Дэв

В лучах рассветного солнца заискрились снега далекой вершины Альборз. Птицы весело перекликались в лозняке на берегу быстрой горной речки и в кронах чинар. Заратустра перебирал четки, вспоминая слова утренних молитв вышнему властителю Ахурамазде.

Неожиданно тень мелькнула пред склоненными очами пророка. Заратустра машинально поднял голову. «Опять нечистый!» - пронеслось в его голове. И точно: напротив, шагах в двадцати, на белом плоском камне примостился черный Дэв. Черное на белом. Заратустра вначале бегло прочел охранительную молитву. Но Дэв лишь ухмылялся в ответ. Ту же молитву вновь – уже проникновенно, с чувством, из самых недр сердца своего извлек пророк. А Дэв не сходил с места и все ухмылялся лукаво. Заратустра зло сплюнул на землю. Дэв злорадно воскликнул:

- А ведь сам учил: не оскверняй священных стихий!

- Опять будешь искушать меня, как тогда, в каменистой пустыне Табаристана?

- Зачем? Мне просто интересно побеседовать с тобой, поспорить…

Черный скорпион, семеня ножками, выбежал из-за обломка серой скалы, вздыбил ядовитый хвост. Заратустра, прицелившись, ударил посохом и острым концом его пригвоздил богомерзкую тварь к земле: «Нечистую храфстру следует истреблять!»

Дэв, заслышав эти слова, разинул клыкастую пасть:

-  За что ж  ты его? Разве он ужалил тебя?

- Уничтожай храфстру, - упрямо повторял Заратустра. – Почитай и береги благородных созданий: пса, верного стража и защитника человека, и речную выдру.

- Ага, скорпион тебе не мил. Но выдру-то за что возлюбил? «Не трожь, не обижай, почитай», - передразнил Дэв пророка. – А, между прочим, у нее замечательный мех.

- Лучше с тебя шкуру спустить, - произнес Заратустра, и вновь стал теребить четки.

Дэв промолчал. Глупо демону обижаться на праведника. Лучше еще подразнить его.

 - Избегай дурных деяний, дурных слов и дурных помыслов, - бормотал меж тем пророк.

- Это как же? – Дэв даже привстал. Темная душа его взвеселилась. – Ты можешь не совершить ни единого дурного поступка, воздерживаться от брани и злословия. Но мысли? Разве можешь ты, человек, избежать шальных мыслей? Если вдруг в мозгу твоем возникнет острое желание отомстить недругу, подстеречь и убить его? Ты, конечно, будешь гнать дурную мысль, о, праведный муж. Но она будет появляться еще и еще раз, настойчиво и неотступно. Или если прекрасная женщина разожжет в твоей душе лукавый огонек греховного вожделения? О, ты поборешь и это нечестивое желание. И еще тысячи недостойных помыслов одолеешь силою внутренней молитвы. Но они были, эти нечестивые помыслы! И если на весах справедливого Рашну таких мыслишек окажется уж слишком много? Что тогда? Раскинутый пред тобою мост Чинвад внезапно сузится до ширины лезвия меча. И поранит пяту твою, и вскрикнешь ты, и, не удержавшись, полетишь вниз – прямиком в мои владения. А я уж приму тебя! – Дэв захихикал.

- Отец всего сущего Ахурамазда рассудит, в каком из миров надлежит по смерти пребывать мне. А твое место раз и навсегда предопределено, - адова бездна! – сурово произнес Заратустра. – Царствуй в своем смрадном аду и не смей искушать праведных!

- Однако же я, когда захочу, могу посещать земные пределы и искушать подобных тебе.

Заратустра продолжил свою речь, обращенную уже не к Дэву, а в глубь души своей. В ту чудесную книгу, что всякий миг читает вышний Ахурамазда, не пропуская ни единого слова из сказанного или промысленного человеком. «Первый из смертных грехов, - рек Заратустра, -  есть грязное мужеложство. Второй великий  грех – снисходительное отношение к мужеложцам. И третий грех нетерпимый – убийство праведника». Хотя пророк и говорил вполголоса, Дэв прекрасно слышал все сказанное.

- Вот как ты запел! – злорадно воскликнул бес. – Любить, пускай и греховной любовью, много хуже, чем убить человека! Вот так-то благосклонен и милосерден ты к ближним, Заратустра! Да, мне и самому омерзительны те, кто хоть однажды возляжет с мужчиной как с женщиной. Люблю грех естественный, и презираю противоестественный. Но послушай, Заратустра: коли двое грешников нежно и страстно возлюбили друг друга, и сошлись по обоюдному согласию,  разве справедливо ввергать их в мое царство? А если они более не совершили никаких грехов: не бесчестили дев, не совращали замужних жен, не убивали, не крали даров из храма, не лгали – и еще тысячу «не». Если у них Любовь?!

Заратустра смахнул со лба назойливую муху. Казалось, что он отмахнулся от патетической речи Дэва. «Пусть Ахурамазда скажет, прав ли я», - опять пробормотал он.

Дэв услышал и хотел снова уязвить праведника. Но воздержался: что-то он молвит далее?

Заратустра меж тем перешел к новой молитве: «И придет срок, и родит непорочная Дева Спасителя мира. Он явится во время оно, когда умножатся в мире грехи».

-  Ух ты, ну и сказку придумал! – присвистнул Дэв. – Любопытно: а как же зачнется этот твой ожидаемый Спаситель во чреве Девы? Расскажи в подробностях, не смущайся.

- Пречистая Дева войдет в священное озеро, в водах которого растворено семя Пророка…

- Это твое что ли? Значится, мудрый Заратустра скинет свои белоснежные одежды, залезет в воду и станет там рукоблудничать? А через тыщу или сколько там лет девчонка решит искупаться. И будет беременна от древнего семени! Да ты не пророк, ты сказочник!

Гневом сверкнули глаза Заратустры. Он нашарил на земле камень – и швырнул его в Дэва.

Пораженный камнем, тот взвизгнул и затрусил прочь как побитый пес: «Что? Коли нет аргументов, в ход пускаем камни?! Хорош же ты, благочестивый Заратустра! Сказки сказываешь, огню кланяешься. «Святая стихия!» Сунь в «святое» пламя палец – и какие тогда «благие» слова исторгнут твои уста? Имя твое прогремит весенней грозою, пронесется метеором по небосводу и забудется в мире людей. Меня же будут помнить».

С тем Дэв и исчез. Имя Заратустры гремело в веках, но на смену его огненному учению пришли новые веры. Заповеди пророка забывались или искажались, по неведению или умышленно. Один европейский умник приписал ему речи, которых пророк никогда не говорил. Лукавого Дэва же прекрасно помнили под именем Диавола. Святые отцы  любили рассказывать, как попирает его стопа Спасителя, рожденного великой Девой.