифанцевых и не было! – шмыгнул носом и  тут же приосанился Афанасий Семенович.
 Он как-то сразу успокоился, обмяк и смотрел уже на Андрея обычным  оценивающим взглядом купца,  товар недурной прикупившего.
- А что! Прав Никодимыч!
 Парень –то действительно хорош!
Меня, волка старого не испугался, стало быть  дочь мою любит.
А где любовь, там и ладу быть!
Молва опять же недурная о нем идет.
А то-что беден! Так вона - сыновья купеческие сплошь моты да пьянчуги . А этот хваток и не ленив.
Такому и дело свое передать можно без опаски.
Да и с внуками погулькаться  хочется – размышлял купец, пытаясь пробраться к молодым сквозь толпу.
- Батюшка! – заметив отца, шагнула ему навстечу Даша.
Андрей настороженно смотрел на Епифанцева.
Купец оценивающе окинул взглядом молодого гончара , но уже другим взглядом, взглядом собственника:
- А с чего ты парень решил, что слово Епифанцева нарушено будет? – громко, давно уже справившись с собой сказал он, обращаясь больше к толпе.
Торжище благодарно притихло.
- Ты дочь из огня вызволил,  руки ее у родителя попросил, требование сватовства нестыдного выполнил!
- Коли так, то слово мое будет такое !
- Благословляю , с одним условием!
Толпа  возмущенно зашумела заколыхавшись.
- Условие одно! Любить и беречь ее будешь как самое ценное, что есть у тебя!
- Да как же не любить голубу мою ! – тихо сказал гончар  утопая синевой в омуте карих глаз.
- Обещаю любить и беречь  дочь Вашу,  пока  сердце бьется!
- А-А-А! – взорвалось восторженным ревом торжище!
Высоко в небе пролетала над ярмаркой стая диких голубей – горлиц.

XI


    Стояли трескучие сибирские морозы.
В большом  селе Урба  топили печи да пекли пироги к рождеству.
Недавно выстроенная церковь возвышалась на пригорке, приглядывая зорко за нравами и порядком  в рабочем селе.
Жизнь, в селе бурлила и кипела.
Дымил на окраине  печами  фарфоровый заводик, вот уже несколько лет как начавший выпускать посуду из глин белых,  копаемых совсем недалече  от села.
 Здание школы, с большими светлыми окнами, где обучалась вся малолетняя  округа,   радовало глаз свежерублеными стенами.
 Народ в селе что посмекалистей и рукастей трудился на заводе, изготавливая посуду фарфоровую на всю округу, и за Урал.
Мастеровые, что на Гордеевском заводе трудились,  жалованье немалое получали, позволяющее дома большие ставить да детишек обучать.
Обучением детей в селе  супруга заводчика занималась, Дарья Афанасьевна.
Скорая на ногу, лицом пригожая да умом светлая, она любила детишек, которые отвечали  ей взаимностью.
Народ к ней с любой бедой шел, и никогда отказа в помощи не слышал.
Любили ее в селе, при встрече в пояс кланялись,  и  здоровья всему семейству желали.
А семейство Гордеевых большущее было!
Пятеро сыновей да три дочки  радовали родителей своим шумом да проказами малыми.
За детьми Гордеевскими досматривал дедушка – Еремей.
 Уже старенький, с седой бородой,  он не зло ругался на шаловливых внуков и внучек, называя внуков соколиками, а внучек – голубами.
По воскресным дням из Кедровки приезжал второй дедушка – Афанасий.
Когда-то купец с большим оборотом, Афанасий Семенович отошел от дел, передав все младшему сыну – Егору.
Егор был смышлен и прижимист,  как и отец, дело ведя надежно и с умом.
Внуков своих Афанасий Семенович очень любил,  дозволяя им вытворять со своей бородой  все,  что им вздумается, даже говаривали в косы заплетать.
Зимними вечерами все семейство  собиралось в большой Гордеевской гостиной.
Дарья Афанасьевна  читала  детям сказки  , а дедушки Афанасий и Еремей играли в карты у печи в дурня,  и тоненько хихикали,  когда ставили щелчки желтым ногтем в проигравшую лысину.
Жену свою Андрей Еремеевич называл не иначе как – голуба.
Каждую весну на березах вокруг большого дома Гордеевых вили гнезда дикие голуби – горлицы.
Супруги Гордеевы любили сидеть под березами на закате и слушать писк птенцов. Опускалось за лес солнце, последним лучом брызнув отблесками  в гранях небесного камня, что украшал руку Дарьи Афанасьевны.



25.01.2018г.