Карающая десница

                1.

Терентий Головин разрубил очередное полешко – лихо, весело, со всего размаху богатырской руки. Так, бывало, рассекал саблей высокомерного, заносчивого ляха,  злобного и яростного крымца да и своего русского мятежника. Удар – и надвое раскололся супостат, от плеча до седла. Да, немало намахался сабелькой за свою сорокапятилетнюю жизнь бывалый вояка. И сам рубил, и его не раз доставала вражья сталь, свидетельством чему – шрамы и рубцы на теле. Дважды задевали его пули, ляшская и своя, русская, застревала в правом предплечье татарская стрела. Однако ж выжил. После того, как ополчение Минина и Пожарского очистило от иноземцев и русских изменников Первопрестольную, вернулся Терентий в родные места. Не узнал боец родного села – пока бил он в Москве ляхов, нагрянула в село разбойная шайка – пожгла, пограбила, порубила. Полегла под саблями, бердышами и пулями родня Головина, избу, уходя, разбойники подпалили. Пришел Терентий на пепелище, погоревал над могилками убитых братьев (отец и мать умерли еще раньше – моровое поветрие унесло), да и подался на Онегу. Пришел не с пустыми руками – помимо верной сабли у бедра да плотницкого инструмента в заплечной котомке привез с собой семь штук пищалей, отбитых у литовских людей под Москвою. Так и вез конек резвый телегу с трофеями. Думал поначалу продать их кому-либо или вовсе выбросить в придорожную канаву, однако воспротивилась душа, не поднялась рука. Все ж таки зримое доказательство воинской доблести и славы, жаль расставаться-то.

Поселился Терентий верстах в трех от села Порожского: расчистил поляну в лесу, срубил избушку. Недолго жил он один: в скорости прибрел на заимку помор Василий Шестаков, покалеченный на промыслах зверобой. Любил в молодости Василий покуражиться – например, прокатиться на спине тюленя-лысуна. Скользит зверь по льду, спина его тоже скользкая, как льдина, а на ней восседает Васька с гарпуном-кутилом в руке и весело гогочет. Дохохотался мужичок: съехал со спины зверя, а тот изловчился да и впился стальными челюстями ему в ногу, с тех пор ходит, приволакивая изувеченную зверем конечность. Жил себе в Порожском, до той поры, покуда в первую майскую грозу огненная стрела не поразила дом на высоком пригорке. Вспыхнула изба посреди ночи, проснулся парень от невыносимой жары и запаха гари, в чем был, заковылял к выходу из жилища. Только выбрался из охваченного огнем дома – тут и крыша обрушилась и погребла под собой небогатое имущество Василия. Разбуженные односельчане бросились тушить избу – да поздно: пока за водой бегали, выгорело все дотла. Остаток ночи скоротал бедолага у деда Евлампия Сигина. Утром, оглядев место бывшего жилища, отправился в лес – искать древесину для постройки новой избы. Забрел глубоко в заросли ельника – и наткнулся на обиталище Головина. Узнав про его беду, предложил Терентий одинокому калеке-зверобою поселиться в его просторной избе. Тот подумал и согласился.

Вместе охотились, ловили рыбу на таежных озерах, вместе собирали грибы и ягоды, обихаживали серого с белым пятном во лбу коня Ястребка. За лето изба обросла всевозможными хозяйственными постройками. В село Порожское Терентий и Василий наведывались редко, и ходила о них молва как людях нелюдимых, угрюмых, обиженных за свои несчастья на весь белый свет. «Живут, будто монахи в скиту», - говаривали жонки.

Впрочем, если Василия больше жалели, то Терентия уважали и даже прозвище ему дали «Голова»: мужик и вправду головастый, толковый. Правда, скупой на слова, но ежели хорошенько разговорить его, то – заслушаешься: любил Головин рассказывать о былых сражениях, походах, осадах, в которых довелось ему принимать участие. Порожские ребятишки, бывало, заслушивались его рассказами о защите Троице-Сергиевой лавры, сражениях с иноземцами под Москвой, славных походах, яростных сечах и отчаянных рубках, в которых довелось принимать участие Терентию.

Р-раз! – и еще одно поленце было расколото ударом головинского топорика – будто рубанул секирой зазевавшегося вражьего пехотинца. Снова замахнулся Терентий – и вдруг услышал за спиной женский голос:

- Голова, эй, Голова! Головушку-то поверни…

Терентий с размаху всадил топор в чурбачок, отер рукавом пот со лба. Не оборачиваясь, процедил сквозь зубы:

- Меня, между прочим. Терентием звать. Аль забыла уже? 

- Как тут не забыть. В селе бываешь единожды за всю седмицу. Уж и лицо твое запамятовали, как выглядит.

- На, полюбуйся, - проворчал Терентий и нехотя повернул голову. Не любил он, когда его вот так неожиданно отрывали от хозяйских забот. Перед ним стояла Алена Кумбышева, вдова помора, погибшего лет пять назад во льдах  Студеного моря. Простое круглое лицо в обрамлении выцветшего платочка, глаза цвета поморского неба – серые, печальные, пасмурные, запыленный и осыпанный еловыми иголками сарафан.

- Зачем пожаловала, Алена? Если просто языком почесать, то извини - работаю я. Проходи в избу, поболтай о том, о сем с Василием Шестаковым, а я погодя подойду.

- Как байки сказывать, бранными делами хвастать перед мальчишками, так у тебя речь, словно бражка, так и льется. А как о деле неотложном говорить, так у тебя рот на замке.

- Ну и о чем ты собралась тут кудахтать? – Терентий был раздражен: надо дрова заготавливать на зиму, осень уж на дворе, а она с разговорами пристает. – Неужто не с кем в селе поговорить?

- Пока ты тут бобылем живешь, как барсук в норе, в селе беда приключиться может, - выдохнула Алена.

Заглянул ей в глаза Терентий – и сразу смекнул: не лясы поточить пришла вдовушка, а поведать о наболевшем, о том, что тревожит не только ее, а всех жителей села.

- Ты присядь вон на тот пенек, - указал Терентий рукой, не выпуская топора. – Небось устала с дороги?

- Да нет, лес это мне с детства привычен, - вдова тяжело опустилась на пенек. Весь в зарубках, разгладила полы сарафана на коленях. – Беда грядет, Терентий, - голос ее неожиданно изменился, стал жалобным и просящим. Нет, неспроста явилась…

- Что за беда? – обеспокоенный Терентий подошел ближе. Метнул топор в сторону – лезвие впилось в лежащее неподалеку поленце. – Ты говори, я слушаю тебя…

Светло-серые глаза Алены потемнели, стали похожи уже не на осеннее небо, как сейчас, а на Белое море в ненастный день. Тяжко вздохнула вдова и начала:
- Пока ты здесь в лесу скитничаешь, будто монах какой, в округе разбойничья шайка объявилась. Деда Кузьму Вандышева в прошлую седмицу убили. Конь из лесу прискакал, расседланный. Родня-то, невестка и внуки, отправились на поиски. Часа через два наши его: мертвый лежит, в груди рана, босой – сапоги сняли, голова разбита, в крови вся – видать, мучили перед кончиной старика. Жалко дедушку – здоровый был еще, крепкий, что сосна корабельная, богатырь! Каково сыновьям-то будет, когда с промыслов придут и узнают, что отец их смерть от злодейской руки принял! Внучата рыдают…

- Постой-ка, постой, – поднял руку Головин. – Почему ты думаешь, что тут целая шайка  разбойничья завелась? Может, один какой лихой человек проходил, да и не в добрый час попался ему дедушка Кузьма на глаза? Много нынче таких по дорогам шляется.

Глаза вдовы приобрели свинцовый оттенок, будто тучи в непогоду: словно дождевая капля выступила в уголке глаза слеза. Снова бросила она упрек Терентию:

- Ты когда в последний раз-то село навестил?

- Ну…дней десять тому…, - Головин почесал свисающие на лоб спутанные лохмы светло-русых волос. – Вот как раз на той седмице и заглянул на огонек к старичку Евлампию.

- Так вот как раз на следующий день после того, как ты в избу Сигиных заглянул, деда Кузьму под елкой убитого нашли. А еще через два дня к нам шайка эта мерзкая наведалась. Все на конях, одеты кто во что горазд: черкасы чубатые, русские казаки в шапках набекрень, пройдохи какие-то – вот из тех, что шляются, просятся на постой и крадут, где что плохо припрятано. Есть там и пара наших земляков, поморов, глаза бы мои не смотрели на таких. Кто в кафтанах дорогих, кто в заморских камзолах, сапогах со шпорами, у иных в ушах кольца золотые звякают, сабли, секиры, пищали у всех. А за главного у них литвин пан Закревский, сущий негодяй! Заявились поутру в село и потребовали, чтоб мы их угостили, да коней ихних накормили. Сам это пан по селу ходит, саблей машет, всех стращает. Вина требует, еды всякой. В избе у Лочехиных решили остановиться. Жонку с четырьмя детьми прочь из дому прогнали, потом ее обратно позвали, чтоб за столом прислуживала. Как перепились «гости дорогие», приставать к Наталье начали, еле отбилась, у соседей спряталась. До утра на сеновале сидела, ни жива ни мертва, детей у Сигиных в подполе спрятали. Наутро ушли окаянные, пообещали опять вернуться. Ну не ироды ли есть: посуду спьяну перебили, в избе нагадили, телка зарезали.

- И что же дальше? – помрачневший Терентий пристально глядел в лицо вдовы.

- А дальше что? Три дня назад заявились опять. Сколько птицы побили, скотины порезали…У Сигиных решили столоваться. Хозяев – в сарай, сами до полуночи кутили, весь запас бражки вылакали, проклятые. А утром, уходя, у многих коней с собой увели. А кто противился тому, тем пищалями грозили. Пан говорит: мы старика вашего в лесу порешили, за то, что  не хотел обуткой с нашим человеком поделиться и с другими впредь так же поступать будем. Спасу нет от них, чертова отродья! – Алена ударила кулаком по колену, всхлипнула. – Вот и нашего конька угнали. Как мы теперь с Митькой за дровами?

- Решила со мной своим горем поделиться? – участливо спросил Терентий. – И за ради этого в лес отправилась. А ну как шайка сейчас по лесу рыщет…

- Нет, они вверх по Онеге гулять отправились. Обещали в пятницу вернуться.

- В пятницу? Это ж послезавтра… - Терентий снова затеребил лохмы, свисающие на лоб.

- Зачем  к тебе пришла? – в голосе вдовы сквозило отчаянье. – Затем, что ты на всю округу один воинскому ремеслу обучен, против ляхов бился, из Москвы супостатов прочь гнал.

- И что с того? – удивился Терентий. – Отвоевал я свое, хочу тихо-мирно пожить в глуши.

- Защити нас! – воскликнула Алена, встала во весь рост, сжав кулаки. – Только ты один и можешь. Некому более: мужики наши все в море на промыслы ушли, нескоро вернутся. А у тебя пищали есть, сабля.

Терентий присвистнул в изумлении:

- Ты что ж думаешь, я один из семи пищалей разбойников разить буду? Семь десниц у меня что ли? У жука лап и того меньше! Один в поле не воин, Алена. Ну, убью я одного, двух, даже трех, а остальные меня саблями посекут. Какой вам толк от меня?

- Ну, хоть что-нибудь сделай, - в голосе вдовы звучала такая боль и тоска, что Терентий вздрогнул. – Может, убояться тебя эти изверги?

- Ага, тридцать от одного драпака зададут, - Головин ответил с ехидцей, но вместо лукавой ухмылки на лице его нарисовалась кривая, горькая улыбка отчаяния и бессилия. –
Один супротив тридцати. Что я тебе, Илья-богатырь что ль?

- Не один, - раздался вдруг хрипловатый голос. Это Василий Шестаков, вышедший на крыльцо подышать осенним воздухом,  услышал разговор и решил вмешаться.

- А ты-то куда с увечной ногой? – бросил Терентий. – Тебе пищаль заместо костыля.

- А пусть и так! – с вызовом выкрикнул Василий, и направился к Головину, волоча поврежденную ногу. – На одну буду опираться, а из другой палить в разбойников.

- Умеешь хоть? Не обучен ведь огнепальному делу, а туда же…

- Так научи, сегодня же! Я на своем веку сколько уток сбил на лету, сколько гусей. А еще кутило метать могу – не промахнусь.

- Так не с тюленем же воевать собираешься, леший тебя возьми! – ругнулся Головин и посмотрел на Алену. Она повернулась к Шестакову и внимала каждому его слову. В серых глазах ее засверкали искорки надежды, будто солнечные лучики сквозь пелену серых облаков. Василий подошел ближе, опираясь на суковатую палку.

Вновь запустил Головин шершавую крепкую длань в свалявшиеся, нечесаные лохмы, на несколько минут погрузился в раздумья. Вдова теребила застиранный подол сарафана, взгляд ее перебегал с  Терентия на Василия, а тот смотрел с укоризной на своего товарища по лесному жительству. И вдруг вскинул голову Терентий, блеснул в его карих глазах огонек и тотчас разгорелся: желтоватые очи стали похожи на черные угольки, алый цвет окрасил щеки и лоб – это пламя мысли охватило разум бывалого вояки.

- В каком часу эти изверги являются к вам? Утром, днем, под вечер?

- Первый раз в полдень прискакали. Глаза бы мои их не видели, второй – часа в два пополудни или позже, не помню уж…
- Сейчас уже за полдень перевалило. Так что остается у нас самая малость – два дня. От
полудня средового до полудня пятничного. А дел надо проделать тьму тьмущую. Так что Василий, запрягай коня, ты, Алена, подожди здесь, а я пойду за пищалями. Что ж, волков бояться – в лес не ходить, лихих людей страшиться – и вовсе на свете не жить. У этих волков о двух ногах лежка, видать, далече будет. Пока утром проснуться, пока позавтракают, похмелятся, на коней залезут и к вам прискачут, уж и полдень будет. А  мы их встретим как подобает встречать гостей незваных и нежеланных.

Крупные слезы, слезы робкой радости скатились по бледным щекам вдовы Алены.

- Выручите нас, мужики… - с мольбой произнесла она. – Защитите село от недругов, - голос ее дрогнул и упал. Крупная слеза речной жемчужинкой упала в траву.

Терентий перетаскал пищали в телегу, свалил туда котомку, набитую пулями, прикрыл сеном. Надел видавший виды стрелецкий кафтан, подпоясался, саблю нацепил – герой! 

Ястребок влачил нагруженную телегу, Терентий шагал рядом, чтобы не перегружать бывшего скакуна, не очень-то пригодного на роль тяжеловоза. Правил Шестаков, восседая на мешке, уложенном поверх пищалей; сбоку устроилась вдова Алена. Подскакивая на кочках, корягах, проваливаясь в мочажины, скрипела телега. Над головой перелетали с елки на елку с бойким щебетом стайки кочующих птах, плавно опускались на конскую спину, на головы и плечи седоков золотые листья берез – осень прочно воцарилась на Онежской земле. Стрекоча, проносились мимо сороки. Головин шел, стряхивая с лица и косм летучую паутинку, изредка срывал перезрелые ягоды черники и голубки, нагибался за брусникой и отправлял пригоршнями в рот дары северной природы. Не заметили, как выехали на дорогу, ведущую в село Порожское. Миновали погост, где высился свежеструганный крест над могилой убитого разбойниками деда Кузьмы Вандышева. У Алены на глазах снова выступили слезы. Василий снял заячью шапку, перекрестился.

Холмы, перелески, ручьи, овражки, заросшие осокой старицы… Головин на мгновенье закрыл глаза – и предстало перед ним село Порожское, построенное на высоком берегу Онеги-реки. Обрывистый берег – будто естественная стена, защищающая жителей от внезапного вторжения со стороны реки. С северной стороны – тоже высокая щелья: здесь река делает изгиб. С юга – овраг, на дно которого сбегает с угора тропка; там струится быстрый ручеек, впадающий в Онегу.  С восточной стороны – неглубокая старица, воды чуть выше колена. Вот ежели углубить ее… Знал Терентий толк в обороне и осаде крепостей – не зря довелось изрядно повоевать и на западной ляшской границе, и на Засечной черте, что защищает Русь от кочевников Дикого Поля. Главное сейчас – собрать жонок, девок и ребятишек, убедить их, что врага одолеть и можно, и надобно, а потом заняться углублением старицы, превращением ее в подобие крепостного рва, да частокол поставить, чтобы не по зубам стало нахальным разбойникам поморское село. Вот только времени мало, до обидного мало – всего-то два дня. Управимся ли, успеем ли? А что, если шайка эта раньше нагрянет? Пропадут тогда почем зря все усилия. А разбойники, узрев попытку отпора, пуще прежнего лютовать начнут. И останется от славного села одно пепелище. Воротятся поморы с промыслов – и ни домов, ни жен, ни детей: избы сожгли, жонок с собой уволокли для потехи, старых да малых порубили, постреляли будто зайцев.

За поворотом дороги расступилась стена леса, и показался широкий, крутой со стороны реки и пологий со стороны леса холм, на котором стояли два десятка крепких изб. На соседнем холмике, за околицей села высилась изящная церковка с колокольней. У подножия холма – старица, бывшая протока-курья, дальше – полускрытый ивняком овраг. За оврагом берег заметно снижался, здесь могли приставать карбасы.
 
                2.

Ястребок остановился возле избы Евлампия Сигина. Вокруг телеги толпились ребятишки, жонки, старухи. Сорванцы норовили вскочить в телегу, чтобы поближе рассмотреть, пощупать диковинные пищали. Шестаков сперва пытался хворостиной отогнать не в меру ретивых, но Головин, улыбаясь, забрал ее у товарища и забросил в кущи крапивы:

- Не мешай. Пусть ребятки потешатся. Не видали ведь на своем веку огнепальных орудий.

Заслышав стук копыт, скрип телеги гомон мальчишек, вышел на крыльцо старик Евлампий. Было ему уже за семь десятков, но шагал дед по ступенькам бодро, уверенно, поигрывая сосновой клюкой вместо того, чтобы опираться на нее. Голову держал высоко, горделиво. Желтыми с огненными прожилками-молниями глазами обвел людей, сгрудившихся вокруг Ястребка и телеги, заметил Головина, выгружавшего пищали:

- Здорово, стрелецкий голова!

- Здорово дед на все четыре ветра! – поклонился Терентий. – Вот прибыл к тебе на постой.

- А для чего ж ты столько оружья привез? – прищурившись, дед глядел на пищали.

- Как для чего? Известно, для каких дел пищали нужны – от ворога борониться, - ответил
Терентий. – К вам тут незваные гости зачастили, так?

- И как же ту думаешь?..- опешил дед. – Их вон сколько. Пальцев не хватит всех перечесть. И кто из твоих пищалей стрелять будет? Жонки? Дети?

- Отроков я пищальной стрельбе обучу, - бросил Головин, стаскивая последнюю пищаль на землю. Дети загалдели как воронья стайка. Некоторые тотчас бросились к пищалям, норовя потрогать, погладить холодный металл. Шестаков свистнул в два пальца – орава мальцов рассыпалась. Терентий засмеялся:

- Ну и дурачина же ты, Васька! Зачем детишек прочь гонишь? Пусть привыкают к огнепальному оружию. – Обернулся к деду: - Пусти в избу, потолковать с тобой надо.

Старик распахнул дверь, Головин ловко взбежал по ступенькам, за ним, опираясь на суковатую палку, заковылял Шестаков. На полпути остановился:

- Тереха, а кто ж пищали-то твои будет сторожить?

- Не бойся, не утащат! – крикнул через плечо Головин, входя в избу. – Жонки детишкам шалить не дадут.

- Я посторожу! – крикнула вслед ему вдова, и замахнулась на мальчишек: - Брысь отсюда, чертенята! Вот как подрастете, тогда и настреляетесь! 

С веселым смехом, будто стайка щебечущих слетков, сорванцы снялись с места и, перебежав на противоположную сторону деревенской улицы, с любопытством рассматривали оттуда невиданные прежде железные стволы, которые, как рассказывали им отцы, исторгают пламя и дым и убивают людей маленькими кусочками свинца.

В горнице, за столом, отведав дедовской грибовницы и полакомившись кулебяками, Терентий и Василий вели разговор со стариком.

- Вот мы и порешили, дедушка: покуда есть еще время, возвести с восточной стороны от Порожского частокол да старую курью углубить. Как ты думаешь, рук в селе хватит?

- Сельцо-то у нас небольшое, - замялся дед. – Ежели всех жонок и детишек для подмоги собрать, то…Ой, не знаю, милый. – Он затряс седой головой. – Мальцы остались только те, что от горшка два вершка; те, которые постарше будут, ушли на Белое море зуйками.

Тяжело вздохнул старик, и в такт ему так же глубоко и тяжко охнула супруга его Марфа.

- За два дня едва ли управимся, - продолжил он. – А коли и успеем, так что с того? Их, разбойников этих, вон сколько, - он широко развел руками, - а у нас мужиков – ты да Вася хромой, да пономарь Ксенька Истомин, да я. Вот и все воинство!

- Ты-то куда?! – воскликнула Марфа. – Одной ногой уж в могиле, а все туда же…Воевать он вздумал, лешой!  - И взмахнула ложкой, словно норовя треснуть деда по маковке.

- И туда, воевать! – дед тоже взмахнул деревянной ложкой и треснул ею о столешницу. – Пусть победы и не одержу да погибну с честью.

- Аника-воин! – сокрушалась старая. – Чем же ты воевать-то будешь? Топором? Али кутилом? Так ведь супостат – не тюлень, против него секира да копье нужны. Может, ты его кулаками заколотишь?

- Отчего ж, кулаки еще крепкие, - дед потряс ими. – А пищальки-то на что нам?

- Ты хоть стрелять умеешь? – вздохнула бабка.

- Из лука утицу хоть сейчас собью, - храбрился Евлампий.

- Научим тебя пулять, - Головин широко улыбнулся. – Дело не такое хитрое, как поначалу кажется. Вот Василия я быстро обучил. Да, - спохватился вдруг Терентий, - Вась, ты пули-то с собою взял? Не то огольцы быстро растащат. Им-то что – игрушки.

- А как же! – улыбнулся и Шестаков. – Вот же сума на лавке лежит.

- А порох где?

- В телеге.  Я под сено мешок спрятал… А что, тоже надо было сюда тащить?

- Вот ведь беда с тобой! – Терентий встревожено выглянул в окно. Там, подле телеги, несла караульную службу Алена. Она важно прохаживалась вокруг, выразительно помахивая вицей, а в отдалении гомонили мальцы, тыча пальчиками в запряженную телегу и пищали. За сохранность пороха можно было пока не беспокоиться.

- Все равно перетащить бы надо. Дождь близится: тучи уже на окоеме клубятся, что твоя кудель, чайки по берегу расхаживают, воробышки в песке барахтаются… Как бы мешок наш не отсырел. Это уж моя вина – забыл захватить, когда в дом шел.

Терентий бойко выбежал из избы и вскоре вернулся с небольшим мешком под мышкой.

Скоро разговор возобновился. Головин был краток:

- Время за полдень. Сей же час мы с тобой, дедко, пойдем людей созывать. Пусть все, кто на двух ногах держаться может, у кого руки не отсохли, соберутся у избы Прялицыных. Я речь держать буду. Потом народ разделим на два отряда: одни пусть курью чистят да углубляют, другие тащат колья, бревна, березки рубят – будем частокол ставить. И на все это два дня должно уйти: от полудня сегодняшнего до полудня позавчерашнего. Всем попотеть придется изрядно. Не уложитесь в урочное время – пеняйте на себя.

- Костьми поляжем, а врага не пустим! – дед яростно рубанул ребром шершавой ладони по столу. – Мой сын со свеями бился, голову сложил, теперь, видно, мой черед пришел – все на свете кверху донцем перевернулось из-за Смуты этой проклятой. Сын в карельских чащобах лежит, а я вот все еще живой хожу, землю струснями топчу.

- Никак помирать собрался! – Марфа обхватила голову ладошками, всхлипнула.

- Ну, это мы еще посмотрим, - попытался успокоить ее старик. – Ежели суждено мне погибнуть, то, значит, так тому и быть. А если нет, так нет, – встал и перекрестился на образ Егория Победоносца в красном углу. Терентий и Василий тоже осенили себя знамением, поднялись из-за стола, раскланялись с Евлапием, препоручив ему заботу о Ястребке, и двинулись по улочкам Порожского, созывая жительниц с детьми на общий сход. Гурьба ребятишек сопровождала их по пятам. Выходили из изб степенные большухи, семенили жонки и вдовы поморов. И получаса не прошло, как на сходбище собралось до полусотни женщин и великое множество мальчишек. Оглядел людскую толпу Терентий, пробежался по встрепанным детским головкам, пестрым платочкам женщин, мысленно пересчитал «трудовую армию» - сотни не наберется.

- О чем речь поведешь, Голова? – прокричал бойкий старушечий голосок.

- Сперва поутихните, а то расшумелись, как чайки над Онегой! – крикнул в ответ Головин.

Шум-разнобой женских и детских голосов постепенно умолк. Отдельные мальчишечьи выкрики и смешки гасились материнскими и бабкиными подзатыльниками. Терентий еще раз пробежался по неровным рядам голов. «Так, мужиков, окромя меня с Васькой, не видать, - думал он. – Из стариков один Евлампий – остальные, видно, хворают, в иных жизнь теплится как огонек в лампадке. Всего-то душ мужеска полу, способных пищаль держать, только мы трое. - Краем глаза он заметил в толпе русоволосую голову с оттопыренными ушами. – Ага, вот и четвертый – пономарь Ксенофонт. А остальные – сплошь детвора, которой впору в песочке на берегу копаться да оградки из былинок ставить. Одна надежда – на женские руки. Вот только молодиц что-то не видать».

- Эй, послушайте, а девки-то у вас где? – недоуменно обратился к толпе Терентий.

- Али не знаешь, не догадываешься? – вышла вперед языкастая поморка Акулина. – Мы их подальше от лихого, недоброго глаза спрятали. А ну как опять нагрянут разбойнички?

Никто не рассмеялся в ответ. Печать печали и тревоги лежала на лицах поморок.

- Ну-у, мы-то с Василием их точно не сглазим, - подмигнув, ответил Головин. – А вот поелику нам молодые сильные руки позарез будут нужны, так вы своих дочек из погребов на божий свет выведите. Коль хотят девичью честь сберечь, пусть потрудятся, красавицы.

Недовольный гул прокатился по рядам:

- Ишь, чего они задумали!…

- Чтоб девки сами в лапы разбойников попали!

- Тихо! – гаркнул Терентий. – Говорю же вам: руки молодые да сильные нужны, чтоб в два дня управиться. Я вижу, ребята в зуйках, одна коротышки сопливые остались, которые у меня меж ног запросто пройдут, макушкой гузна не задев…

Громко и задорно рассмеялся какой-то мальчуган, но смех его прервал звонкий шлепок.

- Работники нужны, - весомо произнес Терентий и вздохнул. – Так что собирайте весь народ, какой есть – и за работу. Некогда мне с вами препираться. За работу принимайтесь, – И добавил, тяжело вздохнув опять, - если жизнями дорожите, конечно.

Несколько старух и жонок отправились по дворам, собирать спрятавшихся девушек. На это ушло с полчаса. Словно стайка пестрых пташек слетелись они и удивленно смотрели на Терентия, Василия, старика Евлампия, на все это сборище народа. Большуха Серафима и с ней еще трое поморов собирали на подворьях лопаты, ребятишки взялись сооружать носилки для земли. К Терентию подошел пономарь.

- Слышь-ка, Терентий, а, правда, будто у тебя целых шесть пищалей имеется?

- Семь, - Головин, мастеривший с двумя сорванцами очередные носилки, поднял голову.

- И зелья предостаточно?

- Тебе-то зачем знать? – тыльной стороной ладони Головин вытер крупные капли пота, выступившие на лбу от усердия. – Ты Божий человек, ну так и занимайся своим делом.

- Я мужик первым делом, - с обидой в голосе отвечал Ксеня Истомин. – И что с того, что пономарь. Я уже третий год здесь за батюшку. Как отец Климентий почил от тяжкого недуга, с той поры я заместо батюшки, поелику нового нам не присылают – смута на Руси, бояре грызутся, ляхи нашу землю разоряют, нет никому на Москве дела до Порожского прихода. Так что я, как грамоте обученный и в церковных книгах толк знающий, и венчаю, и отпеваю, и крещу… - гордость в голосе сменила обиду.

- Ну, какой из тебя воин? Вон даже имя почти женское, - в сердцах Головин сплюнул в осоку. – Служишь Господу – ну так и продолжай служить.

- Я из лука уток бью, гусей, тетерок, пропитание добываю, - единым духом выпалил пономарь. – И с рогатиной управиться могу. Научи меня пулять…

- Завтра утром приходи, как рассветет, - проговорил Головин, прилаживая жердь для носилок. И отмахнулся будто от шмеля назойливого. – Уйди, не мешай боле!

Поглощенный работой, он не видел, как просияло ясным солнышком лицо пономаря. А
про себя подумал: «С одной-то стороны стрелок нужен, а с другой: ну какой из пономаря воин? Уток он стрелял…Супостаты – не утки, они сами стрелять мастера!»

Спустя некоторое время появился еще один «кандидат в стрелки». Пред очами Терентия вырос как грибок-подосиновик малец, вдовы Алены сын Лешка Кумбышев: волосы цвета слежавшейся соломы в разные стороны торчат, подле левого уха синяк, вокруг носа веснушки, на щеках прыщи – как есть Петрушка, которого скоморохи на ярмарках показывают. Рубашонка по шву порвана. По возрасту ему быть в зуйках положено, однако в море ему путь заказан: надобно вдовой матери в хозяйстве помогать, сестренке да маленькому братцу за старшего быть, уму-разуму учить, усердию и радению в домашних делах. Стоит перед Головиным, смотрит на него, будто что-то сказать хочет да смущается.

- Помочь хочешь, так присоединяйся, - Головин сделал приглашающий жест.

- Дяденька Терентий… - Мальчик собрался с духом. – Научи ты меня огненному делу. Хочу из пищали палить не хуже стрельцов.

Вот те раз! Еще один воевать собрался! Головин положил и резко выпрямился:

- И откуда ж ты на мою голову свалился? Кой черт тебя принес? Стрелец нашелся! Тебе сколько годков стукнуло, признавайся?

- Мама говорит, что четырнадцать.

- Мал ты еще – и летами, и ростом. Посмотри на себя. Вон к той луже подойди, что по левую руку, и загляни. Да пищаль длиннее тебя будет. Воитель сопливый… Сейчас закончим носилки делать, пойдешь землю за мной носить – ров выкопать надо.

- Я еще когда вот таким был, - Лешка нагнулся, опустил ладошку ниже колена, - тогда уже с веслом управлялся, которое длиньше меня в полтора раза, - с вызовом произнес он.

- А если тебя разбойничья пуля убьет, кто ж мамке-то помощником будет? О семействе подумай: брат в зыбке лежит, сестра пешком под стол ходит…

- А я заговоренный, - опять же с вызовом почти выкрикнул паренек и ногой топнул. -  Я и хворый был – не помер, и в Онеге чуть было не потонул, когда лодка перевернулся.

- Думаешь и в третий раз повезет? – Терентий нахмурил брови. – Так не бывает в жизни.

- А старик Вандышев в Белом море четырежды тонул со своим карбасом: то буря его застигнет, то на коргу наскочит – и выжил!

- А на пятый раз его разбойники убили. – Головину надоело пререкаться с мальчишкой. – Иди-ка ты, сынок, подобру-поздорову, а то мамке нажалуюсь, она тебе всыплет.    

- Ну и ябедайте! – малец резко развернулся. – Только сынком меня не называйте – я вам не сын. – И, понурив голову, потопал прочь.

Малышня, возившаяся с носилками, зашушукалась. Терентий собрался, было, доделывать носилки, но вдруг вскочил, уронив жердину, и крикнул вслед Лешке, медленно поднимавшемуся на угор:

- Эге-ге, Алексей! Так уж и быть: приходи завтра к избе Сигиных, как рассветет. Покажу  тебе премудрости воинской науки. – И, видя, как весело, вприпрыжку припустил Лешка вверх по угору, подумал: - «Упрямый парень растет. Настоящий помор из такого выйдет!»

За работу взялись дружно. С песнями, подбадривая друг дружку шутками-прибаутками, углубили старую курью. Землицы перетаскали столько, что постепенно на угоре стал вырастать еще один холмик, будто бородавка или прыщик на покатой скуле. Терентий
велел не сваливать землю в одном месте, а распределять равномерно:

- Насыплем вал, а на нем завтра частокол поставим. Будет, пусть и худенькая, а все-таки крепостишка. Сунутся разбойники – только зубы об нее обломают.

Недоверчиво слушали Головина жонки, девки и старики. Какую такую крепость за пару дней  выстроишь – смехота одна. Курья же мало-помалу превращалась в крепостной ров достаточной глубины и ширины. Сам Терентий не только командовал, но и на лопату налегал, показывая пример в труде. Летят комья мокрой земли, снуют туда-сюда женщины и ребятишки с носилками, другие трудятся по пояс в воде, подоткнув подолы.

Когда начало смеркаться, работа была в самом разгаре. Как совсем стемнело – разожгли костры и при свете их продолжали возиться в растущем вширь и вглубь рву. Копали, не боясь простудиться и захворать – на дворе осень, водица холодная, а стоически переносили тяготы многочасовой работы. Носильщики и копатели сменяли друг друга.

Головин, перепачканный с ног до головы жирной землей, глиной и тиной, потный, вылез из курьи далеко за полночь. Выбившиеся из сил порожцы из ночной тьмы, разрываемой только огнями костров, с надеждой смотрели на него: не пора ль уже по домам расходиться, воевода ты наш? Терентий вскарабкался на земляную насыпь, протянувшуюся параллельно курье, попытался тряпицей отереть грязь и пот с лица – только размазал пуще прежнего. В другой руке он держал полыхавшую смолистую ветвь.

- Вот что скажу я вам, онежана! Потрудились вы на славу, так что идите-ка почивать по домам. Выспитесь, а завтра, когда солнце вон над той дальней горкой поднимется, - он указал горящей ветвью в сторону скрытого ночным мраком холма, - выходите доканчивать работу. Осталось не так уж много. Завтра будем колья в дно рва вколачивать, а потом на нашем крепостном валу другой частокол соорудим. Враг нагрянет – я с товарищами из-за него пулять буду. Не поздоровится тогда разбойникам, ибо стреляю я метко, да и у соратников моих, - он поискал глазами в темноте деда и Ваську Шестакова, но нашел только пономаря, сидевшего у костра на бревнышке, - у них тоже рука крепкая и глаз меткий. Из лука стрелы метать научились – и с пищалью совладать смогут. А еще по опыту своему знаю, что осаждающие всегда больше народу теряют, нежели те, кто в крепости сидят и от врага отбиваются. Мы за частоколом сокрыты, а они на голом месте метаться будут. Одних положим, другие сами ускачут куда глаза глядят. Туда, где народец боязлив, за жизнь и добро свое сражаться не гораздый. А пока расходитесь-ка спать…

Опираясь на факел, медленно спустился он с насыпи. Ноги ныли, кожа на руках и ступнях от постоянного пребывания в холодной воде растрескалась, множество мелких трещинок кровоточили, порты и рубаха промокли. Остальные работники чувствовали себя не лучше.

Навстречу шел Василий, приволакивая ногу и удерживая равновесие с помощью жердины. Его поддерживал под руку Евлампий Сигин, сам едва передвигавший ноги, за ним двигался своим ходом пономарь – тоже изрядно ослабевший, спотыкавшийся о неровности почвы. Пламя факела высветило их лица – усталые, но счастливые чувством исполненного долга. Пространство перед курьей понемногу пустело, гасли костры. 

- Ну что, друзья – пора и на боковую, - выдохнул Терентий. – Поплетемся в избу.

Мокрые, грязные, изможденные, продрогшие явились Евлампий, Терентий и Василий пред очами Марфы. Бабка в работе не участвовала – куда ж ей в курью с больной спиной, чего доброго, сляжет, а то и прикажет долго жить – годов-то уж много будет. Но и она не сидела сложа руки – наварила щи, пирожки испекла, ходила на курью угощать тружеников. Как увидела она на пороге троих замызганных мужиков, так и ахнула:

- Боже! Будто черти из самого ада явились – чумазые, истрепанные. Только рогов да хвостов не хватает. Пойду-ка я баньку истоплю.

- Брось, бабка! – махнул рукой Евлампий, переступая порог. - Мы только из ушата водицей ополоснемся. Какая там баня! Нам бы выспаться, завтра опять робить придется.

Терентий кивнул.

- Так я вам чисту одежу приготовлю, - Марфа сокрушенно оглядывала пропитанные грязью насквозь рубахи и порты.

- Вот это дело, - устало проговорил Головин.

В нетопленой бане они поплескали друг на друга затхлой водичкой, смыв глину и тину курьи, обтерлись рушниками – и отправились спать. Несмотря на усталость, Терентий долго не мог погрузиться в манящие и пугающие глуби моря-сна. Он смежил веки под утро, когда просветлел окоем, и низко над землей протянулась клеверно-розовая лента зорьки. Поспал совсем чуть-чуть – слезший с полатей Васька принялся тормошить разоспавшегося друга:

- Вставай, Тереха! Завтракать уж пора. А потом – за работу.

Головин широко зевнул, словно собираясь проглотить Шестакова, нарушившего его блаженный сон. Незлобиво ругнулся:

- Вот ведь лешак какой! Не дал такой сон доглядеть…

- Полно тебе нежиться! Сам ведь велел разбудить пораньше. Я вот долго глаза сомкнуть боялся: а вдруг просплю, ты ж меня потом и выскелишь? Мне всю-то ночку Белое море снилось, будто я в карбасе меж лудами прибрежными плыву. И такая красота кругом, куда ни оглянись, и карбас мой плывет по тишайшей воде, хоть бы разок качнуло. И чайки кружат, а из моря сам Соловецкий монастырь вырастает. И тут, будто кто меня в бок толкнул, проснулся – а уж на востоке-то лучики первые проклюнулись. А тебе что привиделось? Девки небось?

Терентий откинул старую, до дыр истертую медвежью полость, спустил ноги с лавки:

- Какие там девки? Снилось, будто еду я в стольный град, а за мной – подвода, груженая всяческим добром, отбитым у литовских людей: копья, бердыши, пищали на телегах лежат, сундуки, златом набитые, так что кованые крышки не закрываются, иноземные деньги прямо на солому сыплются. А сам я на белом коне еду в алой ферязи, и сабля у меня с золотой рукоятью, а ножны самоцветными каменьями усыпаны… Постой, деда Евлампия будить надобно!

- Он уже встал. Слышишь, в сенях возится? А Марфа к колодезю за водой пошла. 
Головин и Шестаков облачились в свеженькую, аккуратно постиранную одежду – ту, что осталась от двух сыновей Евлампия, которых забрало море. Умылись, позавтракали. За окном к тому времени заметно посветлело. Терентий распорядился:

- Пойди-ка, бабушка, по домам, народ собирать. А тем временем деда твоего, как только темень рассеется, начнем ружейной науке обучать. А там, глядишь, и вдовы Алены сын подойдет, и пономарь ваш. А я покуда за своими пищальками схожу…

- Господи, - запричитала Марфа. – Какая там стрельба! Ему о душе пора думать…

- Опять заладила! – треснул кулаком по столу старик. – Делай, что тебе наш сельский воевода Терентий велит. А у меня рука крепка и глаз наметан…

- Говорил уж, - огрызнулась старуха, выходя в сени.

Скоро на улочках Порожского послышались топот и шарканье десятков ног, гул голосов. Многие поморки и их дети проснулись засветло и уже ждали, когда придут Головин со товарищи и позовут их на работы. Лучи восходящего светила отражались в лужицах, заглядывали в избяные оконца, весело перекликались в ивовых кущах утренние пташки.

- Пора и нам собираться, – Евлампий отставил миску с остатками молочного супа на донышке. – Солнце уж поднялось, можно и пострелять на подворье.

- Не торопись, дед, - остановил его Терентий. – Подождем, когда Лешка да Ксенофонт подойдут. Да и на дворе не совсем просветлело, еще часок потерпеть надо.

Сказав это, Головин выскользнул из избы. Утро было прохладным и влажным: ежась, Терентий охватил себя руками, принялся на ходу растирать бока. Вскоре в сенях раздался грохот – это Терентий притащил пищали.

- Разбирай оружье, поморы. Сейчас еще за порохом слетаю.

Тем временем во рву уже копошились два десятка жонок, девушек и детишек. Командовал работами в этот раз подслеповатый старичок Арсений. Он и сам был бы не прочь обучиться огненной пальбе, если бы туманная дымка, застилавшая серые глаза. Теперь он распоряжался фортификационными делами до появления Головина и его друзей; не только подбадривал и покрикивал, но и сам порою хватался за лопату, подменяя тех, кто отлучился по делам: накормить, подоить скотину. К полудню над курьей уже расплывался дразнящий аромат свежей ухи: старухи готовили обед для работников. 

…Вот и гости в избу пожаловали. Лешка в мятой рубахе, неряшливо заправленной в залатанные порты, Ксенька в полинялом подряснике – явились почти одновременно.

- Ну что, воители, - дружелюбно усмехнулся Терентий. – Перекусить желаете? – указал на стол, где в глиняной латке лежали вареная репа, пара луковиц, кусок серого хлеба.

- Не, спасибо, матушка меня накормила, - замотал головой малец.

Отказался от еды и пономарь. Полыхавшие в глазах угольки ясно свидетельствовали о том, что юноша горит желанием обучиться искусству меткой стрельбы.

- Ну, коли нет, так попрошу на двор. Пока пулять будете, ох, проголодаетесь!

Долго и терпеливо учил Василий Шестаков пономаря стрельбе: как порох засыпать, как заряжать, как прицеливаться… Из лука уток бить Ксенька был горазд, а вот пищалью овладел худо-бедно с двадцатого раза. А вот Лешка-малолеток оказался не в пример смышленее, быстро сообразил, что к чему. Палили по старой, вылинявшей до подкладки дедовой шапке, по негодным, треснутым глиняным горшкам, по всякой ненужной более в хозяйстве рухляди. Метко бил малец: первый же горшок – вдребезги, осколок посудины в кота ударил, тот мявкнул громко – и вон со двора. Отстрелялся Лешка – и дед его сменил. Пули стрелки берегли, потому били все больше дробью. Из Евлампия тоже отменный стрелок получился: хоть и стар, а глаз не хуже Лешкиного целит, и рука не дрожит.

Лицо мальчика сияло. Пономарь Истомин упрямо продолжал палить в полено. Наконец, дробь испещрила вырезанную на нем свирепого вида рожу.

- Ох, ты, разбойничье рыло оспинами покрыло, - Василий с довольным видом приковылял к мишени, выковырял пару дробинок. Улыбка широко растянулась на лице пономаря. Дед выстрелил в корзинку.

- Ты что ж, дурак, корзину портишь! – во двор выскочила Марфа.

- Новую сплету, - Евлампий вновь прищурился, тщательно прицелился и выстрелил.

- Голова у тебя дырявая как та корзина! – бабка сплюнула и, недовольная, покинула двор. – Расшалились тут, разбойники!

- Ну, чтоб разбойничков одолеть, самим приходится им уподобляться! – крикнул вслед пономарь. – Тащи-ка, Василий, еще одно полешко сюда.

Настрелялись вволю. Головин положил ствол пищали на врытый в землю ухват, прицелился – и еще один кусок изъеденного молью меха отлетел от дедова цебака.

- Пожалуй, на сегодня хватит. Пора ко рву идти, нас там уж заждались, - Терентий стоял, опершись на ствол грозного оружия.

К часам двум пополудни курья окончательно превратилась в ров средней ширины, куда человек мог провалиться по самый подбородок, а если низкоросл, то по макушку. Из выкопанной земли вырос мокрый, оплывающий под ногами вал. Теперь надлежало вбить в дно рва колья, а на вал утрамбовать и воздвигнуть на нем какой ни есть частокол.

Жонки, девки, дети толпились между рвом и валом: мокрые, грязные, потные, усталые и бесконечно счастливые. Завидев идущего к ним начальника работ Терентия, весело замахали платочками и косынками. Отобедав, разделились на две команды: одни пошли за кольями, чтобы вколотить их в дно рва, другие долго топтались на рву, покрывали его толстыми кусками дерна, укрепляли принесенными с берега валунами да бревнышками.

- Хороша будет крепостца! – старательно затачивавший кол бывалый вояка увидел, как к валу спешат поморки с жердинами, кольями, досками. Знавший толк в плотницком ремесле Евлампий трудился, не покладая рук, сколачивая из подручного материала некое отдаленное подобие крепостной стены. Глядя на растущее сооружение, бывалый вояка улыбался: за такую нелепую «крепостцу» любой воевода Засечной черты приказал бы повесит незадачливого плотника. Но что поделаешь: знатоков крепостной науки в селе отродясь не водилось, да и обороняться придется не от войска, а от шайки грабителей.

Допоздна над селом разносился стук топоров и молотков. В дно рва были вбиты несколько десятков острых кольев, незаметных в мутной воде, таящих гибель для незваных пришельцев. Снова усталые, вымокшие, грязные расходились крестьяне по домам. Скоро в сумеречное небо устремились, едва заметные в сгущающей тьме, дымки бань – жонки и детишки смывали грязь. И Терентий со товарищи решили в этот вечер попариться. Головин потрепал Алешкины лохмы:

- Завтра с утречка еще постреляем.

Работа была почти завершена. Осталось сделать самую малость: подлатать кое-где импровизированную стену. Терентий мучительно думал: «Выстоит ли наша горе-крепость перед натиском? Может, разбойники, потеряв десяток-дюжину своих, ускачут несолоно хлебавши? А может, не отступят, не уйдут, пока не разорят, не спалят село, не перебьют дерзких защитников? Может, все труды пойдут насмарку? Может, тщетны были усилья-потуги? Но разве лучше было бы поморкам и поморятам и дальше терпеть бесчинства да измывательства пришлой шайки, покорно сносить грабежи и насилия проходимцев?»   

Терентий повернул голову в ту сторону, где среди потемневших от времени, покосившихся крестов, высился новенький, свежеструганный крест над могилой убитого чужаками старика Кузьмы Вандышева. Темень почти поглотила погост, и лишь он один неясно проглядывал сквозь занавес мрака, казалось, жалобно и тоскливо взывая: «Добрые люди! Мне вы ничем не поможете, так помогите землякам моим, избавьте отчину от воровской напасти…» «Даст Бог, избавим», - неуверенно бормотал под нос Головин.

                3.

Утром, еще до восхода солнца, прибежал Лешка – страсть, как хотел юнец продолжать учиться меткой стрельбе. Как взошло солнце – опять отправились на двор, разнесли в мелкие черепки пару старых треснутых горшков. Заслышав издали пиф-паф, поспешил к избе Евлампия Сигина и Ксенька. Шестакова отправил Терентий наблюдать за строительством стены, а сам продолжил тренировать стрелков. Василий, опираясь на батожок, поспешил к длинному забору, окаймлявшему у подножия горку, где стоит сельцо Порожское. На востоке, сквозь густой частокол елового леса пронизали лучи восходящего солнышка. Возле неуклюжего тына уже суетился старичок Арсений и горстка мальцов, помогавших ему в меру сил и умений: подтягивались жонки и девицы.

Хлопот со стеной было много. Подошедший через полчаса Головин со товарищи тотчас включился в работу. Пищали поставили в сторонке шалашиком. Крепкой, прочной должна быть ограда села: без прорех, без уязвимых мест, которыми могли бы воспользоваться разбойники. Со всех сторон уже подходили люди с кольями, поленьями, досками – все сгодится. Людской гомон и стук молотков разносился на всю округу.

За этим гулом и стуком поначалу-то не расслышали отчаянный крик паренька, бежавшего что есть мочи к селу. В два прыжка преодолел он впадающий в Онегу ручей, промочив обуви и забрызгав штанишки. В руке его болталось маленькое лукошко, едва на четверть заполненное спелой брусникой. Он бежал, тяжело дыша и часто тревожно оглядываясь.

- Глядите, младший сын Прасковьи бежит! – прокричал дед Евлампий, взобравшийся на приставленную к тыну тележку. – А лицо-то, смотри, какое перепуганное! Наверно, медведя в перелеске встретил.

Мать, подносившая доски, бросилась к стене, попыталась протиснуться в брешь между толстыми кольями и едва не застряла.

- Коленька! Что с тобой? Почему ты бежишь? – заголосила она.

Мальчик приближался, тяжело, прерывисто дыша и постоянно пугливо озираясь. Когда он почти поравнялся с укреплением, стало понятно, почему он так припустил из леса: за ним, через луговину, неслись восемь вооруженных всадников.

Прасковья вскочила на прислоненный к «крепостной стене» бочонок. Ее руки, перегнувшись через тын, подхватили сына под мышки.

- Господи, неужели разбойники опять объявились по наши головы? – выдохнула она.

- Мама… Я ягодки собирал. И их увидал. Они – за мной, кричат, я бежать бросился со всех ног. А они за мной. Застрелить грозились. Еле успел… - Мальчик печально поглядел на дно лукошка – большинство ягод рассыпались, когда мама перетаскивала его через стену. – Вот и брусники-то почти не осталось. Я бы полное лукошко насобирал, если бы не эти…

«Эти» стремительно приближались. Лохматые шапки, съехавшие набекрень у одних, треплющиеся под ветерком концы косынок у других, пестрые, растрепанные одежды, которые делали разбойников похожими на петухов, почему-то вскочивших на коней, торчащие за кушаками ножны с саблями, бряцающие за плечами иноземные мушкеты – грабительская шайка, коих много в те годы шлялось и моталось по просторам Руси. А впереди всех летел, пришпорив рыжего коня, высокий человек в помятом шлеме, развевающемся за спиной как знамя неведомого королевства, синем плаще, накинутом поверх также смятой и основательно покореженной ударами сабель кирасы, сафьяновых сапогах с позолоченными шпорами. Его благообразное лицо украшали короткая русая бородка и лихо закрученные кверху усы. Вот всадники подскакали к ручью и осадили коней. Человек в шлеме, горделиво вскинув голову, прогарцевал вдоль ручейка, обернулся в сторону импровизированной стены и присвистнул сквозь прореху в передних зубах.

- Я не понимаю: зачем онежские хлопы воздвигли этот дырявый забож? – эти слова человек, который наверняка был предводителем шайки, произнес с заметным польским акцентом. Всадник был всего в паре десятков шагов от порожцев, облепивших ограду.

- Кто ты есть? – прокричал Терентий, устанавливая на стене пищаль. – Говори, для чего пожаловал сюда.

- Сначала ответь, что я спросил тебя! – с вызовом выкрикнул главарь разбойников. В его серых глазах застыло неподдельное удивление. Шайка тем временем сгрудилась за его спиной. Один разбойник, кривоносый и рыжебородый, извлек из ножен саблю и поигрывал ею, злобно ухмыляясь и вращая большими желтыми глазами. Другой приложился к фляге, запрокинул голову и, хлебнув пойла, довольно вытер усищи рукавом, засунул флягу за пазуху и фыркнул как потревоженный конь.

- Люди позвали – я и пришел! – Терентий всматривался в лицо главного разбойника. – А то, знаешь ли, шастают тут всякие, тревожат почем зря покой мирных людей.

Всадник, обернувшись на миг к своим сообщникам, весело подмигнул им и тотчас повернулся обратно. На холеном лице его расплылась улыбка, не предвещавшая ничего хорошего. Конь, направляемый седоком, сделал шаг к ручью, потом другой – вошел в воду. Головин демонстративно развернул пищаль, нацелив ее в грудь всадника. Тот заметил это и, сохраняя то же выражение лица, осадил коня.

- Так что ль принимают гостей? – выкрикнул он. Конь сделал полшажка назад. – Сказал: людей тжевожим? Люди – у меня, а у тебя жалкое сельское быдло! – смачно выговорил он последнее слово. Разбойники за его спиной дружно загоготали. Крестьянки в ответ недовольно зашумели, замахали руками; старухи плевались и крепко ругались. Терентий оглядел «воинство» и поднял руку, призывая приглушить шум.

- Незваный гость хуже злого татарина! – произнес он, рассматривая всадника. – А лях и подавно хуже. От вашего гостеваньица жонкам порожским один убыток. Так что ехали бы вы куда-нибудь прочь отселе – и нам, и вам лучше будет.

Всадник с минутку раздумывал, что ответить. Потом вдруг повернулся и опять присвистнул, лязгнув в ножнах саблей с изукрашенным каменьями затейливым эфесом:

- Вижу, окопались? – выхватил саблю – и указал ею на ров, находившийся в нескольких десятках шагов от него. – Воины, ха-ха! – и указал саблей на дородную старуху Евдокию, грозно высившуюся над тыном – руки в боки, на лице – желание передавить этими руками всю шайку. – Вот рузка амазонка. Ей бы меч! – и зашелся дребезжащим смехом. В такт ему табуном заржали разбойники. Особенно заливался рыжебородый.

- Ишь ты, смешливый! И откуда такой выискался? – с вызовом выпалила большуха. – Как бы потом плакать не пришлось горючими слезами. – И презрительно плюнула за тын.

- Паны не плакают! – надменно процедил лях. И обратился уже к деду Евлампию, наводившему свою пищаль попеременно то на одного, то на другого головореза. Пан оценивающе оглядел хмурого старика и, полуобернувшись, крикнул одному из разбойников – бойкому чернявому пареньку, лет двадцати или чуть поболее: - Эй, Анджей! Стрельни, сбей шапку с головы того хлопа – и указал саблей на деда.

Невысокий, подвижный разбойник Андрейка ловко скинул с плеча мушкет и принялся заряжать его. Вот прогремел выстрел – и мятая, приплюснутая шапка слетела с головы вора, а сам Андрей пронзительно взвизгнул и. едва не выронив мушкет, вскинул руку, провел ею по волосам, оглядел ладонь – нет ли крови. Дружно захохотали жонки, старухи, девки, ребятишки, залился ехидным смешком старичок  Арсений, звонко рассмеялся Ксенька. Только Головину было не до смеху. Он сверкнул глазами на довольного своим метким выстрелом деда, прошипел:

- Ты что, старый, с ума спятил? Зачем пулял? Может, они с миром ушли бы.

Дед, не оборачиваясь (он целился уже в другого разбойника), ответил с гордостью:

- Старый-то я старый, да, сам видишь, у меня рука еще крепка. Хоть всех аспидов уложу!

- Сперва они тебя, - зловеще прошептал Головин, следя за реакцией опешивших татей.

- Лихо бьешь! – с деланным восхищением произнес атаман разбойников. – Пока вот я добжий, а потом не взыщи! – И резким движением сабли прочертил дугу в воздухе.

Терентий впился пальцами в ствол пищали, бормоча под нос: «Хорош дедок! Пошалить решил. Недаром говорят – старый что малый. Решил, видишь ли, татей раздразнить…»

Краем глаза заметил Головин, что и Лешка навел ствол – прямо на атамана разбойников, продолжавшего гарцевать на коне по бережку ручья. Терентий сверкнул глазами на мальчишку, показал кулак – только попробуй.

- Я его враз собью, как воробья из рогатки…- прошептал паренек, словно не замечая ни кулака, ни страшного выражения глаз предводителя.

- А потом они нас как куроптей! Не смей, слышишь? – прошипел Терентий, одним глазом следя за топчущимися на хорошо простреливаемой лужайке разбойниками, другим кося на бестолкового мальчугана. – Этих уложим, остальные прискачут и нас постреляют. Я с ними еще поговорю – пусть уходят восвояси. Земля большая…А то как получится: ты одного убьешь, если попадешь, конечно, другой тебя пристрелит. Каково матушке-то?

Лешка недовольно пробурчал что-то в ответ. Было видно, что мальчику очень хочется проверить свои возможности в первой стычке с врагами.

- Слышь, стрелки! - проорал рыжебородый. – Думаете, перебьете нас? Вот вам! – и показал дулю. – Я сам воробей стреляный, и мои друзья, а пан Закревский – тем паче. Ну куда вам, мужичью, против бывалых вояк?

Терентий внимательно вгляделся в рыхлое, рябое лицо рыжебородого. Где-то он уже встречал этого охламона? Больно рожа знакомая…

Заволновались жонки. Дед Евлампий ругнулся под нос, Шестаков – громко, Ксенофонт скривил губы в презрительной усмешке. Лешка высунул язык, дразня пришельцев.

- Назад поехали! – крикнул своим молодчикам пан. И, обращаясь к надпорожцам, добавил: - Мы уходим, но ненадолго. Еще вернемся. Но тогда - горе побежденным!

Развернувшись, разбойники поскакали прочь, изредка оглядываясь и скаля кривые, желтые зубы. Впереди – лях, за ним – рыжебородый, следом – все остальные. Терентий видел, что Лешке страсть как хотелось всадить пулю в спину кого-нибудь из татей, но, украдкой поглядывая на Головина, он сдерживал свое желание. «Ладно, поговорю с ним потом», - подумал Терентий. Крестьяне долго провожали взглядами всадников, пока те не скрылись за ельником. Головин снял линялый шейный платок и вытер им пот со лба.

- Что ж ты, горе-вояка, чуть было беды не натворил! – выговаривал Головин мальчику по дороге к избе деда Евлампия. – Эх, и зря я тебе пищаль дал! Мал еще…

Лешка, волоча длинный ствол по земле, угрюмо помалкивал. Наконец, нашелся, что ответить Головину:

- Лучше сейчас восьмерых побить, нежели потом, когда они всем скопом накинутся, впятером супротив тридцати обороняться. Убили бы атамана и его ближних дружков, остальные бы сами разбежались.

- А я вот так не думаю! – Терентий перевалил пищаль с одного плеча на другое. – Их товарищи, не дождавшись атамана, отправились бы выяснять, в чем тут дело. Стали бы мстить за своих убитых. Жестоко мстить! Ты об этом, дурачок, подумал?

- И что же ты предлагаешь? – серьезно, по-взрослому, вопрошал паренек.

- Да есть у меня задумки разные, - ответил Терентий и потрепал Лешкины космы. – О них потом узнаешь. Нам еще малость потрудиться придется: в иных местах ров легко перепрыгнуть, перескочить можно. Так что, беремся опять за лопаты – и с Богом.

Терентий наметанным глазом бывалого бойца видел все изъяны «крепости» и рва. Конечно же, заметили их и разбойничий атаман, и рыжебородый с таким знакомым лицом. Где ж мог я видеть его? Запала ведь в память рожа эта.

В этот день разбойники больше не потревожили покой онежских крестьян. До наступления темени лопаты вгрызались в жирную почву, разрубая коренья, переворачивали пласты землицы зеленью вниз, перегноем вверх. Снова стучал молоток. В дно ручья вколачивали колья, остругивали их концы, связывали веревками – чтоб коские ноги запутались в этом хитросплетении. А шагах в двадцати от ручья по приказанию Головина выкопали несколько волчьих ям, замаскировав их пластами дерна, а в дно опять же колья вбили. На ночь решили выставить караул из жонок, девчонок и ребятишек, сменявшийся каждые четыре часа. Командовали караульщиками первые полночи Василий и Ксенька, следующие полночи – Терентий и Евлампий. Зажгли смоляные факелы.

После полуночи, когда, проспавший едва ли два часа Терентий поднялся, разбуженный стариком, за окном выстукивал незатейливый ритм нудный осенний дождик. 

Неуютно, мокро, холодно. Дед накинул совик, нахлобучил шапку по самые брови, взял факел и двинулся вперед по улочке, светя под ноги, чтобы невзначай не угодить в лужу. В свете факела бледное, морщинистое лицо Евлампия напоминало маску. Только изредка перекатывавшиеся под сухой кожей щек желваки заставляли вспомнить, что перед тобой – живое человеческое лицо. Дождик зачастил. Мелкие капли тотчас превращались в струйки, стекающие по скулам. Мокрым рукавом дед вытирал лицо, размазывая влагу. За спинами Евлампия и Терентия торчали стволы пищалей, нацеленные в черноту небес.

Вот и «стена». Над ней два ярких пятна – факелы, в кружках света – головы зверобоя и пономаря. Головин чертыхнулся, едва не угодив ногой в глубокую рытвину. «Не поминай нечистого посередь ночи», - огрызнулся дед. Ноги пошли месить глинистую грязь. «Эй, кто там?» – окликнул Василий. «Стража на смену пришла! - гаркнул Головин. – Пора вам на боковую, а нам службу нести». Промокший Шестаков спрыгнул вниз с приставленного к стене сооружения из досок и бочонков, поскользнулся и плюхнулся в лужу, больно ударился спиной о съехавшую на левый бок пищаль, ойкнул, выругался: «Мать честная, опять порты стирать придется!» За ним неспешно и аккуратно спустился Ксенька.

- Видели чего? – вопрошал дед.

- Черно кругом. Сами поглядите, убедитесь, - отвечал Шестаков, поднимаясь с земли.

- Ну, пойдите спать, - махнул рукой Головин.

По сколоченной из жердей скрипучей лесенке Терентий взобрался наверх,  перегнулся через тын. Тьма египетская! За дождевыми тучами – ни луны, ни звездочек не видать. Ни огонька и на земле, только за спиной светятся оконца в двух-трех избах. Во тьме ночи едва различима черная стена елового леса. И – ни единого постороннего звука, только однообразный ритм дождя. Напряженно вглядывался вдаль Терентий, напрягал старые очи Евлампий. Но ни единой искорки не сверкнуло в непроглядной темени. Только факел высвечивал в ночи мохнатые елки. Чуть поодаль – другой факел, оставленный Васькой, обозначал кусок ивовых зарослей, вспученную воду ручья с торчащими посредине потока кольями, склон холма и скорбный силуэт креста на могиле Кузьмы Вандышева.

По карнизу-козырьку в три доски, медленно и осторожно, чтобы не сорваться, дед принялся совершать обход, одной рукой цепляясь за тын, в другой держа факел. Он прошел уже три десятка шагов, когда за спиной его раздался голос Терентия:

- Ого, огонь вижу!

Старик обернулся – и от резкого движения едва не соскользнул вниз. В свете второго факела вырисовывалась темная фигура Головина, указывавшего в сторону леса. Там, среди сплошной стены елей, виднелась еле заметная светлая точка. Спустя несколько мгновения точка превратилась в оранжевое пятнышко. Костер! Не иначе разбойники расположились на опушке леса. Вскоре за первым огоньком показался еще один.

- Жди завтра дорогих гостей, - бросил деду Терентий. – Жаркий  денек нас ждет, хоть и осень на дворе.

Вот и третий костерок зажегся меж деревьев. А затем издали, из глубины леса донесся чей-то пронзительный голос. Слов было не разобрать, зато явственно слышались ехидные и глумливые ноты. Словно кто-то там, в ельнике, издевательски насмехался над онежскими крестьянами: подождите, завтра мы придем, непременно придем, прискачем и превратим ваше жалкое, убогое село в пепелище. И ваши мужья, отцы, братья, женихи, вернувшись, увидят только черные руины. Зябко и неуютно стало старику, видавшему и слышавшему в своей долгой жизни всякое: и голодные годы, и моровое поветрие, и гибель близких людей в пучине Гандвика, и набег мурманских разбойников, и бесчинства своих, русских татей, грабивших мирных поморов и на суше, и на морских путях. Еще в молодые лета застал он опричнину – вооруженные отряды царских кромешников рыскали по поморским селам, творя неправые суды и расправы. Бог миловал Порожское, а вот по соседним деревням жестоко прошлась железная метла царя Ивана. Сколько пережил старый Евлампий… Думал, остаток жизни проведет в тишине да покое, но тревоги и суеты большого мира властно вторгались в размеренную жизнь небольшого селения на Онеге.

Медленно, как гусеница по березовому листу, ползет время, и, словно гусеница лист, пожирает темноту ночи восходящее светило. Вот первые проблески показались средь елок; оживились пернатые в кустах над ручьем; вскоре подал голос петушок на подворье вдовы Алены, а за ним заголосили и другие. Проясняется небо над лесом, желтеет, потом розовеет, отступает прочь изначальная природная тьма, но другая тьма, чернота людских душ не дает покою проснувшимся жителям Порожского. С тревогой вглядываются поморки и их дети в далекую глубь леса, в даль лугов, еще слитных с небом в единую темную массу. Дождь почти прекратился, редкие капельки стучат по крышам, скатываются за ворот Евлампию и Терентию. Прошло еще сколько-то времени – и на всем пространстве вокруг стал виден белесый, а на востоке красный окоем, отдаляющий небосклон от земной тверди. Заворочались, замычали коровы в стойлах, жалобно заблеяли телята. А там и шатровая церковка отчетливо вырисовалась на темном фоне неба, скоро и кресты погоста стали различимы без помощи факелов. Вот лучи солнца прорезали лес, сплошная стена елей превратилась в подобие гребешка с торчащими меж зубцов спутанными волосками – это еловые лапы. И то ли погасли костры разбойничьи, то ли слились с внезапно пробившимся сквозь древесную массу лучами светила. Но солнце не взошло, лишь пару часов порадовало оно онежан хладными осенними лучиками. Утро обещало быть тоскливым, пасмурным и тревожным. К стене уже тянулись крестьяне, хлюпая по лужам, замешивая уледями, струснями, упаками и бахилами грязную жижу.
               
                4.

Серым, ветреным и промозглым выдалось это утро. Терентий, как сельский воевода, ставший за эти дни беспрекословным авторитетом для онежан, распорядился не пускать никого за тын – вчерашний случай с мальчишкой  лучше всяких слов убедил жителей не покидать селение. Две калитки, открывавшие выход за пределы укрепления, были изнутри завалены бревнами и досками, заставлены телегами, набитыми каменьями и всяким мусором бочонками, кадушками, сюда же были привалены набитые речным песком и галькой старые холщовые мешки. Дула пищалей смотрели в сторону дальнего леса и ближнего луга. Терентий держал под прицелом дорогу, слева от него на изрядном расстоянии друг от друга стояли Евлампий и Ксенька, справа – Василий и Лешка. Как ни удерживала вдова Алена своего сына, характер у мальчика был тверд: пойду – и все, я парень или кто? Мать суетилась внизу, с тревогой следя за сыном.

Томительно тянулось время. На стену поднялось еще с десяток жонок, девок, старух, мелькали ребятишки. Кто-то из детей оступился – и шлепнулся в грязь, заныв от боли и досады. Подбежала мать, врезала крепкий подзатыльник, от чего нытье мальца сразу перешло в громкий плач – и поволокла его, мокрого, прочь, браня на ходу. Головина окликнул звонкий девичий голосок. Он обернулся. Внизу, прямо под ним, стояла высокая, плечистая девица Ирина:

- Дядя Терентий, а у тебя еще пищали есть?

- Есть. А тебе-то зачем знать? – удивился Головин странному для девушки вопросу.

- А я тоже пострелять хочу, – вполне серьезно заявила Ирина, теребя уголки платка.

- Ну, ты чего, сдурела, что ль? – еще больше поразился Терентий. – Смеяться вздумала, а?

Но ни в тоне голоса, ни в выражении лица ее не было и тени насмешки. Она с вызовом смотрела на Головина и остальных вооруженных людей.

- Научил бы ты меня из пищали стрелять. Я бы за дедушку отомстила! – неожиданно выпалила она после короткого молчания, и затаенная, жгучая  ненависть прорвалась в серых глазках ее.

«Вот оно что, это ж старика Кузьмы внучка», - вспомнил Терентий и после недолгого раздумья крикнул:

- Так и быть. Как-нибудь поучу…

- Не «как-нибудь», а сегодня! – ответила настырная девка и, развернувшись, размашисто зашагала прочь. Терентий, глядя ей вслед, подумал: «Сегодня так сегодня. Вечерком до заката, покуда темнеть не начнет. Если только доживем, конечно…» Он поглядел на Лешку, который был лет на пять моложе Ирины; мальчик напряженно всматривался в поблекшие краски луга. Вчера перед тем, как Головин отошел ко сну, юнец спросил его:

- Дядя Терентий, скажи мне: каково это – в первый раз убить человека? Страшно? Совестно? Тебе ведь много народу положить пришлось на войне-то…

- Чего ты спрашиваешь, коль сам вчера разбойника застрелить из пищали был готов?

- Так я…- замялся мальчик. – Я издалека – как воробья из рогатки. А когда вот так, саблей, живого человека рубишь, каково тебе?

Терентий задумался. Что было ответить мальчишке? Да, он прекрасно помнил первого зарубленного им супостата. Вторгшийся в русские пределы незваный гость-кочевник летел на него с гиканьем и свистом, готовясь рассечь саблей. Головин отразил удар, затем, ловким движением, выбил оружие из руки врага и обрушил  свою смертоносную сталь на голову замешкавшегося неприятеля. Тот покачнулся, из рассеченной башки хлынула кровь, заливая плоское лицо с хищным носом и черными усами – и вот уже обессиленное тело летит в траву. Терентий долго стоял над поверженным нехристем, всматриваясь в глубокую черную борозду на заострившемся лице, покрытый коркой запекшейся крови черный глаз. Его товарищи давно ускакали вперед, гнать басурман прочь с родной земли, а он все стоял, не в силах поверить, что заклятый враг, едва не лишивший жизни его самого, теперь лежит бездыханен. Он думал: «Наверное, у этого злодея где-то там, в далеком Крыму есть жена – и не одна, родня, друзья, дети… И вот он лежит, посеченный в отчаянной схватке. И когда его соплеменники, улепетывающие сейчас от русского воинства, донесут до них скорбную весть…» Его раздумья прервал товарищ, положивший десницу на плечо Терентия: «Поехали, что ль? Чего стоишь? Первого врага уложил? Их у тебя еще много будет на твоем веку…» И Терентий оседлал коня, и стал нагонять сотню, но по ходу он все время оглядывался, пока пригорок не заслонил от него черного пятна – распластанного в степной траве тела убитого крымца. А потом было много зарубленных, расстрелянных, вышибленных на скаку из седла, насаженных на пику. И крымцы, и ляхи, и русские бунтовщики да изменщики…

- Сперва-то бывает тяжко на душе, да потом привыкаешь. Заповедь «Не убий» не для войны писана. Если не ты его убьешь, так он тебя.

Мальчик ничего не ответил. Он продолжал глядеть в мутную и мокрую осеннюю даль.

- Гляди – скачут! – возопил вдруг Василий. Он первый заметил, как из-за стены леса, на дороге показались пяток всадников, стремительно летевших к селу. Загомонили жонки, заохали старухи, оживилась детвора – словно ветер пробежал по сгрудившейся внизу толпе. Пять всадников – четверо в шапках, один в шлеме – предводитель. Следом вынырнули из-за темной стены леса еще четверо, затем – семеро… А там одна за другой появлялись еще кучки вооруженных всадников.  Шестаков загибал пальцы, считая врагов.

- Тридцать два! – выдохнул он и повернул лицо к Терентию. В это время первый разбойник, обогнув ивовые кусты, подлетел уже к ручью. Это был уже знакомый Терентию рыжебородый мужик. Давно знакомый… Головин вспомнил татя.

Это было в то время, когда Терентий в составе стрелецкого войска подавлял восстание Ивана Болотникова. В разоренной избе, куда вошел Головин с двумя стрельцами, властвовала смерть. На полу лежал хозяин – мужик дет сорока с окровавленной бородой, из-под которой торчал остро отточенный топор, пронзивший грудь. Рядом, пригвожденная копьем к лавке – женщина примерно тех же лет, в изорванной одежде, с перерезанным горлом. Рядом, в углу сидела, уставившись потухшим взором на вошедших, девица лет двадцати – то ли дочь, то ли невестка, на груди ее расплылось большое кровавое пятно. В избе все было перевернуто вверх дном: черепки битой посуды, опрокинутый кверху ножками обеденный стол, взломанный ларь, разбросанная повсюду одежда. Возле печи печально покачивалась зыбка. Терентий подошел, заглянул туда – и в ужасе отшатнулся: на него глядели широко раскрытые глаза окровавленного младенца.

Внутренне содрогаясь от увиденного, Терентий отступил к печи. За печью послышался шорох – будто кот ворочается и скребется. Головин повернул голову на шум. Стрелец Борис отдернул занавеску – и увидел прятавшегося среди пустых кадок мужика с растрепанными рыжими лохмами, в рваной рубахе, покрытой бурыми пятнами крови, как и борода. К мужику шагнул Терентий, за ним и второй стрелец Григорий.

- Ты кто таков есть? – спросил Головин, внимательно вглядываясь в лицо мужика.

- Мелентий я…убитой разбойниками Софьи брат.

- От татей спрятался?

- От них самых. Чудом спасся.

В правой руке, сжатой в кулак, что-то блеснуло. Глаза выжившего после резни суетливо бегали, губы дрожали – Терентию казалось, что Мелентий боится о чем-то проговориться.

- Вставай уж! – Григорий легонько толкнул мужика. Тот нехотя распрямился, рука его дрогнула – и по полу рассыпались мелкие жемчужные бусинки. На конопатом лице отразился испуг; мужик суетливо нагнулся и принялся подбирать жемчужинки.

- Женины камушки?  - спросил Борис. – Иль от сестрицы?

- Племяннушки убитой… - пробормотал тот, сгребая широкой волосатой ладонью бисер.

- Как звали-то ее? – допытывался Борис. – Это вон та, что в углу сидит мертва?

- Ага, она. Устинкой звали…- мужик нагнулся еще ниже.

Раздался глухой стук – это из-за пазухи вывалился широкий и острый нож, которым обычно орудуют мясники – весь залитый бурой кровью, с расщепленной рукоятью.

Резким ударом ноги Терентий пнул оружие – и оно ударилось о носок сапога Бориса.

- Это я отбивался…поранил одного вора, - голос человека был неуверенным, а выражение испуга на лице сменил страх, отразившийся в лихорадочном блеске глаз, в изгибе толстых губ, в еле заметном подрагиваньи век.

- Проверь, от кого он отбивался, - процедил Головин стрельцу и впился взглядом в лицо тотчас съежившегося мужика.

Борис быстро подошел у убитой девушке, нашел рану под левой грудью и вставил туда лезвие ножа, затем резко выдернул.

- Тот самый! – воскликнул он. – Почти по самую рукоять вошел.

Истошно возопил Мелентий (вряд ли это имя было настоящим), внезапным движением оттолкнул стрельца Григория, ударившегося боком о печь, и прыгнул на лавку, оттуда – в затянутое бычьим пузырем окно.

- Лови его, изверга! Уйдет! – заорал Терентий, бросаясь следом.

Удрал душегуб, петляя, как серый заяц, топча грядки новенькими сапогами, наверняка снятыми с какого-нибудь убитого крестьянина. До леса добежал – и скрылся там, поди теперь сыщи. Сколько лет прошло, а запомнил Головин эту гадкую морду. И вот вновь привелось свидеться.

Между тем разбойник, вырезавший целую семью ради куража и поживы – жемчуга и прочих безделушек, с удивлением разглядывал сооружение из кольев и веревок посреди ручья, поминутно сплевывая и ковыряясь в гнилых зубах былинкой.

- А это еще вам зачем? – противно захихикал он.

- Закол для рыбы, - так же прохихикал в ответ Терентий, крепче сжимая в руке пищаль.

- Так закол поперек ручья ставят, - ухмыльнулся рыжебородый.

Еще один разбойник, проломившись сквозь ивовую поросль, влетел прямо в ручей – и конь отчаянно заржал, запутавшись в веревках. Он стал яростно брыкаться, пока, наконец, всадник – дородный детина в дорогой епанче не вылетел из седла и рухнул прямо на колья. Один кол пронзил его правую ногу, другой, ломая позвонки, пробил шею. Горлом хлынула кровь. Конь отчаянно забился, стремясь порвать путы.

- Теперь понял, для какой рыбы ловушка?! – заорал Головин.

- Сволочи, Мишку убили! – запричитал рыжий. – Не сдобровать вам теперя! Никому несдобровать! – он злобно сверкал глазами, губы его дрожали, как тогда, но не от страха за свою грязную шкуру, а от черной злобы, переполнявшей душу.

В это время за спиной Мелентия раздалось душераздирающее ржание, хрип коня и матерная брань седока. Это конь другого разбойника провалился в яму-западню. Терентий увидел, как всадник (это был вчерашний Андрей) слез с агонизирующего коня и полоснул его ножом по горлу, а затем, не оборачиваясь, внимательно глядя под ноги, засеменил к ручью. По его пятам летел еще один всадник, а за ним следующий, лях в шлеме, доспехах и с развевающимся за спиной синим плащом. Как волки – след в след, чтобы не провалиться в очередную ямину. Нагнав Андрея, лях плашмя ударил его саблей по затылку, сбил шапку:

- Дурак, такого коня погубил!

Конь и вправду был красавец – молочно-белый, на таком бы в город победно въезжать.

Терентий окликнул рыжебородого разбойника:

- Эй ты, лиходей! Помнишь меня? Аль забыл уже?

Рыжий повернулся и внимательно уставился на предводителя онежан.

- Не припомню что-то… Ну и кто ж ты будешь такой?

- Жемчуга рассыпанные, нож в крови…А потом ты через село драпака дал! Не угнались мы за тобой. Только и видели, как пятки сверкали. Очень жаль, что не изловили. Была бы хорошая работенка палачу. А так дыба без дела застоялась и топорик проржавел без тебя.

Лицо Мелентия - или как там его звали в действительности? – перекосила гримаса.

- Ага, значит, ты и есть тот самый? Сколько народу перевешал да конем перетоптал! Ну теперь я твоим палачом стану. Своими руками резать буду, по суставчикам!

- Так тебе не привыкать! – крикнул Терентий. – Младенца-то безвинного пошто сгубил?

- Это не я! – отчаянно выкрикнул рыжий, тряся головой так, что чуть не обронил шапку. –
Это Семен все! Мы его сами за это порешить хотели за чадогубство!

- Помню я твоего Семку! Как он на колу дрыгался и кричал, что это ты дитя убил.

- О чем спож? – по-лисьи улыбаясь, внезапно появившийся из-за кустов лях подъехал к Мелентию, тотчас же услужливо поклонившемуся главарю. – Что вопрошаеши?

- Напраслину на меня возводит! – Мелентий пальцем указал на Терентия.

- Ах, вот как! – неестественно тонким голоском засмеялся лях. Тут он заметил продолжавшего биться в ловушке коня, быстро снял перевязь с мушкетом, прицелился – и выстрелил. Пуля перебила веревку. Конь дернулся  - и освободил одну ногу. Перезарядив мушкет, лях пальнул вновь – и конь был окончательно вызволен. Тряся гривой и разбрызгивая воду, он выскочил на берег.

- А ты метко бьешь! – с деланным уважением проговорил Головин.

- А ты отворил бы ворота да впустил честных воинов! – произнес в ответ пан Закревский.

- А то сами откроем – худо будет! – раздалось из-за плеча ляха. Уже почти все разбойники сгрудились на берегу. К ним летели через луг двое отставших. Конь последнего еда не соскользнул в яму-ловушку, вырытую вчера: встал на дыбы на самом краю обнажившейся западни – и опрокинул туда разбойника, который напоролся на кол. Услышав ржание коня, тати обернулись, кто-то присвистнул, кто-то выругался матом, иные сняли шапки: был товарищ – и нет его, глупой смертью погиб.   

- Неплохо придумал, а? – пан поправил на голове шлем. И, обернувшись к Терентию, властным голосом произнес: - Так открой же ворота или…

- Или! – не дав ему договорить, почти проорал тот. – Иди сам и открой. Если получится. А то я ключи где-то посеял. – Товарищи Головина дружно загоготали, им вторили жонки, девки, детишки. Терентий обвел глазами столпившихся около своего атамана разбойников, потом перевел взгляд на соратников с пищалями. «Всего-то пятеро нас против тридцати двух…Нет, уже тридцати. Надо было поболее ям-то вырыть, да, жаль, времени уже не оставалось, да и люди устали – мужиков-то нет, все детвора сопливая да сарафанное воинство. А сейчас и подавно ничего уже не сделать». Пятеро нас всего – тех, кто пулять умеет. Пятерня, рука разящая, десница карающая. Дай-то Бог одолеть воров!»

Между Шестаковым и Лешкой Кумбышевым вдруг выросла высокая фигура с луком. У
Терентия от изумления округлились глаза. Ирина! За деда мстить решила.

- Ты что это? Зачем здесь? – только и успел произнести обомлевший Терентий. А разбойники, повинуясь воле атамана, рассыпались вдоль тына, готовясь атаковать его.

- Как зачем? Из лука их, окаянных, быть буду! А то как наедут, так сразу пристают проклятые! – с недобрым смехом отозвалась храбрая девица, не поворачивая головы. Она деловито извлекла стрелу из колчана, прицелилась в кого-то из всадников, которые, изготовились для атаки и ждали только команды пана. Головин заметил, что пятеро из них незаметно исчезли за кустарником, направившись в сторону глубокого оврага – естественного рва, защищающего село с противоположной стороны. Терентий обернулся к кучковавшимся внизу жонкам и девкам и крикнул:

- Бегите на южную сторону. Сейчас там разбойники спешатся и полезут на тын. Так вы швыряйте в них камни, баграми сталкивайте чертей!

В этом месте стена была невысокой – едва ли в полтора средних человеческих роста. Роль укрепления играл крутой земляной склон оврага. Дно его было глинистым, скользким, вверх супостатам придется карабкаться, цепляясь за корни растений. Поползут вверх себе на погибель. Тем временем сарафанное воинство поспешило к южной стене, подбирая по дороге каменья, поленца – все, что можно обрушить на головы врагов.

Лях резким движением выхватил из ножен саблю. В лучах осеннего солнышка, пробившегося сквозь бледно-серую пелену, блеснула сталь, жаждущая вкусить крови. Из глотки главаря разбойников вырвался хриплый выкрик. Стрелки на стене замерли в напряженном ожидании. Уголком глаза видел Головин, как побелели пальцы мальчишки, вцепившегося в ствол пищали. Головорезы яростным рывком обнажили сабли, некоторые привстали в стременах – и в следующий миг ринулись на приступ. Десяток всадников перемахнули через неширокий ручей, не задев копытами коней торчащие со дна колья; основная масса разбойников летела ко рву, еще пятеро, видимо, уже спустились в овраг.

- Пуляй, ребята! – проорал Терентий, когда первый из супостатов осадил коня перед рвом.

Грянул залп из пяти пищалей – недружно, вразнобой. Тонко просвистела стрела Ирины.

Пуля, выпущенная Терентием, ударила в горло всадника, скакавшего впереди всех. Он стал заваливаться набок, струя крови, ударившая из раны, обагрила кафтан. Выстрел деда Евлампия выбил из седла следующего разбойника. Свирепого вида чернобородый тать резко откинулся назад, сапоги его выскользнули из стремян, и тело, перевалившись через круп коня, бухнулось на землю. Лешкина пуля пробила бедро еще одного всадника – толстого круглолицего черкаса с увесистой серьгой в ухе и болтавшимся в такт конской скачке оселедцем на бритой голове. Фонтан кровищи забрызгал и всадника, и коня. Он истошно завопил и повернул коня назад. Пуля Шестакова продырявила лоб следующего разбойника, едва заметный под низко надвинутой меховой шапкой. Обмякшее тело врага рухнул вперед, руки его бессильно повисли вдоль боков серого в подпалинах  коня. А вот Ксенька промазал: разбойник, которому предназначался смертоносный заряд, вовремя отпрянул в сторону – и кусочек свинца улетел в пустоту. Зато стрела девушки застряла в груди очередного негодяя, который свалился в траву у самого рва. Остальные всадники осадили коней у рва, лишь трое на скаку сумели перелететь не слишком-то широкую преграду – и копыта их коней взрыли землю в четырех-пяти шагах от стены. В это же время преодолевшие ручей головорезы уже примерялись, как бы половчее прыгнуть с конских седел прямо на стену. Двое принялись раскручивать арканы, чтобы зацепиться за доски и колья жалкой крепостцы.

Все это буквально в одно мгновение охватил оком Головин, привычными механическими движениями заряжавший свою пищаль. На миг обернувшись, он прокричал что есть мочи:

- Сейчас враги на стену полезут со стороны ручья! Скидывайте их наземь, сталкивайте, камнями бейте! Бейте их, если сами выжить хотите!

И, повинуясь гласу предводителя, старухи, жонки и девки  по приставным лесенкам стали бойко взбираться нас стену, завернув в подол каменья и поленья. Тем временем растрепанные головы разбойников уже показались над тыном.

…А в это время с противоположной стороны по крутому склону оврага уже ползли, пыхтя под тяжестью закинутых за спины мушкетов, пятеро разбойников.

- Здорово, воительницы! – пророкотал басом один из осаждавших, заметив женские головки в платках, вдруг выросшие над стеной, будто бутоны цветков, готовых вот-вот распуститься. – Вы бы хоть веревочку кинули встречь нам, да помогли взобраться. Плохо ж вы принимаете дорогих гостей. Ничего, залезем – научим! – захихикал он, обнажая кривоватые, что порожский тын, зубы.

- А мы вас давно в гости ждем. И гостинчиков приготовили! – звонко и зло рассмеялась жонка Евфимия – и, не успел лихой человек ответить, как в лоб ему ударил увесистый камень. Вслед за камнем полетело вниз разом обмякшее тело разбойника. Пущенный крепкой рукой крестьянки камень пробил височную кость. Мертвец плюхнулся в грязно-желтый ручеек на дне оврага. Вслед за меткой жонкой и другие принялись швырять камни да поленья во врагов. Одному из разбойников сброшенный чурбачок повредил плечо, другому камень едва не раскроил череп – спасла натянутая на самые уши шапка. Четверо супостатов, дабы не искушать судьбу, попрыгали вниз и трусцой помчались вверх по оврагу, на бегу оборачиваясь и грозя женщинам кулаками:

- Вот вернемся – тогда вам несдобровать будет!

Один из татей ухватился рукой за ушибленную голову, другой ныл, держась правой рукой за разбитое левое плечо. А вслед им несся дружный женский хохот. Один из разбойников развернулся – и стал спешно стаскивать с плеча мушкет, намереваясь подстрелить кого-нибудь из обороняющихся. Жонок и девок – как ветром сдуло. Выругавшись, тать с силой ударил прикладом оземь. Дружок, подбежав, толкнул его:

- Пошли! Все равно вернемся, перестреляем их как тетерок!

- А Митька как? – разбойник указал дулом мушкета на распластанного в грязи товарища.

- Потом заберем. Пошли к пану. Скажем – не взять нам деревню с этой стороны, склон уж больно крут и высок.

Разбойники взгромоздились на коней, привязанных к соснам, росшим у спуска в овражек, помогли забраться товарищу с поврежденной рукой и поскакали прочь под дружный смех вновь высыпавших на стену поморок.

… С северной стороны деревню огибал быстрый ручей, ниспадающий в онежскую бухточку. Противоположный берег ручья, поросший кустарником, внезапно вздымался, превращаясь в высокую щелью; расширявшееся русло ручья отделяло угор, где высилась церковь, от холма, по пологому, обращенному к лесу склону которого были разбросаны избы порожских жителей. На пятачке между ручьем и стеной – до того места, где поток внезапно обрывался вниз, топтались разбойничьи кони. Четверо всадников умудрились уцепиться за стену и уже подтягивали свои телеса. Навстречу им бесстрашно взбежали пяток жонок. Не успели разбойники перевалиться через стену, как на голову одного из них обрушилась лопата – и. тяжело охнув, тать упал прямо на спину своего коня, тот брыкнулся и сбросил седока наземь. Другому полено раздробило пальцы. С визгом рухнул он со стены. Однако двое других сумели перебраться через тын и теперь, выхватив сабли, бежали к деду Евлампию и пономарю.

- Сзади! – не своим голосом заорал им Терентий.

В это же время один из всадников, оказавшихся между рвом и стеной, подскочил к растерявшемуся Лешке и ухватился рукой за ствол, пытаясь вырвать его из рук парня.

- Спасите! Ма-ма! – закричал тот, пытаясь обеими руками удержать оружие. На подмогу к нему метнулся дед. А стоявшая внизу вдова Алена, на мгновенье окаменев от ужаса, вдруг с отчаянным криком кинулась к лестнице – спасать сына от разбойника. Она одним движением взлетела нас стену, где в схватку с дюжим неприятелем вступил уже дед Евлампий, обрушивший на голову врага удары пищали. Разбойник вовремя отворачивал голову от широких размахов деда, одновременно стремясь обезоружить мальчика. И тут за спиной Лешки грозно выросла его мать с длинной жердиной в руке. Лицо ее горело гневом и яростью.

- Уйди-и! – нечеловеческим голосом возопила Алена и, вложив в удар всю силу, ткнула жердью в лицо разбойнику. Удар пришелся прямо в правый глаз. Лишившийся ока враг завыл, ствол пищали выскользнул из его рук, а мальчик с торжествующим криком потряс оружием. Ослепленный на один глаз вертелся вместе с конем на одном месте.

Внизу в это время старик и Ксенька сцепились в схватке с двумя прорвавшимися через тын головорезами. Евлампий яростно орудовал пищалью как рубящим оружием, однако его противник оказался ловким и проворным, поэтому всячески увертывался от грозивших ему смертью или тяжким увечьем ударов, при этом норовя полоснуть старика саблей. Ксенофонт, вооруженный обычным плотницким топором, отражал взмахи секиры врага – тяжело дышавшего, круглого, как бочонок, невысокого роста разбойника. Вот лезвие топора полоснуло по лезвию секиры, вот топор  отщепил кусочек секирного древка. Пономарь уклонился от направленного прямо в голову удара, отбил следующий удар. Третий взмах секиры отшвырнул в сторону топор – теперь лезвие было нацелено прямо в лоб Ксеньке. Однако голова пономаря оказалась невредима, зато во лбу напавшего на него супостата появилась красная точка – это своевременно обернувшийся Василий Шестаков разрядил пищаль в голову врага. Разбойник повалился наземь, уткнувшись окровавленным лбом в лужу. Через несколько секунд страшный удар дедовой пищали снес полголовы супротивнику, тщетно пытавшемуся поддеть старика саблей. Все эти схватки происходили в течение нескольких минут. Алена поволокла за локоть вниз
отчаянно упиравшегося сына:

- Не пущу! Не пущу больше! Убьют тебя, ей-богу убьют! – причитала вдова.

Головин привычным движением успел вновь зарядить пищаль и выстрелить в затылок лишенному глаза воющему врагу. Тело полетело в ров. По ту сторону его толклись всадники, готовые разрядить в немногих защитников села свои мушкеты, но их сообщники, сновавшие вдоль стены, мешали этому, да и пан Закревский не спешил отдавать команду. Двое ражих разбойников тащили с седла запорожца, из бедра которого бил фонтан – пуля прострелила кровяную жилу. «Недолго протянет», - подумал Терентий – и услышал тонкий, пронзительный писк стрелы, устремившейся к новой жертве.

Пущенная девушкой стрела пробила шею истекающего кровью запорожца, наконечник, войдя в тело чуть ниже левого уха, вышел над правым плечом. «Отмучался», – вздохнул предводитель поморских крестьян. И тут пронзительный крик «Назад!» разорвал холодный осенний воздух. Это командовавший разбойниками пан воззвал к своим молодчикам, требуя отступить. Всадники, топтавшиеся под стеной, норовя запрыгнуть на нее или вырвать пищаль у зазевавшегося защитника села, лихо перемахнули через ров. Те, что осаждали тын со стороны ручья,  также резко развернулись назад. Остался лежать только один, с размозженной лопатой головой. Еще одного старуха Серафима, пользуясь секундным замешательством, спихнула со стены, орудуя ухватом – будто печной горшок захватила белобрысую голову и толкнула вперед. Головорез упал и крепко ударился задом оземь, однако же, успел схватиться за поводья каурого конька и привычным движением влететь в седло. Последним, охая и постанывая, пролетел через ручей тать с переломанными пальцами, держа на весу изуродованную руку, будто показывая всем: вот, глядите-ка, из многих стычек вышел невредимым, а тут какая-то бабка, курва, руку изувечила.  Из оврага тем временем показались разбойнички, безуспешно пытавшиеся вскарабкаться на крутой склон – злобные, перепачканные овражной грязью, мечущие бешеные взгляды в сторону самого неприступного участка обороны и его защитниц.

Супостаты быстро построились в три ряда. Повинуясь команде своего начальника, отъехавшего на самое безопасное расстояние от крестьянской крепостцы, они дружно сняли с плеч мушкеты и принялись заряжать их. До сих пор они не решались стрелять, дабы на сразить пулею кого-либо из своих сообщников, мечущихся вдоль стены.

- Все вон со стены! – заорал Терентий, отчаянно замахал руками уже взбежавшим на тын старику и пономарю. – А ну вниз! – завопил он жонкам, с любопытством наблюдавшим за движениями разбойников. Его крик истошным голосом повторил Василий, и сам первый нырнул вниз, не забыв прихватить пищаль. Вслед за ним прыгнул Терентий, увлекая за собой растерявшегося было Ксеньку. Евлампий и Ирина одновременно сбежали вниз.

Как ветром сдуло со стены пестрое сарафанное войско. И вовремя, ибо пули отчаянно забарабанили по стене, откалывая щепки от бревен и дырявя доски.

- Пригните головы! – орал Терентий. – Держитесь там, где тын бревенчатый да где мешки привалены. Здесь пульки вас не достанут. Ползите туда, да быстро!

Но перепуганные жонки и девки метались из стороны в сторону, детвора бросилась врассыпную. А пули пробивали доски и жужжали вокруг. Раздался пронзительный девичий крик – кого-то зацепило. Сам Терентий ужом подполз под телегу и сквозь щель меж бревнышками наблюдал за движениями разбойников. Один ряд стрелков расступился, на линию огня выехал следующий. Сделав первый залп, тати готовились дать второй. И он грянул. Свинцовые осы перелетали через тын, решетили доски, рикошетили от толстых бревен. Жонки с детьми, прижавшись к земле, бормотали молитвы, их чада громко плакали. Но пальба быстро закончилась, второй ряд уступил место третьему. И снова свинцовый град ударил по тыну.

- Задела, черт! – Василий схватился за левое плечо. Головин метнулся к нему:

- Что с тобой?

- Царапина… - Василий отнял руку от раненого плеча. Кровь пропитала рукав и продолжала сочиться, словно ягоды клюквы падали на землю и тотчас растворялись в мелкой лужице.

- Перевязать тебе руку?

- Сам справлюсь! – отмахнулся Шестаков.

Четвертого залпа не последовало. Видимо, разбойники тоже испытывали недостаток пуль.

- Эй, вы там, бабье войско? Живы ли? – хрипло прокричал кто-то из осаждавших.

- Живы и целы, - насмешливо крикнул Терентий. – Приходите – убедитесь.

На самом деле, обстрел поморской крепостцы нанес некоторый урон ее защитникам. Трое – две девушки и Василий были ранены, по счастью, легко. Бабка-знахарка Марья приняли на себя заботу о раненых. А вот старуху Серафиму убило наповал. Замешкалась бабушка, простояла на стене чуть больше, чем надо, победно потрясая ухватом – и пуля ударила ее в висок. Не заметили в общей суматохе, как могутная поморка упала со стены в стог сена – мягко, почти бесшумно. Только сейчас дочь убитой Татьяна и двое внуков-карапузов, высунувшись из-за нагромождения мешков с песком, спасшего их жизни, увидели безжизненно распластанное тело большухи. С воем бросилась Татьяна к матери. Из-под телег выползали, отряхивая с одежд пыль и песок, защитницы села Надпорожского. А Терентий в щель меж бревен продолжал следить за перемещениями разбойников. Вот ряды стрелков почтительно расступились – и вперед выехал сам пан Закревский.

- Эй, кто тут главный воевода? – крикнул он. – Я желаю говорить с ним.

- Здесь я, сейчас потолкуем! – по скрипучей приставной лесенке полез Терентий на стену, не забыв, конечно, прихватить пищаль.

- Много ль сгибло у тебя? – с ехидной насмешкой произнес Закревский.

- Да какой же бой без этого? – таким же тоном ответствовал Терентий. – У тебя тоже, пан, как вижу, немало народу полегло.

- Мертвых забрать позволишь? – уже без ухмылки спросил тот, подкручивая ус.

- А то, как же? Что мы, люд не крещеные? – Головин обвел взглядом нестройную вереницу разбойников. – Двое твоих людей у нас в крепости лежат.

- В кжепости? Ха-ха-ха! – от души рассмеялся собеседник и обвел рукой самодельные укрепления крестьян – Смоленск на Онеге. Ха-ха!

- Однако ж и со Смоленском твоим ляхам долго повозиться пришлось! – подражая его насмешливо-пренебрежительному тону парировал Терентий. И, не дожидаясь ответа, крикнул вниз: - Эй, жонки, потрудитесь-ка зарубленных татей на стену втащить. А ты, Васька, помоги вниз мертвяков скинуть.

- Угу! – откликнулся Шестаков, державший на прицеле пана.

- Как заберете своих покойников, уйдете подобру-поздорову, а? - продолжил Головин.   

- Слово шляхтича – уйду и своих уведу, - небрежно бросил пан. Но зоркий Терентий и на расстоянии заметил в его глазах хищные, злобные искорки. «Не уйдет, явится вновь, волк ляшский», - подумал Головин и горько вздохнул.

Тяжело, будто кули с мукой или мешки с песком, плюхнулись на землю тела убитых разбойников. Терентий крикнул живым татям:

- Так подъезжайте и забирайте своих. Только смотрите у меня: коли хитрить вздумаете –  следом за ними отправитесь. – Он еще раз осмотрелся: На стене уже изготовились старик и Ксенофонт, Лешки не было – вдова больше не отпускала мальчика.

- Эй, вы, там! – снова прокричал Терентий.

- Слухаем! – простужено крикнул кто-то из разбойников.

- Пусть ваш начальник отправит пятерых сюда, а остальные  - стойте на месте. Через ручей в узком месте мертвецов перетащите. Только уговор – без хитростей.

- Да уж ясно! – ответил тот же сипловатый голос.

Павших под стенами быстро оттащили к берегу ручья. Потом еще трое супостатов спустились в овраг за лежавшим там бездыханным сообщником. Подобрали тех, кто был убит по ту сторону рва. Извлекли мертвеца из волчьей ямы. Трупы подняли, положили поперек седел и один за другим двинулись по протоптанной через луговину тропе, внимательно глядя под копыта коней, чтоб невзначай не угодить в ловушку.

Перед тем, как покинуть место боя, лях, шедший четвертым в веренице разбойников, обернулся, снял шлем и помахал им:

- Как говорят рузке: не понимайте лиха!

- Не поминайте лихом – вот так говорят! – нехотя помахал шапкой Головин. Он ясно осознавал: это прощание – лишь насмешка над защитниками Порожского. Завтра супостаты вернутся, как пить дать вернутся – и попытаются застигнуть врасплох.

- Скатертью дорога! – крикнула какая-то бойкая жонка, высунув голову из-за тына.

Злодеи оглядывались на крепостцу, бросая злобные взгляды; один из татей – широколицый, с длинной, нечесаной пшеничной бородой, на которой заметны были застывшие алые бисерины крови – видать, обрызгал убитый или раненый товарищ – выразительно лязгнул саблей в потертых ножнах, глядя при этом прямо на Терентия.

Проехав небольшое расстояние, посреди мокрого луга разбойники остановились. Между ними и паном произошел оживленный разговор, сопровождаемый жестами. Наконец, пятеро разбойников отделились от общей массы и поскакали вверх по склону холма к церкви. «Свечки за упокой сотоварищей ставить, – подумал Терентий. – Где, интересно, закопают своих». Он стал загибать пальцы, пересчитывая убитых разбойников. Итак, двое погибли еще до начала осады: один в волчью яму провалился, другой напоролся на колья, вбитые в дно ручья. Осталось тридцать. Четырех уложили при первой лобовой атаке крепостцы. Один нашел смерть на дне оврага. Из атаковавших со стороны ручья одному лопатой размозжили голову, двое погибли внутри крепостцы. Последними полегли раненый в ногу запорожец и тать с выбитым глазом. Десятерых врагов отправили в ад! А тот, кому поленом переломали пальцы, уже не сможет ни стрелять, ни саблей рубить – если, конечно, он не левша. И все равно двадцать или девятнадцать воров против пятерых…нет четверых – Алена уж больше своего мальца на стену не пустит. Да нет. пятерых – еще девка Ирина, что из лука двоих врагов поразила. И жонки поморские, вооруженные поленьями, каменьями, топорами да косами… Погибнут, как большуха Серафима – это же она одним взмахом лопаты на тот свет разбойника отправила. 

Он спустился со стены, за ним следом Василий и старик. Только Ксенофонт остался следить за разбойниками, топтавшимися на лугу в ожидании своих сообщников, отправившихся в храм. Возле телеги сидел Лешка, глядя вокруг озлобленным волчонком:

- Мамка воевать не отпускает, - не по-мальчишески проворчал он. – А я все равно пойду, коли опять лихие люди сунутся.

Головин совсем по-отечески потрепал его затылок; из взъерошенных волос посыпались опилки, запутавшаяся в кудрях стружка, пыль. Как мог предводитель сельского воинства утешал мальчишку, склонившись над ним:

- Да ты, браток, навоюешься еще. Как придет твой черед – будешь врага бить, только ошметки полетят от проклятого! А если сейчас в огонь соваться будешь, то погибнешь раньше срока. И некому потом земляков оборонить будет, если пора пристанет. Что толку гибнуть юным-то? Подрастешь – настоящим воином станешь. Я тебя еще учить стрельбе буду, чтоб руку набил. «Если оба живы останемся, - подумал Терентий. -  Да и на чем учить мальчишку учить, ведь пули для врага беречь надобно». Словно прочитав невеселые эти мысли, Лешка Кумбышев, глядевший исподлобья на Терентия, отвернулся.

В голос рыдала жонка Татьяна, оплакивая убитую разбойничьей пулей Серафиму. Вокруг нее столпилось уже десятка два жонок, девок, детей. Ксенька тревожно поглядывал на церковь, в которую направились разбойники.

К Головину подошла девушка Ирина. На левом плече ее висел лук, в правой  руке она сжимала ствол мушкета, который сняла со спины убитого Евлампием разбойника.

- Научишь меня пулять, дядя Терентий!  - озорно крикнула она. - Я вот и оружие нашла.

Головин вздрогнул: «Господи, опять эта назойливая девчонка на мою голову!» Он сурово оглядел ее с ног до головы:

- А лук-то чем плох? Вот из него и пали. Буду тебя учить огненной пальбе, последние пули растрачу. Их у нас самая малость осталась.

- Так вот же пульки! – Ирина разжала кулак, и на ее широкой ладони Терентий увидел четыре свинцовых «пчелки», жалящих насмерть. – Есть и коробочка пороху.

Терентий устало махнул рукой:

- Ну, так быть по сему. Приходи на двор к деду Евлампию, когда я освобожусь.

Обрадованная Ирина побежала к родным, размахивая на ходе мушкетом, светлая коса в такт бегу взлетала над затылком и хлестала по спине, будто казацкая нагайка.

«А мушкет – это хорошо! – улыбнулся сам себе Головин. – Там еще второй быть должен.   

В суете и сутолоке перед приступом, в горячке боя, не заметили исчезновения деда Арсения. Спохватилась дочь его, Таисия:

- Господи, а где же папа? – металась она среди односельчанок, спрашивая каждую встречную: - Не видала ль отца? – Но жонки и девки в ответ лишь разводили руками.

- Он вроде бы в храм помолиться пошел, - откликнулась одна из женщин. – Уж его отговаривали, а он все равно… - Отчаянный крик Таисии прервал ее, взлетев над селом:

- Господи! Туда ж лиходеи поскакали… - Дочь Арсения рванулась, было, к забаррикадированной бревнами и бочками двери в стене. Рука Евлампия впилась ей в плечо. Женщина дернулась: - Пусти, черт старый! Подковылял Василий Шестаков:

- Куда ты рвешься? Схватят тебя душегубы, измываться будут. О детях подумай!

- Отец там, отец! – не унималась, причитала Таисия.

- Брось ты! Они ж люди православные, кроме пана ихнего. Не посмеют в святом храме старика обидеть, - пытался успокоить ее Евлампий, а у самого на душе было тревожно:
многажды они с Арсением ходили в Белое море на рыбные и звериные промыслы, был он Евлампию с юных лет заместо родного брата.

…С громким стуком распахнулась дверь в церкви. Дед Арсений, истово молившийся перед образами, повернул седовласую лохматую голову. Рука с двуперстием так и застыла у лба. На пороге стояли разбойники. Скинув видавший виды треух, вперед вышел жилистый парень с длинной бородой, покрытой запекшимися пятнышками крови.

- Здорово, дедок! Что делаешь?

- Не видишь что ль, молюсь, - спокойно ответил Арсений, поворачиваясь всем телом к пяти недобрым людям, толпившимся у входа в церковь.

- Тесно тут у вас, - разбойник тусклыми серыми глазами пробежался по скромному иконостасу. – И бедно. То ли дело у нас, на Руси, храмы – истинное благолепие!

- А у нас тут али не Русь? – дед тяжело поднялся, разогнув скрипучие колени.

- Медвежья сторонка у вас тут, - откликнулся другой тать, с морщинистым лицом и редкими волосами, торчавшими в разные стороны над лысеющим кумполом. – Скучно как-то, тоскливо. Вот то ли дело было, когда мы на Тульщине да Рязанщине гуляли, - хихикнул он, обращаясь к сообщникам.

- Так и здесь есть, кого прищучить да потрясти хорошенько, - звонким голоском отозвался из-за широких плеч лысеющего молодой разбойник, почти что подросток, с розовыми, рябыми щеками – то ли оспинами изрытыми, то ли веснушками усеянными – в полумраке не различишь. Голосок показался старику Арсению подозрительно знакомым:

- Постой, постой… Слышал я тебя прежде-то. Уж не Петька ль ты Кулебякин?

- Он самый, угадал! – с нелепой радостью воскликнул паренек. – И я тебя хорошенько помню. Ты меня еще учил рюжи ставить в губе.

- Учил, многому тебя учил, после того, как без отца ты остался – Егор в море сгинул. А потом как мамка померла, и совсем ты сиротой сделался. На морские промыслы мы с тобой ходили. А с год назад пропал ты, малый…

- Ты мне за отца родного был, вовек не забуду твоей заботы отческой, - парень быстро заморгал глазами, казалось, готовый прослезиться. - А в прошлом году ушел я мир повидать. Прости, что тайком ушел, не попрощавшись. Сперва в Холмогоры подался, потом в Новые Холмогоры – на заморские корабли с товарами поглазеть, а потом я…

- А потом в шайку разбойничью, - закончил за него старик Арсений.

Бесцельно бродивший по храму бородатый детина резко обернулся и зло сверкнул глазами. Прочие разбойники, продолжавшие толпиться на входе, забормотали что-то друг другу. Петька прокашлялся и рассмеялся:

- Ну, зачем ты так грубо, дедушка? Сразу – «шайка», «разбойники». К вольным людям я прибился. Живу, сам себе хозяин. Кто в море за добычей ходит, а я вот…

- По лесам шастаешь, на дорогах путников грабишь, поморским селам жить спокойно не даешь, - дед шагнул навстречу парню. Тот инстинктивно отступил назад.

Разбойник с испятнанной кровью бородой неожиданно подошел сзади к старику, уже готовившемуся сказать парню что-то особенно обидное, и положил шершавую заскорузлую ладонь на плечо. Арсений вздрогнул.

- Дедушка, скажи-ка мне: где тут у вас поп обретается?

- Преставился наш батюшка, - зло огрызнулся Арсений и резким движением плеча стряхнул разбойничью длань. – Где я тебе возьму-то его? С того свету позову что ль?

- Ну, так кто-то ж должен требы справлять, - продолжал разбойник. – Хоть служка какой-нибудь у вас остался? Недавно ж отпевали кого-то…

- Отпевали, - глухо произнес старик. – Кузьму Вандышева, соседа моего. Твои убили. А службы у нас пономарь Ксеня Истомин ведет. Только твоих нечестивцев они ни за какие гроши отпевать не станет, уж я его знаю. Теперь он под началом Терехи Головы по твоим нехристям пуляет. Небось, разбойнички-то убитые – его рук дело, – и злорадно усмехнулся. Лицо бородатого побагровело, Петька хихикнул, но тотчас заткнулся, встретившись с глазами свого сотоварища, в которых медленно разгорался гнев.

- Так вот ты, значит, как заговорил, – прошипел бородатый. – Будто мы и не люди крещеные, а собаки, только что на двух ногах? – Он рванул на себе засаленный ворот: - Гляди ж, любуйся – крест на мне. У нас токмо один басурманин есть, татарин Гариф. А пан наш, хоть и не нашенской веры будет, а храмы русские чтит как свои ляшские. Как зайдет в церковь, отыщет лик Матери Божьей – и по-своему, по-ляшски молится ей.

- Может, и молится, и поклоны отбивает ей, - тяжко вздохнул Арсений. – Только вот поступает не по-божески. Зачем села наши грабит, избы огню предает, честных людей, поморов, извести хочет. Зачем вы рыщете по нашей земле, будто стая диких волков?

- Да брось ты, старичок, - махнул рукой разбойник, казалось, нисколько не обидевшись на слова Арсения. -  Бог с ним, с попом, и пономарем этим глупым. Ты лучше скажи: есть у тебя свечечка в запасе, убиенным товарищам за упокой поставить?

Желтоватое лицо старика налилось багряным цветом, будто спелое яблоко. Он шагнул к бородатому и резко схватил его за грудки. Преступник оторопел:

- Ты чего это… - и попытался оторвать кривые дедовы пальцы от  ворота грязной рубахи.

- Убирайся! – взвизгнул старик. – Вот убирайся, подальше отсюда! И вы все тоже! – он обернулся к остальным разбойникам, с любопытством наблюдавшим за неожиданно  разыгравшейся сценой. – Изыдьте прочь из храма православного! Его мой прадед строил, а вы… Где хотите, там и ставьте свечи вашим сообщникам, но только не здесь, слышите?!

Невысокий сухонький старичок решительным движением – и откуда только сила взялась в тщедушном теле? – развернул изумленно хлопавшего глазами разбойника и, что есть силы, толкнул его к остальным, толпившимся на пороге. Бородатый буквально пролетел несколько шагов, сшиб с ног Петьку Кулебякина, откатившегося в сторону и ударился затылком в морщинистое лицо стоявшего позади него разбойника – тот отпрянул, лязгнув зубами. Бородач едва удержался на ногах, вовремя вцепившись в дверной косяк.

- Черт тебя побери, старик! Православному человеку уж и в церковь Божью войти нельзя! – гневно выдохнул он. – Что за народ тут живет! Не люди – аспиды! Да я тебя…

- Вон! – еще громче возопил старик. – «Православный» он, как же – в храме нечистого поминает…К басурманам да ляхам убирайся. Вот там твое место, кощунник! 

Ослепленный гневом и яростью, Арсений не разглядел, как из-за широкого плеча бородатого татя появился ствол мушкета. Выстрел гулко прозвучал под сводами шатровой церкви. Заметались испуганные воробьи, ища выхода, одна пташка юркнула в распахнутую дверь, едва не задев разбойничьих макушек. Рухнул плашмя Арсений, с глухим стуком ударившись лбом о пол храма. Тати обомлели.

- Ты это, что, сдурел… - медленно оборачиваясь, произнес бородатый.

Рыжий Мелентий шатнулся назад. Бородач схватил его за глотку, рванул к себе с такой силой, что затрещал ворот:

- Изувер! Душегубец, вот ты то! Не совестно было старика в храме, - он оттолкнул рыжего к бревенчатой стене. – В аду тебе гореть, скотина!

- Ты что ль, безгрешен, ангел небесный выискался! – тяжело переводил дух убийца, потирая кадык. – Что тут поделать, норов у меня такой: коли оскорбляют меня – так сразу в драку лезу. Ты уж прости, дружок, что так вышло, - виновато бурчал он.

Молчали потрясенные страшным кощунством разбойники. Бородатый медленно подошел к старику, перевернул его, пощупал пульс, закрыл тяжелые веки.

- Наповал уложил! – неистово сверкнул глазами бородатый на скукожившегося Мелентия, зашипел змеею на сотоварища: - Прочь уйди с глаз моих! И все уйдите! – Разбойники, бросая осуждающие взоры на убийцу, попятились из храма, судорожно крестя лбы.

По выходе их храма, молча нахлобучивали шапки, не глядя друг на друга. Бородатый задержался в церкви. Среди серебрящейся в скупых лучах осеннего солнышка паутины, танцующей под дуновением ветерка пыли и роящейся мошкары, тени, которую одинокая, оплывающая свеча бросала на потемневшие от времени и сырости лики святых, стоял этот нелепый чужой человек, держась одной рукой за саблю, другой задумчиво перебирая обрызганную кровью бороду. Он снова наклонился над телом старика, желая в последний раз удостовериться, вправду ли мертв этот онежанин, постоял с минуту и, аккуратно перекрестившись на иконы, покинул храм.

Петька Кулебякин всхлипывал, размазывая по щекам слезы:

- Зачем деда Арсения-то? Он же мне вместо отца был, – причитал он, с ненавистью косясь на рыжего Мелентия, который мрачно молчал, глядя себе под ноги.

На выстрел поспешил к церкви и пан Закревский: «Кто пулял?» Узнав о происшедшем, крепко выругался и махнул рукой: что поделать, все равно старика не воротишь, время назад, как коня, не обернешь, не исправишь содеянную кровавую глупость. Разбойник с кровавой бородой отвесил рыжему затрещину, пятеро головорезов вскочили на коней, и, не оглядываясь на оскверненный убийством храм, поскакали в сторону леса. Там, на широкой опушке, наспех выкопали могилы для своих сообщников. Без гробов хоронили: кого в мешковине, а кого и так. Соорудили общий крест погребенным – высокий, с дороги хорошо заметен. Завидит путник издали – непременно подойдет, помянет души усопших.

Закончив дело, пожелав убитым, чтоб земля им была пухом, отправились на полянку поблизости, где уже  весело потрескивал костер, подле которого возился, подбрасывая в пламя сухие сучки, немец-лекарь. Похлебавши ухи, разбойники сели вкруг костра обсудить, как им быть дальше. Тем временем немец возился с несколькими пострадавшими при набеге на крепостцу: вправлял вывихнутые пальцы, фиксировал с помощью куска доски и разодранного на бинты старого кафтана сломанную руку, промывал раны и шрамы чистой водой, предусмотрительно набранной из родника.

…Громко и отчетливо прозвучал выстрел – и дико взвизгнула Таисия, бросилась к стене, по шаткой лесенке взобралась наверх. Немалого труда стоило Терентию стащить ее вниз:

- Куда ты, глупая! Они ж, наверно, просто попугать старика решили. Не поднимется у них рука, чтобы вот так, в Божьем доме человека застрелить. Хоть и пропащие души они, а все-таки в православной вере крещены. Подожди, пока ускачут, черти, тогда и навести своего отца. Да, впрочем, он сам придет.

Говорил все это Головин, а у самого в сердце повеяло могильным холодом, аж озноб пробежал от затылка до пят: «Не иначе как застрелили старика, прямо за молитвой застрелили. Может, сказал чего обидное, а они и порешили несчастного… Такие и детей малых не пощадят, коли вернутся. А вернутся они непременно».

Едва последний всадник скрылся за бугром, опрометью кинулась Таисия в церковь. Едва не напоролась на колья, утыкавшие дно ручья, взбежала на холм, ворвалась в церковь - и страшный вопль разорвал благостную тишину осенних лугов:

- Убили! Убили папу! – кричала она и билась о деревянный пол храма, встряхивая темными, уже тронутыми сединой волосами, роняла крупные слезы на закаменевшую грудь и ставшее мертвой маской лицо Арсения. А из села отзывались на ее страшные крики вопли обезумевшей от горя Татьяны, рыдающей над телом матери и плач внуков большухи Серафимы. И вот уже нестройным хором завыли, запричитали старухи, жонки, девицы, детишки. Голосило Порожье, оплакивая родичей и земляков. 
         
                5.

Вечером того же дня, когда жители села Порожского впервые вступили в бой с разбойниками, Терентий на дворе у Евлампия Сигина учил стрелять из мушкета Ирину. В искусстве огненной пальбы девушка преуспела – первым же выстрелом сбила старую, изъеденную молью шапку-оплеуху Евлампия, водруженную на черенок лопаты. Снова охала и сокрушалась бабка Марфа:

- В чем зиму-то ходить будешь, старый дурак? Мужики засмеют же: ходит дедушка с дыркой во лбу.

- Мне уж недолго ходить осталось, - отмахнулся Евлампий. – А дырку заткну чем-нибудь.

- Голова у тебя дырявая, - вздохнула старуха.

Тренируясь, исстреляли все мушкетные пули. Ирина, ловко управляющаяся с заморским оружием, потребовала русскую пищаль.

- Она ж тяжелая. Под силу ль тебе будет? – спросил Терентий.

- А то как же! Я и с веслом управляюсь, и с топором, и вилами могу во-от такую охапку сена на самую макушку стога закинуть, - смеясь, внучка Кузьмы Вандышева широко развела свои сильные, привычные к любой работе руки. – И с пищалью твой слажу.

- Ладно. Только, чур – не больше трех выстрелов. Пули поберечь надо.

Васька Шестаков притащил пищаль, Терентий вручил ее Ирине, водрузил ствол на толстую, расщепленную на конце, врытую в землю жердину.

Первым же выстрелом сшибла девчонка тряпицу, подвешенную на ветку березы, что росла в противоположном конце двора.

- Вот это…надо же! – рядом с Головиным неожиданно вырос Лешка.

- А ты чего здесь делаешь? – напустился тот на мальчика. – Тебя мать отпустила?

- Я сам прибежал! – выпалил Лешка. – Можно, я тоже пальну разок? А у Ирины лихо так вышло. А я все равно метче – поспорим?

- Я те поспорю! Сперва к матери поди и спросись у нее, а уж потом, коли отпустит – приходи, - Головин сурово глядел на мальчишку. Всего пару часов назад он едва не погиб в схватке с разбойником. Ирина тоже с укоризной глядела на паренька.

- Пальни-ка вон туда! – Головин указал девушке темное пятно на белом стволе березы.

На ветку дальней березы присела сорока и принялась стрекотать, смешно потряхивая черным хвостом.

- Не иначе из лесу, от разбойников вести принесла, - негромко проговорила Ирина. –
Мол, ждите нас снова в гости.

Мальчик рванулся к пищали:

- Сейчас я ее, воровку, собью!

Девушка решительно двинула локтем, ударив Лешку в левое плечо. Мальчик ойкнул, не удержался на ногах и приземлился в лужу, промочив и перепачкав штаны осенней грязью.

- Ты что, глупая, дерешься, толкаешься! – взвился Алексей. – Вот я родным твоим пожалуюсь. Дай из пищали пальнуть. У тебя ж лук есть, вот из него и стреляй, если нравится, - он долго стряхивал палые листья, былинки, опилки, комья земли.

- А ты под руку не лезь! – накинулась Ирина. – Вот счас за шиворот-то возьму как…

Лешка стоял, дулся, потирая ушибленное место. Широко улыбаясь, подошел Терентий и похлопал его по плечу:

- Ну, довольно тебе злиться. Сам же виноват: не мешай другим людям пальбе учиться.

В это время несостоявшаяся мишень взлетела и, привычно треща, направилась в лес.

- Вот и улетела, - разочарованно проговорил Лешка и зло сплюнул в лужицу, в которую только что плюхнулся.

Ирина, не обращая больше внимания на него, прицелилась в гриб-трутовик, уродливой опухолью торчавший на стволе березки. Бух! – пуля впилась в ствол намного ниже цели.

- Все из-за тебя! – огрызнулась на Лешку. – Отойди в сторону, не то опять локтем двину!

- Промазала! – злорадно прошипел паренек – и тут же отскочил шагов на пять, чтобы не нарваться на новый крепкий тычок.

Ирина перезарядила пищаль, прицелилась – и третья пуля разметала в пыль, в труху полусгнивший трутовик.

- Ура! – грянул Лешка, забыв, что еще минуту назад потешался над промахом обидчицы.

- Вот он где шляндает! – послышался гневный голос вдовы Алены. Мальчик тотчас сник, вжал голову в плечи и покорно поплелся к матери, ожидая брани и подзатыльника. – Вот нашелся стрелок. Поди лучше печь затопи, - женщина ухватила сына за ухо и потащила прочь. Лешка хныкал и упрашивал маму оставить его хоть на часок – просто поглазеть на то, как учится палить врага огнем соседка. Тем временем дозволенный предводителем крестьянского воинства лимит пуль был исчерпан. Пищаль Головин унес в избу. Ирина кокетливо помахала рукой Терентию и зашагала прочь со двора размашистым шагом.

Скоро и Терентий отправился из гостеприимного дома Сигиных в храм. Тоскливо и бесприютно высился он среди лугов, венчая пригорок. Серые бревна, серое сентябрьское небо, серая, пожухлая трава под ногами, внизу – серые, унылые воды Онеги. Над деревянным шатром – гордый крест, торжествующий над тоскливостью и безотрадностью окружающего мира. Рядом – скромная и неказистая колокольня, дверь заперта на тяжелый засов – давно, видать, не звонили. «Боже мой, и колоколов-то нет, только обрывки веревок болтаются, - разглядел Терентий, запрокинув голову так, что шапка едва не свалилась в мокрую траву. - Может, свои сняли и спрятали подальше от воровских глаз, а, может, разбойники похитили. Хотя, на кой ляд им, проклятым, колокола? А ведь колокольня – это ж готовая дозорная башня. И как я раньше не догадался? Эх, какой из меня, к черту, воевода! Может быть, завтра отрядить туда Ксеньку, чтобы с высоты колокольни разбойников высматривал. Завтра же с утра…если только дожить доведется до утра».

На фоне бледно-серых жестяных туч плыл на юг широкий клин журавлей. Мелкий дождик, прекратившийся с полчаса назад, вновь зарядил. Головин шагнул через порог сельского храма. В прямоугольнике света на полу отчетливо темнели бурые пятна крови: «Господи, Боже правый! Креста на них нет, лиходеев, Суда Божьего не страшатся…

Перекрестившись, Терентий стал вспоминать, в память кого из святых поименована церковь? Долго перебирал в уме святых, пока не вспомнил: церковь Успения Пресвятой Богородицы. Кстати, до Успения уж недолго осталось… Долго молился Терентий: Егорию Победоносцу – о даровании победы его маленькому и слабо вооруженном войску; Николе Морскому – о том, чтобы вернулись поморы не на пепелище, а к родным очагам, чтобы встретили их не свежие кресты на погосте, а живые матери, жонки и детишки; и, конечно же, Богородице Приснодеве, чтобы сберегла онежанок от бесчестия и погибели.

Он возвращался в избу Евлампия Сигина под аккомпанемент дождя, барабанившего по крышам. На стене дома, где жила большуха Серафима, был прибит белый рушник – в знак того, что в доме покойник. Терентий снял шапку, горестно вздохнул. «А, может, зря я все это затеял? - подумалось ему – Зачем было дразнить этих двуногих псов. Ну, потревожили б честных онежан еще пару дней, да и убрались восвояси, куда глаза глядят – к Сумскому Посаду, Кеми или далее на север, к холодным и безотрадным терским берегам. Стоило ли ввязываться в схватку с отпетыми головорезами, которые молящихся в церкви не щадят, изверги! Сколько еще крови прольется – и все по моей вине? - Он ускорил шаг. На ходу ему думалось быстрее, нежели в покое - сидя на завалинке, лежа на печи или восседая за столом. – Нет, стоило, сто раз стоило бросить вызов незваным пришельцам, нарушившим чинный покой онежского села. Коли не дать им отпора, вконец обнаглеют – разорят и пожгут Порожское, и придут поморы с промыслов на развалины отческих изб. Нет, надо гнать из родного края эту нечисть, в хвост и в гриву гнать, биться до последней пули, а кончатся пули – пустить в ход береговые валуны, поленья, драться кольями, ножами – покуда последний вор не прольет свою гнилую кровь на благословенную Богом землю Поморья. Чтобы отомстить за погубленную семью, родню, за всех, кого истребили распоясавшиеся тати, чтобы вовек прекратилась смута, чтобы без опаски могли выходить крестьяне в лес, в поле, на луговину, чтобы не снились поморским жонкам и детям по ночам хохочущие, глумливые морды забывших Бога русских татей и их вожака-ляха».

…Поздно вечером на пороге избы показался вымокший под осенним дождиком Лешка.

- Чего ты опять явился? Мамка отлучилась из избы, а ты и шасть сюда? – строго вопрошал Головин. Мальчик робко переступил порог, стоял, переминаясь с ноги на ногу. Позади его расплывалась лужица – дождь на дворе зачастил. Из сырой темени доносились в избу лай собак, мычанье скотины в стойлах, людские голоса да сквозь эту разноголосицу и шорох дождя изредка пробивалось далекое курлыканье тянущихся в небесной вышине стай. 

- Я…спросить хотел, узнать… - начал, было, мальчик, но Терентий оборвал его: - Сперва дверь прикрой, а потом говори. Вишь холоду в избу занес, - он выразительно поежился.

Лешка притворил дверь, приблизился к Головину и полушепотом, оглядываясь на дверь горницы, откуда слышались голоса деда и других защитников села, заговорил:

- Вот я узнать все хочу: тебе, дядя Терентий, не страшно было, когда разбойники кучей на нас двинулись?

- Ну а тебе самому как? – вопросом на вопрос отвечал Терентий, изумленно подняв брови.

- Мне страшно стало, когда этот злодей за пищаль схватился да потянул на себя…

- Ну и мне тоже страшно стало…за тебя.

- А за себя? Ты ведь ничего не страшишься, так?

- Ничего не боится только дурак, - внушительно произнес Терентий. – Надобно знать меру опасности, да уметь вовремя удар отвести. У меня, ежели знать хочешь, страх отступает перед ненавистью к ворогу. Трус думает, как спрятаться да пересидеть, переждать; который хуже зайца, тот удрать прочь норовит – его как того зайца на бегу и подстрелят первого. А другой человек думает лишь о том, как врага сподручней порубить – со всего размаху, будто чурбачок. Когда удаль в твоем сердце, то и страх долой! Люби друзей своих, родичей, отчий кров и край, всю Русь необъятную возлюби, а врага возненавидь со всей злобою. Важно только, чтоб злоба твоя холодной была, как лед зимой на реке, как вода в ключе, а то, бывает, разожжется злоба лютая – и застит красным туманом глаза, прицелиться мешает, и рука не слушается, ибо дрожит мелкой дрожью – только уже не от страха заячьего, а от волчьей злобы. В гневе да ярости своя мера нужна.

- А я тоже врагов возненавидел: они деда Кузьму убили, к нам в избу вломились без спросу, поносными словами всех бранили… - Лешка сказал это и задумался. 

- Вот что, – прервал мысли мальчишки Терентий. – Возвращайся-ка лучше к матушке, заждалась тебя, небось.

- И ничего не заждалась, - обиженным голосом ответил он. - К соседке она пошла, с час или больше говорить будут, кеж пить с шаньгами… А через часок я уж точно вернусь, вот тебе истинный крест – и перекрестился.

- Иди домой, - твердым, властным голосом продолжал убеждать Лешку Головин. – Знаю я, зачем ты явился: думаешь уговорить меня, уломать, чтоб опять из пищали палить позволил. Так вот тебе мое слово-закон – нет и снова нет! Погибнешь зазря – кто для матери тогда помощником будет?

Сашка вырастет…- неуверенно бормотал мальчик. – Ульяне уж, поди, шесть годков стукнуло. Неужто они втроем хозяйство не потянут?

- А ну брысь отсюда! – гаркнул Лешке, словно кошке, уставший убеждать Головин. – А не то пинком выпровожу, у меня терпение короткое, учти…

- Ну и леший с тобой! Обойдусь без вас, стрельцов! Учи вот Ирину по деревьям пулять! Куда уж: девка она, боится всего, мышь завидит – и в омморок ее кидает! Посмотрим, как вы тут без моей подмоги навоюете! – зло крикнул мальчик и пулей вылетел из избы Сигиных, помчался к дому, нарочно расплескивая грязь во все стороны, обрызгал на бегу какую-то старушонку, принявшуюся отчаянно браниться вслед негодному озорнику.

…Не выспавшийся прошлой ночью Терентий весь вечер боролся с одолевавшей его дремотой. А ведь впереди была еще одна бессонная темная осенняя ночь. Проглотив две кружки кежа, предводитель онежских крестьян почувствовал, как бодрость мало-помалу возвращается к нему.

- Сегодня придется всю ночь провести на ногах, - сказал он старику. – Чую, наведаются к нам лиходеи, когда мы их меньше всего ждем.

- Думаешь, ночью заявятся супостаты? – тревожно произнес Евлампий, глядя на Терентия.

- Скорее всего, так оно и будет. Яко тати в ночи разбойники явятся, чтобы нас врасплох застать? Так что будем вчетвером оборону держать. Мальчишку я отослал от греха подальше. Убьют – каково нам потом матери в глаза смотреть?

Шестаков и старик согласно кивнули головами. Ксенофонт добавил:

- Пусть подрастет сперва. А то поглядел я на него: пищаль едва ли не длиннее его будет.

- Я вместо Лешки буду! – раздался вдруг с порога звонкий девичий голосок. Ирина, держав в одной руке лук, в другой – колчан со стрелами, вошла в горницу.

- Ты-то здесь нам зачем? – выпалил Головин, роняя ложку в блюдо с хлебовом. – Ну и как же ты в темноте кромешной из лука стрелять будешь?

- А сам-то как из пищали? – девица за словом в карман не лезла.

- Светочи на что… - растерянно пробормотал Терентий.

- Вот и я о том же. Пономарь наш огонь подержит, посветит, а я стрелять стану.

…Осенняя ночь. Порывы сырого ветра борются с огнем факелов, тщетно стремясь загасить его. Под ногами чавкает грязь, булькает вода в лужицах. За спиной – черные громады ближних изб, отблески пламени скользят по бревенчатым мшистым стенам.

Шестаков передернул плечами: боязно ему, бывалому зверобою, бесстрашно ходившему и на тюленя-лысуна, и на свирепого моржа. О чем-то вздыхает старик Евлампий. Глухо бормочет молитву Ксенька. Рядом с Терентием отважно шагает сквозь темень Ирина.

Вот и подошли к тыну. В небе – ни звездочки, за спиной – темнота, лишь несколько желтых прямоугольников окон нарушают непроглядную черноту ночи: кто-то не спит, мается в тревоге – что-то ждет утром…Опять зачастил мелкий дождик. Тихо, только слышно, как на речных перекатах журчит вода да где-то в вышине слышится далекий гомон отлетающих на юг гусей. Слабеет ветер, но гуще становится дождь, капли проникают за воротники, сбегают по спинам – брр! Взоры обращены в сторону дальнего леса, откуда не доносится ни шороха, не видно ни огонька, ни искорки.

Прошел час, может, полтора. Тишину нарушали лишь шаги да негромкие голоса защитников Порожского, да иногда еще скрип открываемой двери – кто-то из крестьян поспешил до ветру. И вдруг…

- Ты слышал? – Шестаков нагнулся к самому уху Терентия.

Головин машинально снял тяжелую пищаль, нацелил ее в темноту, прислушался. Точно – кто-то неизвестный шлепал по лужам.

- Посвети-ка вон туда факелом, - Терентий напряженно вглядывался в осенний мрак. Подошел Евлампий. Огонь трех факелов выхватил из тьмы участок луга.

- Оттуда шаги послышались, - выдохнул Василий.

- Может, зверь какой? – неуверенно вполголоса пробормотал Терентий.

Большая тень на мгновение вырисовалась в круге света, метнулась в сторону и исчезла.

- Вот оно что…- прошептал Головин.

- Грузный, сутулый, на мишку вроде похож, - сомневался старик, оттриая с поросших седым волосом щек капли дождя.

Головин послал Шестаков в сторону ручья, где недвижно высился над тыном Ксенька. И спустя пару минут Василий прибежал, выпалил:

- Пономарь- то наш волнуется сильно…Все время шорохи какие-то в кустах слышит.

Старик сходил проведать Ирину. В овраге было тихо и спокойно, как в могиле.

- Наверно, и вправду зверь, – произнес Шестаков, но предводитель приложил ему ладонь к губам: молчи или говори шепотом.

Василий поправил промокшую повязку на левой руке, которую зацепила разбойничья пуля, смахнул с шапки прилипший березовый листок и снова стал напряженно всматриваться в темноту. Свет факела Терентия шарил по мокрой жухлой траве, наполовину облетевшим зарослям кустарника, ручью, утыканному кольями, рву.

- Гляди! – склонившийся над тыном дед Евлампий указал искрящимся факелом на участок луга между рвом и проселочной дорогой. – Там будто камень лежит. Раньше его не было.

Терентий пристально вгляделся в темную глыбу. Кажется, некий неведомый зверь прилег на траву и дремлет. Долго рассматривали его защитники села Порожского. Тело незнакомого существа не шевелилось.

Пронзительный, дикий свист разорвал немоту глубокой ночи. Что это? Из-за дальних кустов взвились в небо три яркие красные точки, за ними, чуть поодаль, левее – еще две.

- Пригнись! Ложитесь все! – не своим голосом заорал Терентий.

Пылающие стрелы просвистели над пригнувшимися бойцами. Две упали в лужу за спиной Головина, одна вонзилась в доску тына рядышком с ним. Следующие две унеслись к ближайшим избам. «Боже, началось», - подумал Терентий – и еще пять стрел взмыли в противоположной стороне, рядом с оврагом. К нему подбежала перепуганная Ирина:

- Что это? Никак стрелы полыхающие, - и прижалась к груде мешков с песком.

Выхватив из ножен саблю, Терентий срубил огненную стрелу, впившуюся в доску. Пламя от просмоленного наконечника начало уже распространяться, несмотря на дождь. Стрела, перерубленная у самого наконечника, отлетела в сторону, второй удар сабли сбил и само горящее острие. А в это же время пять стрел нашли себе цель – стоявшую на отшибе избушку старой поморки Авдотьи. Пламя резво побежало по замшелым бревнам; одна из стрел угодила под застреху, разбудив мирно дремавших воробьев.

- Господи, что деется-то, – прошептал, крестясь, Евлампий. И тут новый, еще более пронзительный и отчаянный свист заставил защитников вздрогнуть. Затрещали кусты, лежавший за рвом то ли валун, то ли зверь, резко поднялся, приобретя отчетливые человеческие очертания. За его спиной выросли еще двое – они спешили, неся на плечах длинные жерди. И опять взлетели вверх горящие стрелы – добрый десяток. Одна не долетела до тына, остальные, прочертив траекторию на фоне темного, дождливого неба, понеслись к избам поморов. Они вонзались в стены, ставни, падали на крыльца изб. А разбойники, громко гогоча, уже перекидывали через ров жердины, соединенные поперечными перекладинами и по ним бежали к стене. Факелы высвечивали мокрые, бородатые лица, обнаженные сабли, дула мушкетов.

- Пали по ним, лешим! – орал Терентий. Из-за кустов взмыли еще несколько огненных стрел. В избах захлопали двери, переполошенные спросонья, поморки выбегали из домов, по стенам которых уже расползалось пламя. Как назло, вдруг прекратился дождь – и огонь стал стремительно распространяться: занялась крыша Авдотьиного дома, желтые языки змеились по стенам еще двух.

Терентий не видел этого. Он успел зарядить пищаль и выпалить – сраженный его выстрелом супостат рухнул в ров. Остальные еще возились с пищалями, Ирина, испуганно оглядываясь на свой дом – не поразили ли и его огненные стрелы? – машинально вынимала и прилаживала свою стрелу к тетиве лука.

С гулким стуком ударила тын первая лестница. Двое разбойников бойко вскарабкались на стену. Развернувшись, Терентий ударом сабли сбил с первого шапку, второй замешкался – и в следующий момент полетел вниз: из его груди торчала стрела Ирины. Ксенька, подскочив сзади, огрел первого татя пищалью по спине – и тот спрыгнул наземь вслед за товарищем. Матерясь, упал в грязную жижу. Терентий обрушил лестницу на него и приготовился встретить ударом сабли следующего негодяя – между ним и Евлампием коснулась тына вторая лестница.

- Подите прочь! – Василий запустил в разбойников полено, промахнулся. А вот уже и третья лестница выросла рядом с ним. Из-за кустов взлетели пять пламенных стрел, защитники дружно пригнулись. А на тын уже взобрались трое гогочущих врагов.

Взревев будто разъяренный ошкуй, Головин ринулся на них с саблей. Железо звякнуло о железо, разбойник полетел за тын, увлекая с собой и Терентия. И вот они уже  яростно барахтаются в грязи, стремятся достать друг друга саблями. Василий пустил в ход факел, опалив щеки и бороду еще одного разбойника. Потеряв равновесие, тот полетел со стены, выронив саблю. Третьего настигла рогатина Евлампия – старик прихватил с собой грозное оружие охотника, которое со страшно силой вошло меж ребер супротивника.

- Кишки выпущу вон! – не своим голосом орал дед. От напора треснуло ратовище, по которому ручьем струилась кровь, рожон вышел из спины врага, который тяжко повалился через стену головой вперед, нелепо согнувшись, с торчащим из-под сердца обломком рогатины. Старик радостно вскричал. И тут по тыну забарабанили пули.   

Терентий вскочил на ноги. Просвистевшие над головой свинцовые «мухи» заставили его пригнуться. Разбойник, тоже поднявшийся из лужи, в которой еще секунду назад валялся, дергаясь из стороны в сторону и рассекая воздух саблей, ринулся на Головина. Тот успел отвести удар – и враг едва не выронил оружие. Новый наскок – Головин уклонился от удара, направленного прямо в голову и сам в следующий момент рубанул воздух, не задев верткого противника. В темноте, озаряемой светом факелов, блестели оскаленные зубы врага, пламя отражалось в его глазах  - и Терентий читал в них ненависть, злобу и досаду, что не удалось зарубить противника с первого удара. Опять запели пули. Бойцовым петухом налетел на Головина разбойник – и отскочил, коротко вскрикнув: его кафтан был рассечен, лохмотья намокли от выступившей крови. Но ранение было поверхностным – и опять враг пошел в атаку. Очередной удар Терентий ловко отразил, а сам на пару шагов отступил от нависавшей над головой стены, расширяя простор для поединка. И в третий раз грянул залп. Занесший уже саблю для решительного удара враг покачнулся, шумно выдохнул – и безжизненной тушей упал к ногам Терентия. Из отверстия в левом виске струилась кровь - душегубы ненароком застрелили своего. Головин вытер кровь с лезвия.

Третий залп сбил один из факелов, укрепленных не стене (его принес старик), и тот полетел в лужу за спиной Терентия. Сам Евлампий, улыбаясь, выковырял из хитросплетений густой, спутанной бороды пулю, глухо рассмеялся, погладил свои седые заросли-кущи от губ до середины груди.

 -Спасибо те, бородушка. Сберегла дедову жизнь. - Он оглянулся и крикнул: - Эй, воевода! Ты кончил там дела с супостатом? Забирайся обратно. – И добавил с грустью, уже вполголоса: - Вот только рогатинки жалко. Хорошая была вещица и ведь надо ж…

Наступило короткое двух-трехминутное затишье. «Готовятся к очередному приступу?» - думал Терентий, поднимаясь на стену. Оставив четырех убитых, разбойники отступили за стену кустарника, откуда доносился треск веток, громкие шорохи и шепоты. А за спинами защитников уже занималось зарево – полыхала торцевая стена и крыша Авдотьиной избы.

…Старуха внезапно очнулась и зашлась в кашле. По избе стлался темно-серый, едкий дым. Он ел глаза, щипал ноздри, отдавался противной горечью во рту, проникал в легкие.

- Боже, что же это такое творится-то? – старуха, задыхаясь, металась по избе. – Горю!!!

В соседних избах зажигались окна, многие поморки и их дети, внучата высыпали на улицу. Над крышей Авдотьиного дома плясали язычки пламени. Огонь распространялся с угрожающей быстротой. И тут новая порция стрел: полдюжины – из-за ручья, пять – со стороны оврага – обрушилась на поморское село. Заголосили жонки, громким плачем зашлись дети, залаяли разбуженные людским гомоном собаки. Сразу две новых стрелы впились в стены загоревшегося старухиного дома, три огненными шипами торчали из стены соседского амбара. Огненная стихия торжествовала: огонь поедал мох, расползался по ветхим бревнам старой избенки, сырость нисколько не препятствовала ему.

- Спасайте, вызволяйте Авдотью! Сгинет ведь в пламени-то! – завопила одна из жонок.

Хозяйка избы меж тем извивалась на полу, задыхаясь. Она тщетно пыталась выползти в сени и отворить дверь, в которую уже барабанили жонки. Силы отставляли ее, дышать становилось все труднее. Дым заполнил уже всю горницу, медленно расползался в сенях, а с ним – терпкий дух горящего дерева, мха, смолы. Авдотья захрипела, пытаясь подняться – и бессильно рухнула шагах в трех от порога, больно ударившись о половицы.

Удар бревна о дверь Авдотьиной избы сорвал ее с петель. Толпа жонок и ребятишек ввалилась в сени, полуживую бабку вытащили под руки из наполовину охваченного огнем, задымленного дома. Вокруг уже суетились другие жительницы Порожского, бегая с кожаными ведрами от колодца к дому, чтобы потушить разгорающееся то тут, то там пламя. Дождик почти прекратился, зато ветер усилился, разнося искры от одной избы к другой, теребя языки пламени.

Еще четырежды взвились в небо огненные стрелы, осыпая избы и подворья поморов, пока разбойники, видимо, опустошив колчаны, не почли за благо отступить от селения.

…Пока Терентий сражался с супостатом, еще один разбойник, быстро оправившись от удара при падении  тына, ловко поднял лестницу и в два счета перевалил через ограду, приземлился в грязь, вполголоса выругался и, потирая ушибленное плечо, встал. Прямо перед ним стояла, онемев от внезапности появления врага, Ирина. Она держала в одной руке лук, в другой пучок стрел, изумленно и растерянно глядя на широкоплечего детину, чьи рыхлое, рябоватое лицо, щербатый рот и бороденку с запутавшееся в ней хвоей и опилками, озарял факел. Увидев перед собой девушку, разбойник осклабился, ноздри его
хищно раздулись, он хрипло прошепелявил:
 
- Уф ты, добыча сама в руку охотнику идет, - и подмигнул блекло-серым глазом: - Ну-ка, поди ко мне, не бойся. Я ж не волк, не шкушаю.

Защитники села вглядывались в темноту. Засвистели стрелы – и они пригнули головы.

Девушка сделала шаг, другой назад. Детина грозно надвигался, раскинув длинные руки, с толстых шершавых губ его капала слюна, будто у бешеного зверя, в глазах горел огонь блудной страсти:

- Ну, иди же, иди сюда. Чего мнешьшя? Где ты еще такого красавша встретишь?

Девушка выбросила руки вперед, машинально пытаясь защититься от наседавшего нелюдя. Разбойник резким одновременным движением своих ручищ вырвал лук из рук Ирины и, шутя, переломил пополам, бросив обломки к ее ногам.

- И как же ты теперь штрелять будешь? – с ехидцей произнес тать.- Дай-ка мне штрелы сюда, пригодятся еще, – и так же внезапно выхватил две стрелы из разжатых пальцев Ирины. Остальные посыпались в грязь. Она готова была завопить, но крик комом застыл в горле. Ненавистный враг угрожающе навис нал съежившейся в ужасе девушкой. Из раздвинутого в мерзкой улыбке кривозубого рта исходил гнилостный запах. Еще шаг – и он схватит ее и потащит в дальний темный угол у стены, к мешкам с речным песком, за которыми может легко укрыться и… 

- Х-хээ! – выдохнул вдруг зверь в человеческом обличье. Голова его неестественно запрокинулась назад. Фонтан крови окатил Ирину. Из рассеченного почти до пояса тулова
торчал кончик сабли. Терентий вырвал оружие из оседающего тела, повторно окатив кровью девушку.

- Дурак! – истошно закричала Ирина. – Ты что это? Ты же мне всю одежу замызгал…

Головин гордо воздвиг сапог на окровавленную спину несостоявшегося насильника и широко улыбнулся:

- Подумаешь, невидаль какая. Ты и без того грязью забрызгана. Постираешь одежку, будет опять как новая.

- Это тебе легко сказать, – ворчала спасенная, оглядывая себя с ног до головы. – Куда ж я в таком виде пойду-то?

- Так ночь, темно, не видно будет, - как бы виновато оправдывался Головин. – А, да черт с тобой и со всеми вами, - он рубанул рукой, зло сплюнул, добавив в лужу лишнюю каплю. – Да если б не я, тебя бы… А, да ладно, что там! Помогаешь тут вам, - он резко развернулся – и тут же крикнул: – Согнись, живо!

Десяток огненных стрел пронеслись над головами защитников. Ирина и Терентий присели, опустив головы, затем так же дружно поднялись, расправили плечи. То же «гимнастическое упражнение» проделали и остальные защитники крепостцы.

- Спасибо… - неуклюже промолвила пристыженная девушка, продолжая, однако, придирчиво осматривать себя при неровном свете факелов и отблесках горящей Авдотьиной избушки. – Храни тя Бог! – и перекрестила Терентия.

А Головин тем временем с растущей тревогой глядел на село, жительницы которого тушили возникающие тут и там пожары. «Выгорит ведь все Порожье, дотла выгорит, - думал он, лихорадочно соображая. – Сам бы сейчас очертя голову бросился поморкам помогать, да на кого ж я стену-то оставлю?» Новая порция стрел пронеслась над головами. Терентий, распрямившись, глянул на девушку:

- А лук-то твой где, стрельчиха?

Ирина печально указала на втоптанные в землю обломки.

- Вот же беда! Куда ты теперь, обезоруженная? Беги вот лучше в село, пожар тушить помогай. Мы уж как-нибудь без тебя тут управимся.  – Он отпихнул ногой безжизненную руку разбойника, еще раз глянул на страшный след удара. Вот так несколько лет назад рассекал он на скаку воинственных крымцев. Нагнулся, ветер лезвие сабли о спину мертвеца, затолкал ее в ножны. Ирина топталась на месте.

- Ну что ты стоишь, иди, помогай землякам, - уже раздраженно бросил предводитель.

И опять засвистели горящие стрелы. Терентий схватил девушку за плечо, оба дружно присели. Огневые росчерки пронеслись по темному небу над их головами. Одна стрела запуталась в ветвях березки, наполовину облетевших – и огонь скоро побежал по ним и по стволу. Другая впилась в охлупень на крыше избы. Хозяйка засуетилась, приставила лесенку, дочь с ведром воды в руке стала карабкаться на крышу - тушить занимавшееся пламя. Ирина тоже поспешила на помощь к порожцам. Терентий подошел к старику:

- Как думаешь, дедушка: сколько у этих злодеев стрел осталось. Так ведь все село выжгут.

И как ответ на эти слова еще одна стайка горящих стрел пролетела над головами защитников. Дружный гогот татей сопровождал залп. А сзади полыхала Авдотьина изба, и тщетны были усилия людей, пытавшихся остановить пламя, поглотившее уже полдома.

Свет горящей избы озарял ивняк, где мелькали тени разбойников. Хотелось выстрелить, но надо было беречь пули. «Четверых уже уложили, - думал Терентий. – Да нет, пятерых – один в ров свалился. Полтора десятка их осталось. А у нас все, слава Богу, живехоньки».

Больше разбойники не стреляли, и снова идти на приступ не решились. Еще полчаса защитники села следили за тем, как шевелятся кусты, как время от времени выныривают из темноты неясные силуэты, и, крадучись, перебегают туда и сюда. Противники тоже внимательно наблюдали за крепостной стеной.

А по селу метались люди с ведрами и ушатами воды, и над их головами так же метались птицы, чьи жилища пожрало пламя. В ту ночь полностью выгорел дом Авдотьи, пострадало, хотя и в меньшей степени, еще три избы. Никто не погиб, только некоторые нерасторопные жонки и бабки ожглись при тушении. Бабку Авдотью отпоили настоями.

Терентий услышал, как громко захрустели кусты – разбойники нехотя убирались восвояси. Он тяжко вздохнул и проговорил:

- Уходят, сволочи! Боюсь вот только, снова сунутся сюда…

- А чего бояться-то? Придут незваные – опять прогоним, - раздался звонкий голос Ксеньки. – Мы уж, считай, половину этого отродья уложили тут…

- Много-то ты понимаешь, – огрызнулся Головин. – Нашелся вояка…

- Дядя Терентий, а супостаты ушли уж? – прозвучал снизу ломкий голосок подростка.

- Ах ты, бес! Тебя только не хватало! – воскликнул Головин. – Бегом к мамке, понятно?!   

Мальчик, состроив обиженное лицо, пытался возразить, но тут головы всех защитников повернулись в ту сторону, где на пригорке чернел силуэт церкви. Теперь стены и деревянный шатер храма изнутри озарились зловещим багрово-алым светом.

- Господи, церква горит! Подпалили, нехристи! Чтоб в аду им гореть, проклятым! – заголосили жонки.

Пораженный неслыханным надругательством, Терентий снял шапку и медленно перекрестился. Ксенька, державший в руках факел, уронил его себе под ноги.

- Подыми…не хватало еще, чтоб ты стену запалил, - прошептал старик, тоже крестясь; сам он едва не выронил пищаль. А к тыну уже бежали женщины и девушки с ведрами, наполненными водой: бросив тушить собственные избы, сараи, амбары, они бросились спасать храм. В один миг у стены собралась толпа.

- Голова, открой калитку! – пронзительно верещала старуха с двумя ведрами в суховатых руках. – Открой, говорят тебе, али глухой стал?

- Там разбойники… Подождите малость, когда уйдут они, - отговаривал Терентий, заслоняя калитку на пару с Васькой Шестаковым. - Не губите себя, жонки…

А беснующийся огонь тем временем пожирал храм, жгучие языки его вырывались из щелей. Ветер относил искры в сторону Онеги, поэтому огонь пощадил колокольню, а вот церкви жить оставалось, похоже, считанные часы.

Толпа жонок напирала, все доводы и уговоры Терентия были бессильны – и ему ничего не оставалось, как отодвинуть тяжелые доски-засовы, раскидать на пару с Василием мешки с песком и распахнуть дверь. Он успел выскочить наружу и перебросить через ручей оставленную разбойниками лестницу – иначе женщины ринулись бы прямо через русло ручья и напоролись на колья, вбитые в дно. Балансируя с ведрами на хрупкой  лесенке, спешили поморки через ручей; одна старуха не сумела сохранить равновесие и, расплескав ведра, соскользнула в воду, распоров ногу об острый колышек, отчаянно завопила. Терентий с двумя жонками бросились ей на выручку. А церковь уже превратилась в огромный пламенеющий на фоне ночного неба факел.

Вдалеке, на склоне холма, высящегося над Онегой, отчетливо вырисовалась извивающаяся как змейка цепь огней. Это зажегшие факелы всадники скакали берегом в сторону леса. В бессильной ярости сжал кулаки Терентий:

- Изверги! Чтоб им вот так же в пламени корчиться, как вот этот старый храм.

Усилия жонок оказались тщетными. Огонь охватил всю церковь, и, пока поморки бегали к ручью, делая крюк мимо скрытых в траве ям-ловушек, пока черпали воду, порой распарывая кожаные ведра о колышки, деревянный шатер с треском накренился – и внезапно обрушился, увлекая с собой стену над алтарем. Пылающие бревна обрушились на святая святых, где языки огня уже метались в жутком танце – и храм, в котором молилось, крестилось, венчалось не одно поколение порожцев, перестал существовать. Остальные стены, спустя несколько минут, так же рассыпались по бревнышку, а горящие бревна, подскакивая на каждой кочке и пеньке, рассыпая фейерверки искр, покатились в Онегу. В голос завыли поморки. Защитники крепости сняли шапки, перекрестились.

- Как же быть-то теперь? – полушепотом вопрошал Ксенька.

- Колокольня есть…- после недолгого молчания произнес старик. – А иконы по избам соберем. Хороший храм был, в честь Егория Победоносца назван. Еще дед мой…

- Егорий змия одолел, и целый город тем спас, - прервал его Шестаков. – Неужели мы не победим вот это чудовище многоголовое и многорукое, - он указал кутилом, с которым почти не расставался, в сторону прибрежного леска, где среди сосен еще мелькали красные точки – это разбойники возвращались в свое логово. – Вернуться ведь – всем несдобровать будет – и нам, мужикам, и детям, и жонкам.

Терентий напряженно думал: «Как извести нечисть? Уже, кажется, половина лиходеев полегла, а все неймется. На самое святое посягнули, бесы в людском обличье! Что ж, Господь своей десницей эту сволочь покарает…Да мы и есть десница. Пятеро нас, если с девицей Ириной считать. Или с мальчишкой. Жаль его – убьют ведь шальной стрелой или пулей – как я вдовице Алене в глаза смотреть буду…Нет уж, пускай дома сидит, покуда старшие с ворогом бьются…»

Словно траурная процессия тянулись через ручей понурые, убитые горем поморки. Иные из них бросали из-под платков на защитников крепостцы злобные взгляды, в которых читалось: «Пошто вы все это затеяли? Ну, постояли бы разбойники в селе, да и убрались ко всем чертям.  А теперь что? Старика да старушку убили, Божий храм в головешки превратили, придут опять – еще больше лютовать будут, накуролесят так, что сто лет потомки выживших порожцев вспоминать о том будут. Эх вы, горе-вояки!» А позади их, на пригорке, догорала бесформенная груда бревен – все, что осталось от церкви.

                6.

Утром, едва рассвело, поморки отправились на пепелище Георгиевской церкви. Долго разгребали головешки в поисках икон. Крючьями оттаскивали обугленные бревна, ворошили пепел и головни. Тщетно! Похоже, эти богохульники, дважды гнусно наглумившиеся над храмом, все-таки иконы пощадили и прихватили с собой. Только не помогут они проклятым!

В самом селе дотла сгорела избушка Авдотьи. Пока жонки пытались потушить пылающий храм, огонь уничтожил ветхий домишко: с грохотом провалилась крыша, обрушились стены – только почерневшая печь одиноко и сиротливо торчала над горой горелого дерева. Хозяйку поселили в просторной избе Вандышевых. Как ни старались разбойники спалить дотла село, но героическими усилиями порожцев его удалось отстоять. Если не считать сгоревшего дровяника Каргополовых да обожженных стен нескольких изб и надворных построек, ущерб был невелик.

Ксенька, не теряя времени, двинулся по домам – собирать иконы для нового храма, который решил пока что оборудовать в нижнем этаже колокольни. Придет время – воздвигнем новую церкву, лучше прежней. Пока же придется вести службы в колоколенке. Там, глядишь, и батюшку пришлют их Холмогор… Давно пора бы. С этой треклятой смутой весь извечный порядок нарушился.

В избу к Евлампию Сигину опять пришла Ирина, не выспавшаяся, с черными кругами под глазами, спросила Терентия.   

- Что тебе еще… - недовольно пробурчал тот, готовившийся вздремнуть хотя б на часок после кроваво-огненной бессонной ночи. – Опять пострелять? И как же ты с недосыпу-то пулять будешь, а? Да и пуль осталось совсем немного, беречь надо.

- Я не про пальбу… - замялась девушка. – Я про другое речь веду. Там, за церквой, в заводи, (над ней большая сосна стоит, молоньей изувеченная), карбас дедов остался. Хоть и старый, а добротный. Не хотелось бы, чтоб разбойники его забрали или пожгли…

- Старику на том свете карбас не надобен, - отрезал Головин. – Да и ежели спрятан надежно (Ирина кивнула), не найдут его тати.

- Помоги, дядя Терентий, - стала канючить Ирина. – Он мне как память дорог – об отце и о дедушке. Я и сама с ним управляться могу, сызмальства этому обучена. А лихие люди там каждый день рыщут, по берегу-то: рыбку ловят для собственного прокорма. У них еще своих пара лодчонок имеется, что у крестьян отобрали. Жалко ведь, ежели карбасок пропадет – а нем дедушка убитый до самого Терского берегу на промысел хаживал.

«Хозяйственная девка, - подумал Головин. – И упрямая! Своего всегда добьется».

- Ну ладно, сходим мы за твоим карбасом. Только вот деда придется будить и Ваську. А то одному даже с пищалью ходить не пристало.

- Спасибо тебе! – радостная девушка вылетела из избы. А Терентий, глубоко вздохнув, принялся тормошить старика, потом разбудил Ваську, стащил его с лавки, окатил сонного водой из ковша. Зверобой встрепенулся, подскочил, как ужаленный в мягкое место:

- Что стряслось? Опять вороги нагрянули?

Терентий рассказал друг про карбас. Тот потянулся, зевнул, потом внезапно оживился:

- Карбас говоришь? Это ты верно придумал. Куда ж помору без карбаса. Пойдем и приведем его в село.

Спешно позавтракав, все трое двинулись в путь, не забыв вооружиться. За плечами – тяжелые пищали, у Васьки – кутило в роли посоха. По мокрым мосткам перешли ручей.

Дверь в колокольню была раскрыта настежь. Там суетился Ксенька, развешивая на восточной стене иконы. Головин окликнул его:

- Эй, пономарь? Пищаль-то не забыл?

- А как же? Вот она, вместо дрына дверь подпирает… - откликнулся тот.

- Вот и хорошо. Пригодится на всякий случай. Пойдешь сейчас с нами.

- Зачем? – изумился Ксенька, оборачиваясь, с иконой Одигитрии в руках.

- Оставь образа и иди за нами, - требовательно произнес Терентий. – Надобно карбас вандышевский в село привести. Чтоб татям не достался.

- Втроем, что ль, не справитесь? – заворчал Ксенофонт. – Не видите, занят я…

- Пошли, пошли, - прикрикнул Шестаков. – Тут разбойники шастают, потому каждый воин на счету. Бери пищаль и иди за нами.

Ничего не поделаешь. Ксенька бережно сложил иконы в углу, затворил дверь, вскинул на плечо пищаль, не забыл прихватить и лежавшую поодаль дубинку – и двинулся в путь.

Еще дымились развалины храма. Холодный осенний ветерок ворошил пепел, поднимал его над землей и нес в сторону Онеги. Миновав кладбище, вошли в заросли ивняка. Над головами, вычерчивая затейливые зигзаги, проносились рогатые жаворонки, чечетки вспорхнули с ветвей старой ольхи и, щебеча, устремились к лесу. Терентий издалека заметил черную, обугленную ударом молнии сосну, одиноко высившуюся над водой.

Защитники села прибавили шагу. Старик, сломав веточку ивы, отгонял ею от лица назойливых комаров и мошек. Ксенька и поддел ногой крупный буро-зеленый моховик, нагнулся – и промолвил разочарованно:

- Вот незадача… Гнилой оказался, – и с досадой пнул шляпку, тотчас развалившуюся от удара. Гуськом перешли по мшистому стволу-мостику узкий ручей, несший к реке опавшую листву. Снова вступили в ивовые кущи, тянувшиеся до самого леса. Головин, идучи впереди, раздвигал ветви, негромко бранясь, стряхивал с рук, лица и одежи липкую паутину. Ксенька поддел прутиком очередной гриб – это оказалась крепкая на вид волнуха, сунул ее в висевшую на левом плече пустую суму. До старой сосны оставалось топать всего ничего…

- Стой, воители! – прорычал глухой бас слева, шагах в пяти от Терентия. С треском ломая ветки, на утоптанную многими поколениями порожцев тропу вышел немолодой мужик, заросший бородищей по самые глаза. – Куда это вы направились, болезные?

Головин вздрогнул. В руке у бородатого был мушкет. Точно, он вспомнил это лицо: тогда он метался на сером коне перед стеной, потрясая оружием, и что-то кричал – видимо, грозился перебить всех защитников. Сейчас этот злодей гнусно ухмылялся, глядя на застигнутых врасплох Терентия и его друзей.

- Грибочки собираем, - стараясь сохранить самообладание, произнес Терентий, а сам положил руку на рукоять сабли. Наверняка этот разбойник здесь не один.

И точно: за переплетениями ивовых ветвей мелькали силуэты еще десятка воров. Боже,
как глупо они попались в ловушку. Если б не этот карбас…За спинами притихших защитников села тоже затрещали сучья – кто-то шел по их следам.

- Грибочков нет, - хохотнул бородач, обнажая дырявый частокол желтых зубов. – Мы тут давно все облазили, ни одного подберезовика, почитай, не оставили вам на прокорм.

Справа так же захрустели ветви – и на поляну выехал на крепкогрудом жеребце сам пан Закревский. Увидев Головина и его друзей, расплылся в мерзкой улыбке:

- А мы вас очень ждали…- процедил он. – Думал: рано ли поздно все равно как это по-русски…выползете из норы, будто мыши.

- Где ты мышей с пищалями видывал? – Терентий дерзко смотрел в лицо врагу.

- Будзете без пищалей, - Закревский подъехал почти вплотную. – Дай! – он протянул руку.

- Давай меняться на твой мушкет, пан! – с вызовом бросил Терентий. – Идет?

- Нет, не пойдет, - лях противно захохотал. – Вы все тут, - он обвел четверых бойцов рукой, в которой сжимал плетку. – Вы храбрые жолнежи…воины. Биться уметет! Потому я отпущаю вас с миром. Только отдайте ваши пищалки.

Терентий покрутил головой вокруг. Со всех сторон на них были наставлены целая дюжина стволов, некоторые разбойники держали в одной руке мушкет или пищаль, в другой – копье, саблю или увесистый шестопер. Пан внимательно следил за Терентием и его вращение головой воспринял как отказ.

- Отказуешь? – сурово спросил он. – Давай пищалки или не жить тебе и твоим… - он опять показал рукоятью плети на остальных.

Терентий пожал плечами, повернулся к притихшим товарищам, поглядел сперва на Ваську Шестакова, потом на старика Евлампия, на бледного Ксенофонта, вздохнул:

- Хорошо, я как воевода велю моим стрельцам сдать пищали! – и притопнул ногой. –
Ты победил, иноземец. Забирай пищали и сам тоже уходи.

- Да, мы скоро уйдем, - Закревский почесал ус. – Да не сразу. Село ваше навестим. А ты, дед, нас примешь. У тебя хорома большая.

- Возьми, дедко, на постой! – гнусаво захихикал Петька Кулебякин.

- А тебе – постой будет в тюрьме! – отрезал старик. – Будь по-вашему, чтоб вас всех…

- Но-но, не ругайся! – рявкнул бородач. – Кидай пищаль наземь и дуй отсюда к бабке. Она уж без тебя, старый, истосковалась. Да, и ножик туда же не забудь.

- Эх! – дед смачно сплюнул под ноги, снял с плеча пищаль и кинул на покрытую ковром бурой листвы землю, всадил нож в ствол осинки. – Пропади все, гори оно огнем ясным…

- Так уж горело! – не унимался Петька. – За десять верст видно было.

- Зачем церкву спалили?! – вскричал тут старик. – Сами в аду гореть будете.

- Храмина ваша осквежнена была убивством, - произнес предводитель разбойников, гарцуя на своем жеребце по небольшой полянке со следами кострища в середине. – Ей уже не быть местом для молитвы. Сделаете себе новую цежковь, еще лучше.

- У них там плотники отменные, - опять подал голос Кулебякин. – Как поморы с промыслов вернутся, так сразу и поставят церкву за три дня. Лучше старой будет!

Старик выматерился в сердцах, но только насмешил разбойников. А тем временем Терентий и Василий уже избавились от пищалей, бросив их поверх сигинской.

- Пули! – властно приказал пан. Головин развязал тряпицу и высыпал пули на землю, то же нехотя проделал и Шестаков, а старик швырнул свои пули в лицо бородатому.

- Подавись ими! Жаль, я тебе тогда свинцом-то пасть не заткнул.

- Поднимите! – скомандовал Закревский своим разбойничкам. Трое кинулись подбирать пули, искоса поглядывая на Терентия со товарищи.

- Ты! – обратился пан к пономарю. – Долго ждать?

- Что же это… - замялся Ксенька. – Как же, вот так и уйдем, с позором, без оружия?

- Тише, - прошипел Терентий. – Делай, что велят, пока разбойники добрые.

Пришлось и ему разоружиться. Пули он высыпал прямо под копыта панского коня.

- Сабля! – Закревский указал на Терентия. – Снимай!

- Прощай, родная! – поцеловал боевую подругу Головин. – Сколько ворогов ты к чертям в ад отправила: крымцы, ногаи, русские разбойники, ляхи, - последние слова он произнес громко и отчетливо. Рванул перевязь; сабля с ножнами упала в траву.

- Это у тебя что? – пан приблизился к Шестакову.

- Кутило…тюленей бить.

- И его туда, - указал лях на груду оружия.

- Прощай, дружище, - помор нежно погладил острие кутила, развернул его – и со всего размаху всадил в землю перед самым носом панского коня. Тот отпрянул, Закревский качнулся в седле, выругавшись по-польски. 

- А у тебя гонож, русский! – выкрикнул пан. – Я ведь мог бы и убить тебя, да вот сегодня добжий. Терентий, знавший цену «доброте» ляхов, только грустно усмехнулся. Пан крикнул одному из разбойников, длинному и худому как жердь парню: - Возьми оружье!

Дылда засуетился, собирая пищали, саблю, кутило в одну охапку. К нему подскочил еще один тать в рваной шапке, дырявой-латаной одежонке, с хитрыми раскосыми глазками на скуластом татарском лице. Он ткнул пальцем в Терентия:

- У них и порох есть.

- Так забирай, - Головин покопался за пазухой, извлек пороховницу и тут же опорожнил ее прямо на мокрую травку. Вслед за ним то же проделали и остальные. Татарин злобно ощерился, замахнулся Терентьевой саблей, не вынимая ее из ножен – мол, вот я тебя…

Четверо защитников села стояли, сбившись в кучку, безоружные, растерянные, поникшие.

- Вы, - указал пан по очереди на Шестакова и Головина, - подите отсюда навсегда. Дорога – там, - он указал в сторону леса, где за зарослями ивы тянулась размытая дорога, ведущая на север, к морю. – А ты, дед, иди домой. И ты, поп.

- Пономарь я, - невесело улыбнулся Ксенька. – Терентий, я лучше с вами пойду. Не могу я после всего этого поморкам в глаза смотреть.

- Э-э…нет. Кто ж убиенных отпоет и похоронит по-христиански? – запротестовал Терентий. – Ох, забыл совсем, - он поднял голову и уставил ненавидящий взгляд в лицо главаря шайки: - Там, в полое, за ручьем, пятеро твоих молодчиков мертвых лежат. Ну, тех, кого мы ночью уложили. Придешь – заберешь. Погреби их как знаешь.

- Жди нас завтра, дедушка, - Скривил гримасу Петька. – Пусть бабка твоя избу с утра вычистит-вымоет. Мы на постой к тебе пожалуем. Уж ты приветь нас, накорми да напои.

- Бражкой угости непременно. У вас тут такую брагу ставят, рябиновую…эх! – добавил другой тать. – Сама благодать, а не брага!

Старик ничего не ответил. Только развернулся и швырнул под ноги заросшего бородой разбойника дубинку. Тот поднял ее, шутя, погрозил деду. Ксенофонт и Евлампий молча двинулись по тропе, в бессильной злобе ломая ветви кустарника. А Терентий и Василий направились в сторону дороги, конвоируемые разбойниками, из которых четверо, включая вожака, были на конях, остальные шли пешком, насвистывая какие-то свои залихватские воровские мелодии. Перед тем, как тронуться в путь, Терентий улучил момент и шепнул старику на ухо:

- Спрячь подале пищали и мушкеты, чтоб воры не нашли. И запас пороху тоже.

- Чего там шепчетесь? – окликнул один из разбойников. – Топай с нами!

- Уж и попрощаться нельзя, - огрызнулся Головин и обнял деда, потом Ксенофонта, на глазах которых выступили слезы. – Прощайте, и не поминайте лихом, – сказал уже громко. – Может, когда и свидимся…

- На том свете уж свидитесь, деду уж помирать пора, - крикнул Петька. – Пошли!

…Разбойники довели их до дороги, где, не прощаясь, оставили Василия и Терентия и углубились в темный ельник.

Василий шел, опираясь на подобранную в кустарниках жердину. Терентий бессильно сжимал кулаки, изредка бросая взгляды на развидневшееся небо: сменившийся ветер относил тучки к востоку, время от времени из них проливался дождик, который заканчивался так же внезапно, как и начался. Дорога сворачивала в сторону от реки, откуда доносился гомон уток, готовившихся к отлету. Вот миновали кривую, изуродованную небесным огнем сосну – до нее было не так уж далеко, только пришлось бы опять продираться через кустарники.

- Тереха, может, отведем карбас в село? – спросил Василий, неожиданно остановившись.

- Да что там… - тяжело выговорил Головин. – Все равно завтра эти нехристи придут туда куролесить, спалят спьяну полсела, девок попортят, убьют кого-нибудь опять под горячую руку-то. Вот ведь, леший их забери, смута, кажись, окончилась, на Москве царь сидит – а по дорогам все лихие люди шастают. Пошли дале, дружок.

Они понуро брели по обочине, огибая лужи, Терентий часто нагибался, срывая ягоды брусники и отправляя в рот, попадалась перезрелая голубика, которая лопалась от прикосновения грубых пальцев Головина. Где-то в стороне шумела река, перекликались в старицах утицы, в лесу гомонили вороны, попискивая, перелетали с дерева на дерево разные мелкие пичуги. В зарослях черничника прошмыгнул серый заяц. И вокруг – ни единого следа пребывания человека, если не считать самой дороги и старого тележного следа на ней да иногда мелькнут меж величавых еловых стволов пни с явными следами рубки – здесь когда-то поработал топор.

Из-за поворота, из-за высоких замшелых стволов исполинов-елей показался человек. Он шел не спеша, елозя посохом по дорожной грязи, за спиной его свисал мешок, по виду почти пустой, на голове колыхалась в такт шагам бесформенная полинялая лисья шапка.

Человек внезапно остановился посередь дороги, поднял на двух незнакомых путников желтые, что твоя морошка, глаза, тряхнул головой.

- Куда путь держите, служивые?

Терентий остановился:

- Сперва скажи: откуда сам взялся и куда идешь? И с чего ты взял, что мы служивые?

- Ну, ты-то точно, - отвечал путник. – Я вашего брата издали примечаю. Походка у тебя…

Терентий сквозь зубы засмеялся. Ну, какая у него сейчас походка? Бредет, не зная куда, без цели, без верного оружия за спиной и при бедре. Какой он теперь воин? Захватили его разбойнички врасплох и теперь, видно, долго будут вспоминать да потешаться.

- Сам-то я кто и откуда? Странник Божий, Елисейка Беспрозванный. Из Сумского посада иду. Откуда родом и чей буду, не помню, ибо с младенческих лет сиротою рос. А как подрос, пошел по Руси странствовать. Уж лет с десяток как брожу повсюду, куда ноги несут. Кормлюсь, чем Господь пошлет.

- Бродяга, значит? – Терентий почесал затылок.

- Калика перехожий, - ответил Елисейка.

- Ты это смотри…на разбойных людей не нарвись, - Василий подошел ближе. – Они тут давно уж озоруют.

- Знаю, - рассмеялся Елисейка. – Сам видал их. Остановили меня как-то, велели мешок заплечный опростать. А там кроме черствой краюхи и нету ничего. Засмеялись только и отпустили. Больше всех-то лях веселился, говорил: до чего ж Русь ваша обнищала, даже отобрать нечего. Я их еще дважды потом видал. Один раз с острова на берег переправлялись: кто в лодках, кто на конях. Они там коней своих пасут: остров-то длинный, низинный, густой травой порос. Обширная такая луговина, с берега ее не видать из-за обильного кустарника. Второй раз они уже с берега на остров через протоку плыли в лодках, а на них – бочки. С вином наверно…

- Может, с порохом? – заинтересовавшись, спросил Терентий.

- А мне почем знать? Я по этой дороге частенько хаживаю, вот так и наткнулся на них.

- Далеко ли остров-то? – спросил Головин.

- Вниз по течению реки, если быстро идти, часа два ходу будет. А так они теперь все больше в лесу обретаются. У них логовище там. А на острове…

- Что-то вроде хранилища для ружейного зелья, - нашел ответ Терентий. – Чтоб, значит, случайно чужие люди не наткнулись на ихние запасы. Понятно теперь…Он внимательно оглядел странника с ног до головы и произнес:

- А ну-ка, снимай мешок.

- Там же нет ничего…Ну совсем ничего, - опешил Елисейка. – Одни разбойника последний кус хлеба забрали, теперь другие.

- Дурачок ты! – Терентий взял его за реденькую русую бородку. – Не разбойники мы. Ты же сам сказал – служивые! То-то оно и есть. Служивый не украл, а взял. А я тебе взамен мешка твоего пустого хорошую кожаную сумку отдам, - он проворно скинул ее с левого плеча и протянул страннику. – Годится? Правда, потертая изрядно, но уж какая есть. А  ты мне мешок отдашь, ладно? За чем он тебе такой просторный? В нем же целого человека спрятать можно, а ты – кус хлеба. Бери сумку, давай нам мешок!

Недоумевающий калика покорно отдал мешок, предварительно вытряхнув из него горстку моховиков, маслят и подберезовиков. Переложил грибы в сумку, закинул ее на плечо.

- Прощай, человек! Счастливой тебе дороги! – крикнул вслед стремительно удалявшемуся страннику Терентий. Встряхнул мешок, закинул на плечо.

- Ты это зачем взял? – уставился на друга Василий.

- После вопрошать будешь, а пока пошли, проведаем карбас. А то, может, негодяи эти пожгли его или днище продырявили. – И они повернули назад, и вскоре оказались над рекой, возле кривой, почернелой сосны, скорбно нависающей над водой.

С обрыва открывался прекрасный пейзаж: за рекой золотом блистали залитые лучами осеннего солнца березняки, на золотой стене тут и там виднелись алые вкрапления осин, темнели пятна елового леса. Было слышно, как на том берегу громогласно трещат дрозды-рябинники. Вдали слышался шум небольшого речного порожка – от него-то село и прозвали Порожским. Внизу, в уютной тинистой заводи плавали чернети и кряквы.

- А вот он и карбас, - показал Терентий вниз. Там, на узком песчаном бережку лежал поморский карбас, накрытый сверху еловыми лапами – так, что сразу и не приметишь.

Спускаться вниз пришлось по крутой тропе, прорытой талыми весенними водами в береговой щелье. Цепляясь за корни растущих над водой чахлых сосенок и рябинок, ставя ноги в пустые норы ласточек-береговушек, давно подавшихся в теплые края, изрядно вывалявшись в глине и мокром песке, Василий и Терентий спустились вниз.

Головин принялся раскидывать густые еловые ветви. Карбас оказался цел и невредим, на дне его лежали дрек с мотком веревки и наполовину прикрытые куском рогожи весла, рядом. Терентий откинул ее. Бойкая лягушка тотчас метнулась прочь.

- У тебя бечевка есть? – обратился он к Василию. – Привязать рогожу надобно.

- Вот кушачок есть, – ответил тот. – А тебе зачем?

- Разве непонятно? Вон то весло рогожей обмотаем, на это мешок натянем – чтоб грести тихонько. Хорошо хоть, что мешок рвать-резать не придется, пригодится еще.

- В село поплывем? – спросил Василий, присаживаясь на банку.

- На остров! – возгласил Головин. – Там у разбойников кони и склад пороху. Видел, большинство пешком шагали? Пока они там, в лесу, ночуют, несколько татей на острове лошадок стерегут. Караул, ясное дело, сменяется. Знать бы, когда.

Теперь до Василия дошло, что задумал друг. Он недоверчиво глянул в глаза Терентия:

- Там порог есть. Слышь, как шумит? Придется карбас по песку тащить.

- Ну, не мне тебя учить, мореходец. Отправимся к острову, как стемнеет. Рванем порох, коней перепугаем – и обратно погребем. А ты, я вижу, струхнул?

- Да ты что? – возмутился Шестаков. – Все сделаю, что ты задумал. Только вот как бы нам на камни не наскочить в протоке. Я ж ее совсем не знаю.

- Ну-у, знаешь, волков бояться – в лес не ходить, корг каменных страшиться – в морюшко не плыть. А ты, братец, кичился, что на Груманте бывал.

Помор встал, гордо распрямил плечи:

- Поплывем, как прилив начнется. И обратно так же. Успеть бы…А ночь темная ожидается, по приметам видать: тучи собираются, как стемнеет, наверняка дождь зарядит.

Они подтащили карбас к самой кромке воды. Найдя уютную пещерку в береговом откосе, Терентий скоро заснул, постелив мешок на охапку веток. Василий сменил его за полдень.
 
                7.

Когда Терентий разбудил друга, уже начинало темнеть. Волны накатывались на песок, истоптанный чайками, накрапывал нудный, мелкий дождичек. Заспанный Шестаков выбрался из пещерки и, сладко зевая, протянул:

- Исть охота. У тебя что-нибудь перекусить имеется? Брюхо, слышь, как урчит. Кишка с кишкой беседы ведут.

Головин развел руками. Пока Василий посапывал на ворохе веток, он подумывал наловить рыбы и разжечь костерок – благо, трут и кресало было при нем. Однако быстро отказался от этого намерения: разводить огонь значило рисковать привлечь внимание разбойников, которые могли в эти часы шастать по берегу. Он поглядел на серую, унылую реку, на дальний лес, чьи осенние краски без солнечных лучей казались теперь поблекшими и потускневшими. Посмотрел вдаль по течению Онеги, туда, где на сером полотне воды виднелось зеленое пятно острова, отделенного от берега протокой, а перед нею колыхалось белое кружево – это пенилась вода на порожке.

- Придется плыть натощак. Вернемся в село, там дедушка Евлампий накормит. К островку пойдем со следующим приливом. – Они с Василием поднатужились, сдвинули с места карбас и подтолкнули его к самой воде. Черно-серый куличок взлетел с корка и, печально голося, криком понесся вдоль берега, над колеблемой течением и сиверком водой. Мимо неслись в потоках воды сломанные ветки, листва, попадался и человеческий мусор – оструганные доски, бревнышки, тряпицы. Посреди реки, будто надгробный камень, торчал разбитый нос давно затонувшего карбаса. Вверх по течению в воды реки врезался песчаный мысок, рядом с которым приютилось Порожское. За обрывистым береговым склоном села было не видно – только дымок из печных труб обозначал то место, где на высоком берегу были разбросаны словно щедрой рукой добротные избы онежан.

- Кабы и нам на мелкое место не угодить, - задумчиво проговорил Шестаков.

- Пробьемся. Бог правому делу помощник, - ответил Головин. – Давай- ка, снимай свой кушак – мы им мешковину к веслам прикрутим.

- А мне, значит, порты руками придерживать, - проворчал Василий, снимая кушак.

- Порты потерять – не беда, была б голова на месте, - откликнулся Терентий.

… Медленно плыл по реке карбас. Тяжелые весла, обмотанные мешковиной, не хлопали по воде, потому двигалось судно почти бесшумно. Дождь зачастил. С берега не доносилось ни звука – разве что изредка прокричит в ночи птица да хрустнет веточка под лапой зверя. Единственным, что нарушало тишину ночи, было журчание течения реки да шум перекатывающихся через порог волн, который становился все громче и отчетливей.

Осенняя сырая мгла окутала мир, за дождевыми тучами не видно было ни звездочки, и берег так же чернел – здесь ельник почти вплотную подступал к нему. Карбас шел на изрядном расстоянии от берега, чтобы не наткнуться на полузатонувшие стволы рухнувших в реку елей. Плыть пришлось в кромешной тьме: разжигать огонь Терентий не рискнул, чтобы не привлечь внимания разбойников, которые, конечно же, присутствовали на острове – кому-то надо же было охранять коней и порох. Опасности наскочить на подводный камень в это месте не было, в чем уверял друга Василий. Остров приближался, заметна была ярко-красная точка на берегу. «Костер горит. Видать, разбойники караул оставили», - думал Головин. Течение меж тем усилилось. Защитники села повернули к берегу. Весла ударялись о торчавшие из воды сучья и корневища мертвых деревьев. Нос карбаса вскоре взрыл береговой песок. Теперь нужно было протащить карбас мимо порога. Это оказалось нелегкой задачей: в полной тьме прокладывать путь среди стволов.

Цепляясь за ветви, оттаскивая стволы деревьев, влачили друзья карбас по тонкой полоске песка. Берег здесь заметно понижался, вдоль него нерукотворной изгородью протянулся кустарник. Под ногами все чаще попадались валуны. Несколько раз Василий споткнулся о камни-голыши, громко чертыхнулся. Головин прошипел: «Тише ты!» - и указал в сторону огонька, горевшего на берегу острова. Впрочем, рокот порожка почти заглушал и ругань помора, и треск ломаемых веток, через которые приходилось ломиться вместе с судном.

- Ишь ты, сколько древес нанесло! – уже вполголоса произнес Шестаков. – Будто через бурелом бредем. 

Карбас благодаря усилиям двух друзей, прополз на брюхе мимо камней порога. Вот уже и остров надвинулся темной стеной. Красная точка костерка превратилась в язычок пламени, на фоне которого едва различимым был похожий на свечной огарок силуэт человека. Василий и Терентий столкнули карбас в протоку. Зачерпнув в сапоги воды, зверобой переполз через борт, вслед за ним в карбас забрался и бывалый вояка, оба взялись за весла и медленно стали грести к острову. Но, проплыв с дюжину саженей, соратники вынуждены были резко повернуть обратно к берегу: впереди явственно послышался плеск весел – кто-то двигался к острову.

- Кострома! – раздалось с неизвестной лодки.

- Чаронда! – ответствовал берег.

Человек в лодке прокричал еще что-то, Терентий не расслышал слов. Темная тень лодки на несколько мгновений скрыла от глаз огонек костра. «Караул сменился, – сообразил. – Надо подождать, пока часовой с острова пересечет протоку и скроется в леске». Двое защитников Порожского легли на дно карбаса, высунув головы над бортом и наблюдая за тем, как разворачивается лодка, и фигурка человека проворно соскакивает на берег. Лежа недвижно в карбасе, Терентий явственно ощущал холод и сырость, в сапогах противно хлюпало, мокрая одежда постепенно деревенела. Хорошо хоть дождик прекратился.

Прошло не так уж много времени – и уже другая лодчонка отчалила от берега острова, и весла взрезали воду. Это возвращался смененный караульщик. Опять тень лодки заслонила огонек костра, и заскользила через протоку. Сквозь шум порожка явственно слышалось хлопанье весел. Василий мысленно поблагодарил друга за догадливость: обмотанные грубой тканью весла будут работать практически бесшумно.

Тень человека метнулась вверх по отлогому склону берега. Послышался хруст кустарника. Друзья подождали еще, пока разбойник удалится на приличное расстояние.

- Поплыли, - скомандовал, наконец, Терентий. То, что они поспели как раз к смене караула, доставляло дополнительные проблемы: справиться с прежним полусонным стражем было бы куда проще, нежели с его сменщиком, бодрым и осмотрительным. К тому же на острове наверняка были еще пара лиходеев, которые стерегли пороховую казну и лошадей. Карбас медленно двинулся по диагонали через протоку, с каждым взмахом весел приближаясь к костру. Вот уже видна стала оранжевая дорожка света на бегучей воде, на фоне пляшущего огня отчетливо вырисовывались ветви кустарника, похожие на изломанные руки каких-то чудовищных существ и склонившийся над огнем силуэт человека. Необходимо было подкрасться по воде к часовому и бесшумно снять его, а дальше – да поможет Господь быстро отыскать запасы пороха и уничтожить их. А потом – прочь с острова, назад в село, чтобы завтра дать последний бой обнаглевшим ворам.

Огонь все ближе. Конечно, проще было бы пристать к противоположному берегу, будучи не замеченными врагом, если бы обилие подводных камней на средине реки. Вот и здесь, в протоке, весла то и дело натыкались на обкатанные течением валуны. А там, в темноте риск налететь на камни был слишком велик.

Из леса донесся утробный хохот, заставивший гребцов вздрогнуть. Головин начал было креститься, но Васька шепнул ему:

- Это ж  филин ухнул. Аль не слышал никогда?

Человек у костра подкидывал в пламя хворост. Неожиданно он обернулся, выпрямился:

- Эй, Пантелей, ты, что ли, опять? Чего забыл-то на острове? Небось, фляжку.

Не услышав ответа, разбойник двинулся вперед по берегу, навстречу лодке.

- Эй, кто это? Тайное слово знаешь?

Карбас неумолимо приближался в полной тишине. Тать , видимо, разглядел сквозь тьму, что на суденышке не один, а два гребца.

- Эй, да кто с тобой? Чего молчишь? Кто вы?

Разбойник стал снимать с плеча мушкет. Карбас отделяло от берега островка уже несколько саженей, он вошел в полоску света, отбрасываемую на воду костром. Головин проворно извлек из-за сапога нож – единственное оружие, не доставшееся разбойникам там, в ивняке. Ну, не дай Боже промахнуться! Резким движением руки он метнул нож, который вонзился в тело уже начавшего прицеливаться разбойника прямо под горлом.

- Вот это хватил! – восхищенно выдохнул Шестаков, наблюдая, как разбойник вздрогнул всем телом, выронил в реку мушкет и, постояв несколько секунд, резко подался вперед и рухнул мордой в траву. Через минуту нос карбаса уткнулся в низкий бережок. Шестаков бросил дрек. Выбравшись на берег, Терентий подошел к мертвому караульщику, перевернул его на спину. Боже мой, это же тот самый разбойник, который остановил его в ивняке, заросший бородой по самые глаза. Головин выдернул нож, вытер лезвие о мокрую траву. Тем временем напарник Терентия освободил лопасти весел от мешковины и обрывками своего кушака привязал карбас к стволу березы, росшей над самой водой.

Пройдя несколько шагов, Шестаков остановился:

- Черт, порты сваливаются!

Терентий, обшаривавший убитого разбойника в поисках патронов, снял с него поясок, бросил другу. Забрал у татя ножик, полдюжины пуль, рожок с порохом. Жаль, что мушкет булькнул в воду. За ноги оттащил мертвеца в кусты, забросал сверху ольховыми ветками.

Василий, подпоясавшись, пошел к костру, поднял две толстых ветки, сунул в пламя – вот и факелы готовы. Терентий пошарил еще в котомке разбойника, валявшейся поодаль от костра, извлек оттуда кусок копеечной утятины, разломил, протянул другу:

- По дороге полакомимся. У меня тоже кишки сводит.

Василий вручил ему факел. Защитники села направились в глубь острова, раздвигая ветки, вскоре наткнулись на протоптанную тропинку – и двинулись по ней. Но не прошли и десятка шагов, как услышали слева громкий треск. Терентий передал зверобою разбойничий нож, резко повернулся на звук.

Высокий, нескладный, длиннорукий детина вырос перед двумя друзьями. В одной руке он держал факел, другую положил на эфес сабли. Его маленький рот, так контрастировавший с высоченной фигурой и довольно широким лицом, раскрылся от удивления.

- Вы…откуда…как здесь? – глухим голосом пробормотал он.

- Так, заплыли случайно… - Головин нащупал под кабатом нож, Шестаков сделал то же движение, да так неловко, что оружие убитого Терентием разбойника упало в траву.

- Заплыли, значит, - длинный детина пристально смотрел на Терентия, кося взглядом на Шестакова, собиравшегося уже нагнуться, чтобы поднять нож. – Все-то неймется вам?

Терентий отступил на полшага, следя за каждым телодвижением татя. Тот резким рывком обнажил саблю. Головин выбросил вперед  левую руку с факелом, а правой полез за ножом. В следующее мгновение он едва увернулся от сабли. Шестаков пригнулся, успев схватить нож. Разбойник сделал резкий выпад в его сторону – и наткнулся на факел Головина. К счастью, удар пришелся по касательной, и грозное оружие не перерубило толстую палку, а лишь содрало кусок коры.

- Отойди, не мешай! – через плечо крикнул Терентий другу. Места для схватки было совсем мало – крохотный пятачок между стволами ив и березок, окружавшими противников со всех сторон. И на этом мизерном пространстве закипела битва.

Сабля-факел, сабля-факел, факел-сабля. А еще – нож. Который успел-таки выхватить из-под одежды Терентий и норовил ударить разбойника в бок, но тот оказался необычайно увертливым. Иногда бок самого предводителя поморских крестьян опалял огонь разбойничьего факела. Часто факел и сабля вора скрещивались с факелом Головина, образуя нечто напоминающее вензель первого христианского императора Константина.

Шестаков, приволакивая ногу, отступил за ближайшую березу, как велел ему Терентий, готовый в любую минуту протянуть или бросить другу нож, если он выронит свой. Перед ним мелькали языки огня: факелы разбрасывали искры, дважды Терентий чуть не подпалил русую бородку врага, на самом Головине уже тлела шапка, на правом рукаве появилась дыра с черными краями. Его нож рассек рубаху разбойника в двух местах, но лишь слегка оцарапал тело, сам же он мастерски уклонялся от смертоносных замахов сабли – вот что значит бывалый боец! Сабля противника рубила воздух, иногда – ивовые ветки. Изловчившись, Головин ткнул факелом в щеку врага, то вскрикнул, уронил под ноги свой факел и инстинктивно схватился левой рукой за обожженную щеку. Правой он неистово взмахнул – и почти достал грудь Терентия, сделав на одежде глубокий разрез.

Второй удар оказался для долговязого роковым – Терентий поддел снизу его кисть своим факелом и внезапно яростным рывком отбросил оружие в сторону. Сабля пролетела мимо Шестакова и упала где-то в кустах. Терентий прыгнул вперед, прямо на обомлевшего супостата, повалил его на траву, придавив грудь коленом и приставив нож к горлу врага.

- Порох где? – тяжело дыша, прохрипел он.

- Что где? – так же тяжко выдохнул тот, тщетно пытаясь сбросить с себя давящее на ребра колено Терентия. – О чем ты?

- Порох! – это уже склонился над ним Шестаков и выразительно пощекотал ножом ухо.

- По тропе прямо…затем влево – и там будут бочки, - змеей шипел он.

- На тебе шапка загорелась, - Василий, отставив факел, сорвал с головы недоумевавшего Головина шапку и постучал ею о траву, затем со смехом нахлобучил обратно.

- Почему на мне? – от души рассмеялся Терентий. – Шапки на ворах горят, как вот этот, - он прижал кончик ножевого лезвия к горлу детины, тот застонал, выступила капелька крови, затем крохотная струйка стекла за пазуху. – Не рыпайся тут!

- Что с ним делать-то будем? К чертям в ад отправим? – спросил зверобой, вновь беря факел и держа в вытянутой руке нож, готовый вмиг перерезать нить жизни злодея.

- Сними-ка с него поясок, Васька, – бросил Головин Шестакову, - да привяжи-ка его за руки к дереву. А мы пойдем пороховую казну посмотрим.

Заскрежетал зубами тать, понимая, к чему клонят и чего хотят одолевшие его люди. Пока Шестаков возился с поясом, Терентий снял с шеи платок и заткнул им рот разбойника, в бессильной злобе вращавшего ненавидящими глазами.

- Вот и готов, - довольно произнес Терентий. – Пошли, куда он сказал, - и, повернувшись к поверженному врагу, процедил сквозь зубы: - Не дай, боже, обманул – вернусь, прирежу как теленка.

Но враг не врал. Раздвигая и ломая непокорные ветки, они скоро дошли до развилки, свернули налево. Утоптанная тропа привела к большому вороху веток, небрежно прикрывавших три бочонка с порохом. Головин, приложив руку к уху, прислушался:

- Тут поблизости кони бродят. Слышно, как сопят, похрапывают.

- Так лужок-то совсем рядышком. Они там пасутся, - отвечал Шестаков, глядя, как завороженный, на бочонки убойного зелья.

- Я свой факел брошу, - сказал Терентий – и бежать. Времени у нас нет. Ты ветку какую-нибудь подбери, чтоб ковылять сподручнее было.

Шестаков пошарил вокруг и нашел суковатую дубинку – не иначе, кто-то из разбойников обронил ее здесь. Головин раскидал ветки, скрывавшие от посторонних глаз порох.

- Ну, с Богом! – Терентий размахнулся и швырнул факел на ближайший бочонок.

Они бросились к тропе, не оглядываясь. На ходу Шестаков передал факел другу. Ивы хлестали их по лицам, по спинам, по обожженному боку Терентия. Позади раздался страшный грохот, пламя озарило темные кустарники, редкие стволы берез. Обломки ветвей, щепки от разлетевшихся в куски бочонков взвились в небо и осели среди кустарника. Взрыв разорвал ночную тишину, а сразу за ним дикое, неистовое ржание коней наполнило островок. Не оглядываясь, двое друзей заспешили по тропинке вперед. Вот и место, где совсем недавно лежал, прикрученный к дереву разбойник. Его и след простыл! Только скомканный шейный платок Терентия валялся у подножия осинки.

Страшный треск кустов заставил друзей обернуться. Прямо на них, круша на бегу хрупкие ветки, летели кони. С криком «Ложись немедля!» Терентий схватил за плечо помора и повалил его на мокрую траву. Через несколько секунд мимо пронесся насмерть перепуганный жеребец, затем еще один. Слева и справа трещали ивовые заросли. Топот, ржание, треск ветвей, отсветы пламени вспыхнувшего кустарника – все слилось и смешалось. Поднимаясь с земли, оглушенный взрывом Шестаков мотал головой, пытался что-то сказать. Наконец, прорезался слух.

- Ты меня слышишь? – крикнул он на ухо Терентию.

- Да не ори ты, не глухой я! Это ты, небось, оглох. А я, пока мы с той полянки убегали, нарочно рот открытым держал – этой хитрости я научился при осаде крепостей. Когда пушки дружно палят, оглохнуть запросто можно. А я пасть свою разинул – и не так по ушам бьет. Запомни, может пригодиться когда-нибудь…

Шестаков еще потряс головой – видимо, слух еще не совсем возвратился к нему. А за спиной Головина вновь угрожающе заскрипели и затрещали ветки – на тропе появился
низкорослый, с круглым, плоским лицом и маленькими, ищущими глазками татарин с обнаженной саблей в одной руке и кнутом в другой.

- Смертя хочешь ты, а? – он кинулся на Терентия, походя хлестанул не успевшего увернуться Шестакова – и помор скорчился от боли. Опять сабля наткнулась на факел – и бойцы завертелись на узком пространстве меж деревьев и кустов, наталкиваясь на торчащие отовсюду ветви. Головин опять ловко подвел факел под саблю, намереваясь обезоружить разбойника, обжег ему руку, но тот лишь отдернул руку вместе с клинком.

Головин орудовал факелом, а в левой руке сжимал нож, ища момент, чтобы ударить басурманина в бок. Татарин же, пытаясь одной рукой достать Головина с помощью саблей, другой рукою вертел кнут, стремясь ударить им противника. Однако после третьего взмаха тот запутался в ветвях ивы. Разбойник раз-другой дернул за кнутовище, правой рукой тыча саблю в грудь Терентия. Воспользовавшись его минутным замешательством, Головин полоснул по озверелому лицу врага огнем факела. Вой и визг заглушил отдаленный гогот коней. Враг последним движением десницы зацепил-таки Терентия – из его левого плеча заструилась кровь. Тот взревел – и всадил нож в горло врага. Фонтан крови обдал его грудь и лицо. Татарин дернулся несколько раз и затих.

- Вот уж огрел, так огрел, - к Терентию приковылял мореход, опираясь на дубинку и потирая свободной рукой грудь и живот.

- Этот нехристь, видать, коней стерег, - Головин обшлагом рукава стер кровь с лица, причмокнул языком, поглядел на раненое плечо, откуда продолжала сочиться кровь.

- Ты как? – озабоченно спросил Василий.

- Да кажись живой. Только вот царапина кровоточит…

- Перевязать бы надо, - Шестаков поглядел на раненое плечо товарища.

- Уходить надо, - бросил ему Терентий. – Я и раненой рукой грести буду. – Он протянул здоровую руку к сабле татарина, который мертвой хваткой сжимал рукоять, раздвинул ножом закоченевшие пальцы врага, отстегнул ножны и вложил туда оружие. Впереди опять раздался хруст ломаемых ветвей, на алом фоне огня, пожирающего кусты, промелькнул отчетливый силуэт коня.

- Вперед! – скомандовал Терентий, застегивая на ходу пояс, на котором болтались расшитые бисером ножны с торчавшей из них посеребренной рукоятью сабли.

Они продрались сквозь кустарник и оказались на берегу. Отблески пламени отражались в воде, потревоженные птицы, крича и щебеча, проносились над головами двух друзей. Вот и карбас. Терентий уже занес ногу над бортом, как вдруг повернулся и побежал к разбойничьей лодке-плоскодонке. Подтянув ее ближе к берегу, принялся орудовать саблей, пытаясь расковырять щели между плотно пригнанными досками днища. Где-то поблизости бродит живой разбойник, нельзя позволить ему покинуть остров.

- Дай сюда свою орясину! – крикнул он Шестакову. – Будем долбить дно.

Василий и Терентий принялись вдвоем проламывать днище. Немного усилий – и в пробоину, образовавшуюся от ударов дубинки Шестакова и весла, которым действовал теперь Головин, начала поступать вода.

- Готово! – Терентий потер руки и обернулся. В нескольких шагах от него стоял дылда-разбойник с саблей наголо. На его лице, «украшенном» волдырем от ожога, застыла гримаса ненависти. Глаза бешено сверкали. Он ринулся на Головина.

Сталь звонко ударила о сталь. Разница в росте сказывалась: враг норовил рубануть саблей сверху. Отступая под натиском умелого противника, Головин споткнулся о корягу и рухнул на спину. Со злорадной яростью бросился на него сверху тать. Шестаков с ножом в одной руке и факелом в другой налетел на разбойника. Не ожидавший такого отпора от заметно прихрамывающего человека, тот отступил сразу на несколько шагов и изготовился к новому удару, который должен был снять голову с Васькиных плеч. Он страшным ударом расщепил дубинку в руке помора и готов был к новой атаке. Но, превозмогая боль в раненом плече, Терентий сумел подняться на ноги и вновь вступил в жестокую схватку. Перейдя в решительное наступление, он стал теснить врага к воде. И тут разбойник изменил тактику. Он хотел, во что бы то ни стало, попасть в карбас и уже не атаковал врага, а лишь отбивался от ударов Головина. Тот заметил это и тоже переменил тактику, норовя оказаться между судном и врагом. Отчаянно сражаясь, они выписывали на мокрой траве затейливые восьмерки, круги и зигзаги.

Огонь стремительно распространялся в густом кустарнике. К берегу мчались спасавшиеся от пожара кони. Шестаков отпрянул и едва не упал в воду – мимо него вихрем  пронесся белый красавец с растрепанной гривой. Он с разбегу врезался в воду и поплыл к противоположному берегу протоки. Второй конь, не разбирая дороги, стрелой летел к двум соперникам, остервенело бившимся на саблях. Терентий явно выдыхался.

Гнедой скакун сшиб разбойника. Копыто коня ударило упавшего супостата в висок. Тело долговязого судорожно дернулось, рука с саблей безжизненно откинулась в сторону, последним, посмертным уже ударом клинок рассек кушак, которым карбас был привязан к дереву. Конь промчался мимо с надрывным ржанием, за ним еще один и скрылся в ивняке. Между тем белый, превозмогая быстрое течение, доплыл до противоположного берега, где высилась довольно крутая щелья, и теперь метался по узкой полосе песка.

Терентий, переведя дух, бросился в реку, за ним Василий – и сразу погрузились по самую грудь в холодную воду – здесь было довольно глубоко. К счастью, дрек смог удержать карбас, несмотря на быстрое течение, и двое друзей, промокшие и продрогшие, сумели перевалиться через борт и взялись за весла. Прежде, чем отправиться вверх по реке, они подгребли к плоскодонке, стоявшей на приколе у противоположного берега, перерубили веревку, оттащили лодку на середину протоки и перевернули вверх килем. Позади, у самого берега острова, торчала другая полузатопленная лодка. Терентий улыбнулся: теперь разбойники нескоро попадут на остров – немало тут глубоких мест, да и течение быстрое. На противоположном берегу стоял, отряхивая гриву, еще один конь, переплывший протоку. Пожар продолжал пожирать кустарник, грозя отрезать наволок, где обыкновенно паслись разбойничьи лошади. Большинство из них видимо, разбежаться по острову: то и дело меж ветвей мелькали гривастые головы, доносилось ржание.

Они гребли теперь против течения. Раненая рука Головина снова начала снова кровоточить. В промокшей одежде наши герои быстро замерзли. Шестаков стучал зубами от холода, ветерок пробирал до костей, в такт ему выстукивал ритм и Терентий. Вдобавок ко всем неприятностям, опять начался дождь. Снова нос карбаса ткнулся в берег. Там, выбиваясь из сил, друзья протащили судно мимо рокочущего порожка. Головин хлюпал носом, Василий зашелся в глухом кашле. Опять столкнули карбас в воду, поплыли дальше. Гребли так же в темноте, факелы остались на берегу, и скоро их огни должны были слиться с охватившим кустарники большим пожаром, охватившим треть острова.

То и дело весло ударяло о подводный камень, несколько раз карбас натыкался на торчавшие со дна корневища затопленных деревьев. Гребцы налегали на весла, закоченевшие руки, казалось, намертво приросли к веслам.

Гул голосов и треск ветвей на берегу заставил Терентия взглянуть на берег. Вереница огоньков огненной змейкой протянулась из глуби леса к берегу. Это были разбойники. Они услышали грохот взрыва, зажегши светочи, бросились к берегу, и в свете пожара разглядели удалявшийся карбас. С высокого берега раздались хлопки выстрелов. В борт карбаса ударила пуля, затем другая. Терентий схватился за голову – очередной кусок свинца сшиб с нее шапку, которая полетела в воду. Гребцы пригнулись, не переставая работать веслами. Новая порция пуль пронеслась над головами, одна звякнула об уключину. Весло Василия ударилось о подводный камень, весло Терентия налетело на какую-то темную массу, высовывавшуюся из воды – и удар отозвался болью в раненом плече Терентия. Он стиснул зубы, чтобы не застонать. Весло напоролось на затонувший карбас – значит, они почти на середине реки. Новые выстрелы прозвучали в ночной тиши, но пули легли в стороне от карбаса. Огненная «змея» на берегу изогнулась дугой – тати уходили обратно в ельник, оставшись без пороха, растеряв коней.

- Черт побери, а вторую-то саблю мы оставили! – спохватился Головин.

- Верно, оставили. Не возвращаться же нам за нею. И не поминай нечистую силу, пока мы до села не добрались. Ты б еще водяного вспомнил. Тут дно каменьями так и кишит. Как вспомянешь лукавого, так он тебя на корги и направит.

Далеко сзади разгорался пожар, окрашивая часть неба и воды в багровый цвет. На берегу среди стволов мелькали факельные огоньки. А впереди горели, будто спасительные маяки, огни поморских изб. Вокруг – вода, и с неба полощут струи воды. И в сапогах булькает вода, леденя ноги. Начинался отлив. Из последних сил волокли друзья старый карбас по обнажившейся отмели. Терентий споткнулся о скользкий валун, почти замытый песком, и упал прямо на раненую руку, коротко вскрикнул.

- Поднимайся, уж совсем немного осталось, - подошел к нему смертельно уставший Шестаков. – Оставим карбас на берегу, а дальше уже и вовсе чуть-чуть останется. Там дед Евлампий накормит, отваром напоит, чтоб лихоманка не привязались, одежку обсушит…

Настойчивый стук в ставни разбудил Евлампия. Потревоженные стуком и криками «Открой! Замерзли мы, зуб за зуб не попадает!», заквохтали куры, залился громким лаем хозяйский пес, застучали копытами головинский Ястребок. Отозвались собаки с соседних дворов. Евлампий  поспешил окну:

- И кого там еще середь ночи несет!

Отомкнул и обомлел:

- Откуда вы, мокрые да грязные? Неужто вас лиходеи утопить хотели?

- Да, мы едва не потонули, - хрипел простывшим голосом Головин. – Ты сначала пусти нас, дед, а там, в тепле у печки уже поговорим. Да пусть Марфа поисть сготовит что-нибудь. Мы ж не токмо мокрые да грязные, а и голодные как волки.

Терентий проворно нырнул за порог, за ним втащил увечную ногу Васька и тотчас захлопнул дверь – ветер нес в избу крупные дождевые капли.

Переодетые в ветхую, но сухую и чистую одежонку, герои хлебали отвар, приготовленный Марфой, и рассказывали о том, что пришлось пережить на острове и посреди реки. Старик вздыхал, кивая головой:

- Вот оно что…Ведь могли же сгинуть. Почто вам этот порох дался? Теперь-то уж разбойники вконец озвереют.

- Что, во всем селе на зверей больше рогатин не найдется, кроме твоей, о вражьи кишки сломанной? – засмеялся Шестаков.

За окном пузырились от зарядившего дождя лужи. Чей-то кот, возвращавшийся, видимо, с ночных похождений, метался по улице, ища, где укрыться от холодных струй. Василий смачно хлюпал носом, в такт ему фыркал Терентий, вытянув босые ноги в печи. В сторонке сушились зачерпнувшие речной водицы сапоги. Печное тепло распространялось по избе, сладко обволакивая все вокруг, весело потрескивали дрова. И часу не прошло, как они отчаянно гребли под косыми струями дождя, рискуя наскочить на подводный камень – и вот уже покой, домашний уют, разлитое в избяном воздухе блаженство, аромат нехитрого поморского варева и печива, терпкий вкус и запах кежа. Предводитель крестьян рассматривал повязку на раненой руке: бурый кровоподтек проступал на ней, при этом тряпица оставалась сухой – сабельный след быстро заживал.

- Сколько их осталось-то, лешаков? – нарушила молчание Марфа, подливая отвару.

Вместо ответа Головин выставил вперед две ладони, потом опустил одну:

- Вот столечко. Пятерых мы той ночью уложили. Трое караульщиков на острове пребывали, их тоже нет больше. Так что завтра ждите гостей. Пятнадцать пропащих душ.

- А я считал да пересчитывал, думал, их дюжина всего осталась, - удивился дед.

- Прибавь троих, что постоянно на острове были и сменялись за полночь. Вот тебе и пятнадцать. Выходит, теперь на одного нашего трое этих головорезов придется.

- Ты и Лешку тоже причислил? – удивился старик. – Не жалко мальца.

- Мальца мать не пустит, так Иринка прибежит, новый лук раздобудет или пищаль себе затребует. Бой-девка! Так и так выйдем мы впятером против вражьей силы.

Когда заревые лучи окрасили горизонт в цвет клюквенного морса, подали голос петухи, хозяева избы и их постояльцы забылись недолгим, чутким и тревожным сном.

                8.

…Рано утром, когда дед Евлампий отправился задать корма скотине, друзья-защитники еще спали. Возвращаясь со двора, он услышал гул и гомон голосов, доносившийся со стороны тына. Бабьи голоса перекрывали хриплые мужские возгласы. «Никак, разбойнички пожаловали», - схватился за голову старик. Он кинулся в избу будить Терентия и Василия.

- Вставайте, ребятушки! Не прошены гости к нам явились!

Бывалый воин Головин резко вскочил, рука его спросонья стала нащупывать саблю.

- Она ж вон, на стене висит, - усмехнулся дед и тут же помрачнел. – Явились, ироды!

Шестаков продирал глаза, громко шмыгал носом – насморк, проклятый, привязался, после вчерашнего плавания к острову.

- Где пищали да мушкеты припрятал? – одеваясь на ходу, спросил его Терентий.

- Под дровами, сейчас за оружьем-то сбегаю, - старик вновь обулся и накинул старый совик. – Там же и пульки лежат, в мешочке.

А на дворе опять зачастил дождь. Вода в лужах, в канавках и ручейках, в Онеге стала рябой, будто покрытое оспинами лицо. И снова семенил куда-то застигнутый дождем котик. А к дому Евлампия уже бежали перепуганные поморки, еще не знавшие, что двое их защитников ночью тайком воротились в село. Некоторых из них разбудил взрыв, прогремевший за полночь на острове, они видели в окнах дальнее зарево пожара, но не понимали, что происходило там, вверх по реке, решив, видимо, что там гремит сражение, но вот кого с кем? Может, стрельцы подошли и гонят разбойников прочь? Или схлестнулись две шайки.

- Отворяй ворота! – толстобрюхий детина настойчиво стучал рукоятью сабли по доскам. –  Отворяй, мамку вашу, а не то худо будет, пулять начнем!

Все злодеи были пешими, только пан гордо вел под уздцы своего крепкогрудого коня. В суматохе и панике прошедшей ночи, будь она трижды проклята, разбойники так и не сумели переловить разбежавшихся коней. Иные из них печально бродили сейчас по немногим желто-зеленым проплешинам среди черноты выгоревшего островка. Другие, смогшие переплыть протоку, бродили сейчас по отмели – начинался отлив – среди обнажившихся голышей и коряг, искали место, где можно подняться на высокий берег и жалобно ржали. Некоторые сгинули в пламени.

Ульяна Каргополова суетливо отодвигала засов. Ей помогали двое старух. Вот дверь отворилась – и, грубо расталкивая жонок, лихие люди ввалились в село.

Перекинувшись парой слов с женщинами, старик поспешил за пищалями и мушкетами.

Шестаков выглянул из избы, перекрестился:

- Идут, целою оравою идут. А старик наш все возится, черт…

- Как же ему не возиться, когда там добрый десяток ружей. Шел бы да помог ему.

Евлампий закинул за спину сразу три пищали, под мышками его торчали мушкеты, три ствола он нес на вытянутых руках. А навстречу уже ковылял зверобой.

- Дедушка, я сейчас помогу. – Он неуклюже заторопился, волоча ногу и опираясь на шест.

Разбойники в это время неспешно, но неумолимо приближались к избе Сигиных. Впереди размашисто вышагивал старый знакомец Терентия, рыжебородый душегуб. Из-за отворотов бахил, наверняка снятых с какого-нибудь убитого поморского старичка, торчали рукояти татарских кинжалов, еще один был заткнут за широкий кожаный пояс, в одной руке он держал копьецо, в другой – мушкет. За ним проворно поспешал Петька Кулебякин. Следом шел сам пан Закревский, ведя под уздцы коня. Далее шествовали остальные участники шайки – гордо, как завоеватели в побежденной стране, высоко задрав нечесаные головы, держа в руках мушкеты, ручницы, сабли, пики, палицы, копья.

В сторонке, на приличном расстоянии, испуганно прижимаясь к стенам изб, шли испуганные жонки, старухи, девки и мальцы. Среди них глаз Шестакова заметил и Ксеньку – печально склонившего молодую растрепанную головушку, так не похожего на былого бравого молодца. Василий, сделав знак рукой старику, резко нагнулся, припал к земле – стоявшая во дворе старая лохань скрыла его от проходивших мимо поморок. Если жонки заметят его, станут радостно окликать, звать – и тогда разбойники наверняка ринутся к нему, безоружному и хромому. К счастью, Васька никому не попался на глаза – ни поморкам, ни вступившему в село разбойничьему отродью. Старик же по мановению руки помора бросил на землю оружие и сам лег поверх него – так, что не сразу приметишь. Однако ж востроглазая девка, оглянулась и заметила  лежащего во дворе деда.

- Ой, дедушка Евлампий, никак упал, спотыкнулся! – сокрушенно всплеснула руками она, подходя к ограде.

- Тихо ты, крикунья! - огрызнулся дед. – Не упал я – курицу поймал, убежать хотела со двора-то. Сейчас вот подо мной трепыхается.

- Помочь тебе, дедушка? – девка тряхнула соломенными косичками.

- Иди, иди, своей дорожкой, не задерживайся. Вишь что в селе-то нашем творится, а ты тут шастаешь. Вот как узнает мамка…

- Так мы вместе с ней пошли поглядеть, что разбойнички делать будут, – девчонка захихикала и побежала прочь, вслед за свернувшими в сторону супостатами. У старика отлегло на сердце. Васька Шестаков по-пластунски подполз к нему, приподнял голову.

- Вроде бы ушли, – вздохнул он. – Вставай, дед. Я тебе помогу, – он бросил ему подобранный на земле холщовый мешок. Суй туда все оружие, вдвоем потащим.

 - Нет уж, браток! Я и один управлюсь. Не то заметят тебя…Только вот сверху прикрыть дула надо. – Он порыскал по двору, подобрал клок слежавшегося сена, накрыл стволы пищалей, торчавшие из мешка. Василий встал, оглядел себя, выругался:

- Бес тебя возьми, испачкался весь. Вчера вот до нитки промок, сегодня вымазался.

- Ступай-ка в подклет, – бросил ему дед. – Не попадайся пока на глаза лиходеям. А мы с Головой начнем всю эту огненную ахтилерию заряжать.

В заботах и тревогах как-то не заметили, что надоедливый осенний дождь внезапно прекратился, и сквозь брешь в завесе серых облаков выглянуло солнце, отразившись во множестве лужиц. Улыбчивое солнце, золотая листва берез, кусок голубого неба над головами – весь этот праздник осенней красоты так дисгармонировал с чувствами поморок, вновь оказавшихся заложницами разбойничьего отребья – жадного, наглого, бесцеремонного, вдобавок чрезвычайно озлобленного ночной диверсией Головина и Шестакова, лишившей их запаса пороха и распугавшей коней, которых придется теперь отлавливать по берегам Онеги…

Кучковавшиеся у соседской избы разбойники даже не заметили, как Евлампий с несвойственной его возрасту живостью, несмотря на оттягивавший плечи мешок с оружием, взбежал на крыльцо и юркнул в избу. А если краем глаза и заметили деда, то не обратили внимания, озабоченные чем-то своим. В сторонке от них дюжина ребятишек и несколько жонок с тревогой наблюдали за каждым телодвижением злодеев. В центре круга вооруженных татей высился сам пан Закревский, взобравшийся на коня.

… Старик и Терентий молча засыпали порох, заряжали стволы. Крестьянский предводитель торопился: разбойники рядом, могут внезапно нагрянуть в избу – и тогда…

- Васька где? Пока он там по двору ногу волочит, его тати десять раз пристрелят! – нервничал Головин.

- Придет он, куда денется, – успокаивал старик, засыпая порох в мушкет. – В подклети пока что спрятался, подальше от недобрых глаз. Когда нужно будет, сам позову.

…Разбойники, топча сапогами грязь, громко переговаривались, не обращая внимания на следивших за ними поморок.

- А не навестить ли нам старика? – усмехнулся молодой разбойничек, поигрывая охотничьим ножом. – Проголодались уж…Поди ты, Семен, постучись в избу. Пусть
яства готовят. Ну, и хмельное само собой…

- Пошли вместе, – отозвался невысокий, носатый и щекастый отморозок, из-за пояса которого торчал топорик, взятый явно не для плотницких работ. – У него наверно оружие припрятано. Они ж нам мушкетов не вернули. Видать, засунул в поленницу и ждет, когда его друзья дорогие вернутся.

- Ну что ж, вместе так вместе. Обыщем избу. И не поздоровится ему, ежели хоть одну пульку найдем. Ему же в лоб и всадим. – Двое разбойников отделились от общей массы и вперевалочку двинулись по лужам к избе Сигиных.

Требовательный стук в дверь заставил старого помора вздрогнуть. Евлампий бросил быстрый взгляд на Головина, тотчас насторожившегося, как охотничий пес, почуявший близость волков.

- Прячь скорей оружие! – громким шепотом произнес он. – Незваные гости пожаловали…

Терентий проворно затолкал заряженные стволы под лавку, старик в мгновение ока перетаскал туда ивовые корзины, лыковые лукошки, старую обувь, треснувшие горшки.

- Отвори, хозяин! – раздался на крыльце громкий голос. – Заждались мы уже… Пусти-ка погреться старых приятелей. Не забыл еще, дедушка, как мы у тебя столовались?

Евлампий метнулся к широкому и объемистому сундуку, сбросил с кованой крышки мятую постель, решительным движением распахнул ее.

- Полезай, Голова! – тем же громким шепотом скомандовал старик, протягивая Головину саблю в ножнах. – Поместишься, коли в три погибели сложишься.

Сопя и кряхтя, Терентий залез в сундук, улегся на бок, согнув ноги в коленях и подтянув их едва ль не к подбородку. Старик захлопнул крышку, потом набросил сверху постель.

- Открывай уже! Заждались мы тебя! – визгнул второй голос. – Разве так поморы гостей дорогих привечают, ась?

- Сейчас, сейчас иду, супостаты окаянные, - вполголоса бормотал дед, а во весь голос гаркнул: - Чего орете, будто оглашенные?  Иду я, чтоб вас…Ноги вот разболелись. Оттого и не тороплюсь.

Вышла в сени Марфа, всплеснула руками:

- Господи, опять явились на нашу голову! Спасу нет от них!

- Собери на стол, чего-нибудь. Да почерствей, чтоб им подавиться… - буркнул ей дед и потопал к двери, вновь содрогавшейся от неистового стука, отодвинул жердину. Марфа поспешила в горницу. Двое разбойников ввалились в дом, оглядываясь по углам.

- Здорово, старик! – молоденький снял потертый лисий треух, тряхнул волосами такого же лисьего окраса. – Один в избе?

- Двое нас, я да бабка, - проворчал Евлампий. – А ты что по углам глазами рыщешь, домовика что ль узрел?

Двое лиходеев переглянулись, второй разбойник хитро подмигнул сообщнику.

- Знаю, гости к тебе захаживают, дед, - усмехнулся он, еще раз обводя глазами сени.

- Что ж, бывает… - тем же тоном забурчал Сигин. – Всех добрых (громко и отчетливо дед выделил это слово) привечаю. Проходите уж, - небрежно указал он на дверь горницы.

Разбойники бойко шагнули за порог. На столе лежала скудная снедь, стоял кувшин с молоком, подернутым желтоватой пенкой – чем богаты, тем и рады. У печи возилась Марфа. Старик хотел уж, было, пригласить незваных за стол, открыл рот – и осекся: он заметил стоящие у печи сапоги Головина. Бросил быстрый взгляд на разбойников. Один, молодой и высокий, уже шарил завидущими глазами по лавкам и полкам. Второй, коренастый, привычно уселся за стол, подвинул к себе миску, кивнул сообщнику. Тот, приставив к стене мушкет, грохнулся на лавку, протяжно заскрипевшую под тяжестью тела. Коренастый машинально перекрестился, подвинул к себе блюдо с ломтями хлеба.

- А ты, хозяин, чего стоишь? – пристально посмотрел на Евлампия. – Гости за столом, а ты все по избе шатаешься. – Он плеснул в миску молока из кувшина, окунул туда кус хлеба:

- А хлебушек-то у тебя несвежий, - недовольно фыркнул тать и добавил таким тоном, будто он тут не гость, а хозяин: – Садись уж…

- Спасибо, сыт я, - старик стоял, разглядывая иконы в святом уголке. Меж тем второй разбойник впился зубами в шаньгу.

- И эта тоже несвежа, - выплюнул кусок на стол, утер губы рукавом. – Обнищал ты, дедушка. Или гостей уважить не хочешь? – Он скользнул мутными очами по печи. – Бабка  твоя могла бы и щей сварить, и мяса подать…Небось этого стрельца заезжего от пуза кормил? Трескал, наверно, один как целый полк.

Старик ничего не ответил, продолжал неотрывно глядеть на лик Георгия Победоносца.

- А сапоги у тебя справные. Откуда ж такие взялись? Раньше вроде не видел, - первый разбойник пристально уставился в угол.

Дед вздрогнул и непроизвольно дернул плечами, но ничего не ответил, даже не обернулся.

- Так это ж Терентия сапоги! – воскликнул второй разбойник, роняя деревянную ложку в миску с молоком. – Ей-богу, евонные сапожищи будут! – и уперся в них взором бывалого мародера. Старуха у печи замерла с горшком в руках.

- Уходил когда Голова, подарил мне, - стараясь сохранять спокойствие, ответил Сигин.

- За твое гостеприимство, значит? – молодой разбойник облизал усы. – Нас ты так не потчуешь, как его? Послушай-ка: а ежели он тебе сапоги отдал, так в чем же он тогда ушел? Босиком видать? – и гулко, как лесной филин захохотал. – Когда я его там, в ивняке встретил, он в эти самые сапоги был обут.

- У него другие есть, - пытаясь оставаться  невозмутимым, ответствовал Евлампий. – Он человек  запасливый.

Злой огонек вспыхнул в глазах молодого низкорослого разбойника. Он приподнялся из-за стола и двинулся к деду, который тотчас съежился, вжал голову в плечи, предчувствуя тяжелый разговор. Второй разбойник, взяв столовый нож, привычно вертел его в пальцах.

- Покажь-ка мне сапоги! – властно произнес тать. Деду ничего не оставалось, как подчиниться. Подошел к печи, взял сапоги, сунул их непрошенному гостю под нос.

- Любуйся вот… - и едва ли не ткнул в хитрую рожу разбойника, на которой уже нарисовалась недобрая улыбка. – Сапоги как сапоги. Кожа добротная, да не по твою честь, - дед тоже изобразил на лице злую гримасу, пытаясь скрыть тревожное волнение.

- Свежей влагой пахнут, тиной, - шумно вдохнул тать запахи чужой обуви. – Никак по воде ходили ножки, что в эти сапожки обуты. – Ну-ка дай сюда, – и, не давая Евлампию опомниться, резким движением вырвал сапоги из рук его.

- Ну, вчера я в них на реку ходил – и что с того? – заметно упавшим голосом пытался придумать правдоподобную отговорку Сигин. – Ну замочил маленько…Только тебе я их не отдам, как ни проси – все ж подарок. Вы и так у меня много чего забрали.

- Да мы ежели схотим, то заберем и тебя не спросим. Правда ведь, Федорка? – мерзко захихикал разбойник, оборачиваясь к товарищу, внимательно наблюдавшему эту сцену. – У нас вон сапоги каши просят, – и выразительно поднял ногу, показывая мокрую подошву, державшуюся «на честном слове». – Скоро отвалится уж.

Марфа всплеснула руками – и горшок, ударившись о половицы, разлетелся вдребезги, выплеснув кашу под ноги старухе. Этим жестом она попыталась отвлечь внимание разбойников, надеясь, что они перестанут донимать старого.

- Вот и без каши остались! Экая недотепа! – стукнул ладонью по столешнице Федорка. - Ты бы, дед, всыпал жонке-то своей горячих за таку вот оплошность.

- Твоих советов еще буду спрашивать! – взвился вдруг дед, в отчаянии бросая в лицо разбойникам все, что наболело. – Коль вы голодны, так доедайте завтрак и уматывайтесь!

- Вот как ты гостей принимаешь, - процедил сквозь редкие, частью выбитые, частью выпавшие зубы тот, что сидел за столом и бросил дружку: - Ты пошарь по избе-то…

Старик, собравшись с духом, решительно шагнул навстречу разбойнику, вертевшему в руках сапоги Терентия:

- Поди вон из избы, кому сказал? Аль оглох? И этого с собой забирай, воровское племя!

- Вот ты как заговорил! –  разбойник так же шагнул навстречу старику, швырнул сапоги в угол и схватил за Евлампия воротник. Благим матом закричала Марфа.

- Замолчи, дура! – второй разбойник встал из-за стола и тоже двинулся к деду,  продолжая нервно вертеть нож. Первый тем временем свободной рукой нащупывал свой ножик за  голенищем, крепко сжимая горло старика. Он раскрыл рот  - и мерзкий запах нечищеных зубов, гнилой пищи и перегара ударил в лицо деду.

- Говори, где твой чертов стрелец прячется? – выдохнул разбойник и провел кончиком ножа по подбородку Сигина. – В подполе, наверно? Или в баньке? Или…

Старуха отчаянно закричала. Второй разбойник тотчас повернулся и показал ножик вмиг онемевшей Марфе: «Тихо!» А потом толкнул ее – так, что бабка не удержалась на ногах, рухнула на пол, увлекая за собой лавку. Тать небрежно лягнул Марфу ногой и обернулся к дружку, продолжавшему сжимать воротник Евлампия.

- Ты его сразу-то не задуши. Пусть расскажет, где стрелец недобитый прячется и помор хромой. Пощекочи его еще ножичком-то, выпытай. А я покамест по избушке пройдусь.

Он небрежно перешагнул через тихо всхлипывающую и причитающую на полу Марфу.

- А еще дума одна меня гнетет: куда ж эти меткие стрелки оружие задевали, которое после наших вылазок должно было остаться? Знаешь ведь, старик, а помалкиваешь, - и с хитрым прищуром поглядел на Евлампия, который начинал уже хрипеть – так крепко сдавил ему горло другой душегубец.

С резким стуком распахнулась крышка сундука. С саблей в руке, яростный и гневный, вырос перед остолбеневшими душегубами Терентий.

- Вот он я! Ты попробуй взять?

Молодой разбойник рванул через стол, стремясь схватить мушкет, лежавший рядом с ним на лавке. Сабля рассекла воздух и обрушилась на высокую спину вора. До половины разрубленный, рухнул враг на стол, опрокидывая кувшин. Разлившееся молоко, мешаясь с кровью, ручейками заструилось, каплями забарабанило на пол. Скрюченные пальцы безжизненно повисли над прикладом. Завопила-заголосила Марфа:

- Убили-и-и!!! Насмерть убили…

- Цыц! – рявкнул Терентий. Его бешеный взгляд обратился ко второму разбойнику, который, пинком отбросив к печи деда и перекинув нож в левую руку, выхватил из ножен саблю. Свирепое утробное «убью-у-у!!!» – перекрыло отчаянное старухино «убили-и-и».

- Посмотрим, какой ты мастер в воинской науке, – Головин сделал резкий выпад. Тать увернулся – и в следующий момент ринулся на врага с ножом в одной руке и саблей в другой. Клинок Терентия выбил нож и отразил неистовый замах сабли. Звяк-звяк – еще несколько раз столкнулись сабли. Нога противника скользнула в лужице расплесканной каши – и сабля, уже занесенная для удара, промазала мимо плеча Головина, царапнула печь. Грабитель замешкался – и смертельный удар Терентия рассек ему голову. Брызнула кровь из порванного рта, из глазницы  каплей студня вытек левый глаз. Мертвый враг рухнул на пол, угодив головой в немытый ушат, тотчас на треть заполнив его кровью.

Марфа, поднявшись с пола, стояла, ни жива, ни мертва от пережитого шока, тряслась, как осенний лист под ветерком. Губы ее шептали все одно и тоже «убили». Старик испуганно пятился к стене. Терентий деловито пригладил волосы, вздохнул глубоко, нагнулся и вытер окровавленный клинок о спину мертвого разбойника. Поглядел на деда, усмехаясь:

- А ты чего испугался-то, хозяин? Не видывал, что ль, как супостатов рубят?

- Да видел я… - старик, еще не отошедший от всего пережитого за эти минуты, разглаживал пальцами измятый воротник, тяжело дышал. – И лихо же ты их…

- Знаешь, в темнице-то твоей скучно, да и тесно. Решил я на свет божий вылезть, с гостями твоими потолковать. А они сразу за оружие схватились. Кстати, а куда ж эти шельмецы мои сапоги задевали.

Марфа извлекла из угла один сапог, пошарив под лавкой, обнаружила второй.

Обулся Терентий мигом, как боец, поднятый по тревоге. Собрал мушкеты, ссыпал пули в мешочек, вручил деду разбойничью саблю – пригодится, если отбиваться надо будет, рука у деда еще крепкая. Из двух ножей себе забрал один, другой передал с поклоном старухе – возьми, мол, пригодится в домашнем хозяйстве. Марфа испуганно замахала руками:

- На что мне нож разбойный, людскою кровью замаранный. Я им, поганым, хлеб резать должна? Ну, тебя, забирай уж себе.

Вмешался Евлампий – ему надобен был хороший охотничий нож взамен отобранного в ивняке татями. Пригляделся – господи, так это ж тот самый! Рукоять поцарапана и на лезвии две заметных зазубрины. Улыбнулся: вернулся верный дружок к законному владельцу. Мрачно глянул на двух мертвецов, простертых на полу и на столе:

- А этих извергов куда девать? Вон кровищи сколько напрудили, лешак их возьми!

И тут в дверь громко забарабанили:

- Эй, Федорка, Филька, где вы там, выходите! Хватит ужо жрать… Дела есть для вас!

Терентий скомандовал старику:

- Достань-ка из-под лавки третий мушкет да заряди его! Быстро!

- Зачем третий-то? – удивился дед. – Неужели и Марфа стрелять должна? Так она ведь…

- Да не Марфа, а я! – гаркнул Терентий непонятливому старику. – Из двух пулять стану!

В дверь яростно колотились. Подпиравшая дверь жердь содрогалась, готовая вот-вот упасть. Как Ванька-встанька раскачивался чурбачок, приставленный к двери. Разбойники уже ругались матом и грозили спалить избу, если их не впустят.

- Убьют! Ох, чует сердце-то, убьют нас…Все тут поляжем, - охала Марфа, собирая черепки разбитого горшка.

- Не убьют! – ответил Головин, заряжая второй мушкет. – Если правильно обороняться будем, то живехоньки останемся. А там и Васька подоспеет, и Ксенофонт тоже…

- Ты что надумал? – старик возился с мушкетом, время от времени, бросая тревожные взгляды то на жену, то на Головина.

- Из твоей избы крепость сделать! – Терентий зарядил второй мушкет и повернулся к старику. – Те, кто крепостцу осаждает, всегда больше потерь несут, чем защитники. Да что тебе говорить, ты уже в этом убедился, когда мы с тына пуляли.

Бух! – гулко ударило в дверь бревнышко, будто таран в крепостные ворота. Старик вздрогнул и перекрестился. Марфа обмерла. Бух! – второй удар. Терентий рванулся из горницы с двумя мушкетами, лег у порога, укрепил их и прицелился в содрогающуюся от ударов дверь. После пятого удара переломилась пополам подпиравшая дверь жердина, откатился в сторону чурбан, слетела щеколда, дверь с треском распахнулась. На пороге стоял черноусый, чернокудрый, похожий на цыгана верзила, за его спиной виднелись еще двое, остальные продолжали толпиться в стороне, с интересом наблюдая происходящее.

Гулко отозвались в избе два одновременных выстрела. Чернявый тать дернулся, редко подался вперед и влево, скользнул плечом по косяку – и рухнул замертво. За его спиной взвыл второй, раненый в плечо. Третий, бросив товарища,  опрометью ринулся бежать под негодующие возгласы остальных разбойников. Вскочил и Терентий, кинулся в горницу, крича на ходу Евлампию:

- Давай к двери! Ложись как я на пороге, пальни разок да держи их на прицеле, а я из окна по ним ударю, отвлеку.

Головин грянул из двух стволов, высунутых в окно. Повалился навзничь вор с перебинтованной рукой, опиравшийся на длинную саблю. Вторая пуля предназначалась Закревскому, но угодила в голову стоявшему рядом плешивому, толстобрюхому головорезу. Среди разбойников началась паника. Они метались, лихорадочно заряжали мушкеты, кто-то изготавливался к стрельбе, другие норовили спрятаться за их спины. И только пан, гордо гарцуя на коне, не страшась пуль, выкрикивал команды, мешая русские слова с польскими. Раненый в плечо разбойник затрусил назад, испуганно оглядываясь на сигинскую избу: не прилетит ли оттуда вторая пуля. «А ведь их, кажись, всего-то десяток осталось», - подумал Головин и нырнул под подоконник. Пули ударили в наличники, прошили насквозь одну из ставен. Шальная свинцовая «мушка» влетела в избу и на излете стукнулась о типушу Марфиной прялки. Хозяйка истошно заголосила, заметалась.

- Сиди! - гневно прокричал ей перезаряжавший мушкет Терентий. – Под пулю угодить захотела?! – И тут же подумал: «Черт бы побрал Евлампия, все еще возится… Я вот уже двоих укокошил»,  - и крикнул: - Эй, дед, ты долго еще?

Старик, чертыхаясь, возился с мушкетом. Наконец, зарядил, щелкнул – осечка! А к избе уже бежали трое татей. Старик поднялся на колени, откатился в сторону, рванулся к горнице за другим мушкетом. Два выстрела ударили ему в спину. Сигин ввалился в комнату – с застывшей на лице маской удивления: «Как же так это меня? Думал, от старости помру, а тут вот что вышло-то…» Увидев его, Марфа сразу все поняла – и с истошным воплем бросилась к мужу. Мушкет с гулким стуком упал ей под ноги. Из угла рта змеилась струйка крови, на рубахе угрожающе расплывались два темных пятна.

- Дед…ты что? – Головин, не решаясь распрямиться, стоял на четвереньках, склонив голову, чтоб избежать очередной пули. Евлампий в объятиях Марфы тяжело осел, глаза его закатились, кровь мужа испятнала одежду жены. Старуха завыла нечеловеческим голосом. А на высоком крыльце уже стучали сапоги разбойников. Терентий, бросив прощальный, скорбный взгляд на мертвого старика и безутешно рыдающую Марфу, выскочил в сени: страшный, свирепый, с перекошенным от злобы лицом и двумя мушкетами в руках. Уже переступивший порог разбойник испуганно отшатнулся назад.

Тонко пропела стрела – и. вздрогнув всем телом, тать упал как подкошенный. Двое других, стоявшие на крыльце с саблями наголо, застыли как истуканы. Снова просвистела стрела – и вонзилась в старое, мшистое бревно в вершке от локтя вора. Разбойники дружно обернулись назад. За угол ближайшей избы метнулась девушка в пестрой одежке.

- Поймай! – заорал Закревский, указывая жестом в сторону, куда побежала Ирина. Два дюжих головореза бросились за ней следом.

…Услышав выстрелы, Василий покинул свое убежище и поспешил, насколько позволяла ему увечная нога, дворами к дому Ксеньки. «Добежать бы!» - думал помор, волоча проклятую ногу, тяжко переваливаясь через ограды, топча морковные и репные грядки.

Так, опираясь на палку, сопровождаемый собачьим лаем, он доковылял до избы Истомина. Увы, Ксеньки дома не оказалось. Шестаков побрел к тыну. Выйдя за калитку, заметил возле колокольни силуэт пономаря. Закричал охрипшим голосом:

- Ксеня, дружок, беги сюда. Старик с Терехой в беде!

Хоть и орал он во всю мочь, но голос его, простуженный вчерашней ночью, звучал вполсилы. Погруженный в свои заботы, пономарь поначалу не обратил внимания, не вслушался в крик, доносившийся из-за ручья. Василий закричал снова, но пономарь исчез в колокольне. Прождав несколько минут, зверобой заковылял к ручью. И тут дверь распахнулась и вновь показалась фигура Божьего служителя. Шестаков отчаянно замахал палкой. Ксеня заметил его, и с радостным возгласом поспешил через пепелище церкви навстречу внезапно вернувшемуся помору. Ночью он слышал грохот взрыва, но так и не понял, что стряслось там, вниз по реке. Сиплым голосом Василий поведал ему о происшедшем на острове. Теперь, вдвоем, они поспешили на помощь друзьям: помор держался одной рукой за плечо пономаря, другой опирался на палку.

… Ирина юркнула в сенник, забилась в угол, прижалась к стене, тяжело дыша. Она явственно слышала быстрые шаги разбойника. Вот и он! Сердце билось как птица, угодившая в силок. Только бы не заметил. Она попыталась зарыться в стог сена. Тать рыскал по сеннику, спотыкаясь о крестьянский инструмент, заглядывая в каждый угол.

Слава богу, она глубоко зарылась в терпкое, душистое сено – только глаза испуганно глядели сквозь сенные «жалюзи», как враг метался, ища следы ее присутствия.

- Куда ж ты задевалась, красавица? Иди сюда… - от страха у нее перехватило дыхание.

Рядом что-то зашевелилось, Ирина содрогнулась. Черная тень мелькнула у самых ног, и она непроизвольно взвизгнула. Мышь? Крыса? Но это была ласка, которая стремительно рванулась прочь из сенника.

- Ага, вот ты где, девка! – раздалось над самым ухом. – Иди сюда, вылезай!

Грубая, шершавая рука схватила ее за плечо и резким рывком вытащила из стога. Лук, уже второй лук надломился и упал, лопнула тетива. Перед ней был хищный, редкозубый оскал разбойника. Она выхватила из колчана стрелу и больно ткнула его в щеку, оставив на ней кровавый след. Рука соскользнула с ее плеча, и девушка дернулась в сторону.

- Сучка! – одной рукой тать размазывал кровь по скуле, а другой ударил ее по губам. От удара Ирина отлетела в угол, запнулась о стоявшие там вилы и упала на дощатый настил.

- Позабавимся, а? – над ней тяжелой глыбой навис разбойник, закрывая путь к спасению. – Я таких, как ты, сладеньких, люблю. Ну, придвинься ко мне. Сейчас полакомлюсь…

Он протянул к ней руку, небрежно потрепал по щеке. От страха Ирина лишилась дара речи и только с ужасом смотрела в серо-желтые глаза татя.

- Эй, поймал ты девку, али нет? – раздалось от порога. – Со мной хоть поделишься?

Разбойник повернул голову, прищелкнул языком:

- Опосля меня, Савва. Уговорились?

Они еще обменялись репликами, которых Ирина не расслышала. Если страх заставил ее онеметь, то ненависть оглушила на миг, зато заставила стремительно работать мозг. Она вспомнила про вилы, рукой нащупала черенок, вцепилась в него – и, когда тать повернул к ней злобную рожу, со всей силы всадила вилы ему в живот. Шумно выдохнув, пронзенный супостат сложился пополам – и в следующий момент рухнул вперед, черенок хрустнул, переломился, а бездыханное тело легло к ногам девушки. Спасение? Нет, ибо за спиной его вырос еще один детина в красной палаческой рубахе с пылающими злым огнем очами и хищно вдыхающими запах плоти ноздрями. Он нагнулся и поднес к ее глазам длинный острый нож. Казалось, разбойник не замечал павшего товарища, попирая безжизненное тело грязными сапогами. Похоть всецело завладело душой и телом Саввы.

- Со мной так не получится, поняла? Сама разденешься или тебе помочь?

Не дожидаясь ответа, он навалился на нее всей тяжестью, не выпуская ножа из руки, и принялся мять одежду, намереваясь стащить сарафан, дважды полоснул по одежде, ранил руку. Она пыталась закричать, но рука с ножом заткнула ей рот. Ирина вцепилась зубами в заскорузлые пальцы. Вскрикнул тать, отдернул прокушенную руку, оцарапав при этом лезвием ножа подбородок девушки, и замахнулся, чтобы ударить – кулаком или ножом? – но тут мечущие молнии глаза его вдруг лишились огненного блеска, остекленели – и мерзавец упал прямо на труп своего предшественника. Из разрубленного затылка торчал топор. Над убитым грозно высилась… ее мама. Ирина попыталась изобразить улыбку разбитыми губами – не получилось, поднялась, отряхивая с подола сено и грустно глядя на перепачканную вражьей кровью, исполосованную ножом одежду. Она не верила, не понимала, что жива, что избежала позора, бесчестья – слишком велико было пережитое потрясение. Звонкая материнская оплеуха вернула из полузабытья в реальность.

- Ты посмотри, на кого похожа! Глаза б мои на тебя не глядели. Грязная да рваная как последняя валявка! А ну пошли домой! Ишь ты, воительница какая нашлась! Да если б я вовремя  не пришла, тебя бы… -  она грубо схватила Ирина за руку и поволочила ее из сенника. – Ей уж замуж пора, а она… - Ирина на ходу громко всхлипывала, но не от обиды на мать, которая, вместо похвалы за храбрость дочери наградила ее пощечиной – она заново переживала весь тот ужас, что случился здесь несколько минут назад. На выходе мать сорвала колчан и принялась с ожесточением топать и ломать стрелы: - Вот как вернется с промыслов Дорофей Каргополов, сразу же тебя за него выдадим. Он уж отучит тебя из луков стрелять, дурь-то вожжами выбьет, батогом выколотит.

 - Не люб он мне, не хочу я за него…- скулила Ирина, подгоняемая материнскими подзатыльниками. – В первую ж ночь сбегу-у-у…

Неожиданно мать разжала руку:

- Вернись, оторва, топор забери! Чтоб живо, бегом  туда-сюда!

… Одним броском достиг двери Терентий. Едва успел захлопнуть ее, как пули застучали по доскам, продырявливая их. Ползком Головин добрался до угла, где лежали чурбаны, так же ползком вернулся к двери и укрепил ее тремя толстыми поленьями. Подобрал щеколду, отшвырнул в сторону, с отвращением отпихнул ногой труп чернявого разбойника опять побежал в горницу к окну. По крыльцу поднимались двое супостатов, взвалив на плечо бревнышко. В стороне все так же высился на коне пан Закревский, рядом топтались четверо. Он видел, что два татя бросились в погоню за Ириной. «Господи, что с ней теперь сталось?» - вздохнул он. Оглянулся: на лавке сидела Марфа, держа на коленях голову убитого деда, и подвывала какую-то жалобную мелодию. Под столом лежали два мертвяка. Вокруг пахло кровью и порохом. С противным жужжанием носились мухи.

Он на миг выглянул в окно – и сделал два выстрела. Рука дрогнула – и одна пуля угодила в ступеньку крыльца, другая прострелила ногу разбойника. Он завопил от боли, споткнулся – и соскользнул вниз, роняя бревно, которое, падая, перебила правое колено его напарнику. Воя, он покатился на траву, держась обеими руками за покалеченную ногу.

Головин убрал голову из окна. Грянул одинокий выстрел – и пуля, срикошетив от печи, упала в миску с пирожками. Старуха, слегка вздрогнув, продолжила нежно гладить седую гриву убитого мужа, стеная и причитая.

…- Мне что, целый век тебя ждать? – огрызнулась мать, глядя на Ирину, выходящую из сенника с топором и…мушкетом. – А это еще зачем? Брось немедля же!

- Я его дяде Терентию и дяде Васе отдам, - заупрямилась дочь. – Он у мертвого разбойника за плечом была, я вот сняла и…

- Погубить нас хочешь? Да если нас с этим-то тати увидят…

- А мы дворами пойдем, - Ирина крепче стиснула ствол мушкета.

- Ну, пошли! – вздохнула родительница, понимая, что девушку не переубедить. - Да платок завяжи, растрепа! – и они, оглядываясь, двинулись к родной избе.

- Здоровы будете… - Ксенька вместе с Василием внезапно появились на дорожке из-за малиновых кустов. – Вы куда так спешите?

- Ой, здравствуйте! – воскликнула Ирина. – А я вам подарок добыла – и сунула в руку оторопевшего от неожиданности Ксенофонта оружие. – Жаль, что всего одна мушкетка.

- Благодарствую… - оторопевший пономарь взял мушкет. Лицо Шестакова просияло. – Будем пулять по жеребью: кому черный камушек выпадет, тот первый и палит.

- Пошли! – мать больно схватила за волосы еще не оправившуюся от потрясения Ирину и быстро-быстро потащила ее к дому. Ксенька хихикнул ей вслед.

- А дядя Терентий в избе у дедушки Евлампия. Разбойники его одолевают, - крикнула Ирина. – А он-то их будто уток на охоте стреляет!

Ксенофонт буквально волок за собой запыхавшегося помора. Скоро они оказались в проулке между избами, не замеченные разбойниками. На крыльце корчились от боли раненый и покалеченный тати. Отложив мушкеты, разбойники нацеливали луки. Рыжий Мелентий чиркнул кресалом, подошел к пану, согнувшись в любезном поклоне – и зажег наконечник его стрелы, затем проделал то же с остальными. «Хотят спалить избу», – поняли зверобой и пономарь. Надо отвлечь внимание татей. Он осмотрел мушкет – тот был заряжен: молодец, девка, что догадалась.

Как только Мелентий зажег свою стрелу и изготовился, прогремел выстрел. Вскинув руки, рухнул наземь стоявший рядом с ним разбойник, выронив лук и стрелу. Все как один лучники повернули головы в ту сторону, откуда прилетела пуля. Василий и Ксенофонт прижались к стене избы.

- У тебя пули есть? – спросил Василия пономарь. В ответ зверобой ударил себя ладонью по лбу и вполголоса выматерился: весь боезапас остался в избе Сигиных. Надо же было так сплоховать. Он обшарил себя: так и есть, что пуль нет! Бежать опрометью к избе значило попасть под выстрелы луков и мушкетов. Краем ухо он услышал, как пан Закревский командует отставить стрельбу и посылает к ним двоих головорезов.

- А что ж мы тут стоим и молчим, жонки, пока эти нелюди наших мужиков убивают? – прозвенел голос Дарьи Лочехиной. – Не пора ли нам на выручку прийти?   Смотрите: татей совсем мало осталось.    

- Что ты, что ты…умом тронулась? – зашикали окружавшие ее жонки и бабки. – Убьют тебя, на кого деток оставишь? 

Однако ненависть Дарьи к непрошенным гостям, нарушившим привычное размеренное течение жизни, посягнувшим на вековой уклад поморов была столь сильна, что перед нею отступил даже элементарный инстинкт самосохранения и сбережения потомства. Она бесстрашно ринулась вперед, увлекая за собой еще десяток жонок, до того лишь пассивно наблюдавших за разыгравшейся у избы Сигиных драмой.

Разбойники успели пустить три стрелы. Одна, пущенная Петькой Кулебякиным, упала у самого крыльца, другая, направленная крепкой рукой Мелентия, впилась в дверь избы. А третья влетела в окно и, пронесшись через всю избу, пронзила икону Егория Змееборца.

Старуха, впавшая в оцепенение, очнулась и пронзительно заверещала. «Проклятье!» - Головин кинулся к иконе, вырвал стрелу, сломал ее и принялся ожесточенно топтать ее, чтобы загасить огонь. Тем временем занялась дверь избы.

Двое разбойников, бросив луки и горящие стрелы, дотлевавшие теперь в мокрой траве, и выхватив сабли, бежали к Ксенофонту и Василию, прятавшимся за углом. Откликнувшись на отчаянный призыв Дарьи, жонки сорвались с места и кинулись со всех ног навстречу вооруженным головорезам. Впереди резво, несмотря на продолжавшую кровоточить рану на плече, кое-как замотанную платком, бежал курносый парень с длинными как у попа волосами. Страшный удар поленом в лоб, нанесенный со всего размаху Дарьей, лишил его жизни. Выроненную саблю подхватила Татьяна, дочка убитой большухи, и кинулась прямо на второго душегуба – того, что трусливо бежал от сигинской избы. Тот развернулся и вновь дал драпака со всех ног, спасаясь от разъяренных женщин.

Пан понял, что дело его окончательно проиграно. Он схватил за уздцы, огрел плеткой пробегавшего мимо труса-разбойника: «Прочь с дороги, пся крев!» Тот, ойкнув, упал.

Головин высунулся в окно. Горела дверь, огонь перекинулся уже на крыльцо. Двое разбойников с изувеченными ногами со стоном ползли прочь. Оставались только Мелентий, Петька Кулебякин и лях. Терентий прицелился в пана. Увы, гордый красавец-жеребец, повинуясь воле хозяина, вздыбился – и пуля вместо седока угодила в коня. Он тяжело рухнул, выбросив Закревского из седла. А к избе уже бежали женки, многие «вооруженные»: кто с ухватом, кто с дубиной, кто с вилами, а Татьяна с саблей.

Двое раненых разбойников зря молили о пощаде. Налетевшие на них жонки принялись бить, колоть, топтать, пинать извергов. Татьяна и Таисия, мстя за мать и старика Арсения, остервенело плясали на их костях. Страшен был женский самосуд! Прошло всего несколько минут – и уже мало кто из близко знавших татей смог бы опознать их в лицо, ставшее кровавым месивом. Одного жонки вздели на вилы как сено, другого пригвоздили к земле колом. Головин кричал, высунувшись из окна:

- Хватит вам с этими обормотами возиться! Бегом к колодцу за водой! Дверь тушите!

Пан, Петька Кулебякин и рыжебородый Мелентий бросились бежать. Четвертый разбойник, утирая кровь с лица, поднялся, глянул с ненавистью на улепетывавшего вожака шайки. «А сам-то хорош, благородный шляхтич…Удираешь как зайчик от стаи волков», - только успел подумать он – и рухнул наземь. Здоровущая жонка Ульяна Каргополова скалой высилась над ним, опираясь на косу. Казалась, сама смерть обрела человеческую плоть и предстала перед ним в последние минуты земной жизни.

- Не-не-не-надо… - заикаясь от леденящего душу страха, шептал он. – Прости-и…

Ничего не ответив на отчаянную мольбу разбойника, Ульяна легким движением перевернул косу и полоснула лезвием горбуши по его горлу.

Пользуясь воцарившейся суматохой, Василий и пономарь выскочили из проулка и поспешили к дому деда Евлампия. Пономарь громко закричал, Шестаков в унисон захрипел. Головин радостно помахал им рукой. Только старая Марфа даже ухом не повела, продолжая гладить холодные щеки убитого мужа и ронять горючие слезы, будто пытаясь ими растопить смертный лед и воскресить хозяина, с которым столько лет прожила душа в душу. Головин распахнул дверь, сквозь щели и пулевые отверстия в которой прорывались жадные языки пламени. Жар опалил брови, крестьянский вожак отшатнулся – целый сноп искр осыпал его одежду. 

…Наперерез бегущим разбойникам шла ничего не подозревавшая вдова Алена Кумбышева. Она, конечно, слышала крики и выстрелы, но не вмешивалась в ход событий и Лешке своему строго наказала нос из дому не высовывать. Наконец, закончив дела по дому, решила навестить соседку. Только мать вышла из дому – и сынок тотчас покинул избу: ему страсть как хотелось видеть то, что происходило перед домом старика Евлампия, а, может, и принять участие в событиях, придя в решающий момент на выручку храброму Терентию Голове. 

Главарь налетел на Алёну, едва не сшиб ее на бегу. Вдова отчаянно завопила. Схватив ее за локоть, Закревский приставил ей саблю к горлу, развернул лицом к избе Сигиных:

- Эй, Терентий! Ты слышишь? Если дашь уйти мне и моим людям, эта баба будет жива.

Бешеным огнем вспыхнули глаза Головина. Он крикнул Ксенофонту подошедшему:

- Седлай Ястребка и веди его сюда, немедля! Пулей лети! Давай!

Пономарь сразу сообразил, что к чему, и помчался за конем.
 
                9.


…Петька Кулебякин бежал через все село, бережно прижимая к бедру саблю, подаренную ему паном Закревским. С ней, жестокой и неумолимой стальной хищницей, он чувствовал себя Человеком с большой буквы, властелином над чужими жизнями, храбрым завоевателем и славным победителем – почти таким же, как их предводитель. Без сабли он – никто, никудышный работник, горе-рыболов, с саблей - грозный воин. Здесь, в селе Порожском его все знают как облупленного, так что надо поскорей покинуть ставшее чужим и враждебным родное прежде обиталище. Он перепрыгивал через ограды, ломился сквозь кустарник, спотыкался. Кто-то швырнул в него камнем, пролетевшим, по счастью мимо. Брошенное старухой поленце задело ему руку по касательной – и не было явной боли, а как будто обожгло. Из оконца глядела на него девчонка лет десяти, и смеялась, корчила рожицу, показывала язык. Он погрозил ей кулаком и свернул за угол избы. Вслед
Петьке засвистел какой-то мальчишка, тоже кинул камешек, ударивший его в ногу. Здесь все были против него, все ненавидели Петьку, ушедшего к разбойникам – будто это он лишил жизни и большуху Серафиму, и Кузьму Вандышева, и другого старика, Арсения, и третьего, Евлампия погубил, и церкву спалил… Грехи всей шайки повесят теперь на него как на козла отпущения. Нет, прочь из этих мест, куда глаза глядят, туда, где о прошлом его не ведают и где дареная ляхом сабелька сойдет за воинский трофей – дескать, отбил то ли у шведов, то ли у тех же ляхов или степных басурман. Важные люди уважать станут, а девки так сами в объятия бросаться начнут, не то, что здесь…

Со всех ног бежал и Мелентий, только рыжие волосы развевались по ветру да болтался мушкет за спиной. Эх, не в добрый час решил он податься сюда, на хмурый Север вслед за этим чертовым ляхом. Уж не думал и не гадал, что встретит здесь старого ворога своего, заклятого, непримиримого – надо же было свидеться здесь, в онежской глуши, с этим воякой Терентием. Теперь от быстроты ног зависит: останется ли на плечах башка, или покатится как тыква или капустный кочешок в жухлые осенние травы.

Спешил, волоча с собой насмерть перепуганную вдовицу Алену, и предводитель шайки, разбрызгивая сапогами грязь, которая коричневыми потеками застывала на форсистой одежке. А далеко позади, по пятам за ним, с отчаянным криком бежал Лешка и кричал:

- Мама, мама! Оставь маму, гад!

И бежал во всю мочь пономарь Ксенофонт с мушкетом за спиной, пытаясь нагнать злодея, а где-то сзади, ругая последними словами свою покалеченную ногу, брел помор Шестаков, опираясь на мушкет как на посох.

…Вскочив на Ястребка, Головин неистово ударил его по бокам. Помчался конь, перелетая ограды, к стене крестьянской «крепости». В ужасе шарахнулся от него Петька, думал: рубанет разъяренный Терентий, да тот, похоже, даже не заметил парня.

Вот и распахнутая калитка. Пан с Аленой проворно проскользнул в нее, по шатким мосткам перебежал ручей и скоро скрылся в кустарнике. За ним следом, шумно дыша, вылетел Мелентий, испуганно оглядываясь на всадника, несущегося следом за ним. С гиканьем Головин на коне пересек ручей. Затрещали ветки кустарника. Мелентий метался по поляне, стремясь увернуться от смертоносной стали, рассекавшей воздух над самой его головой, в полвершка от уха. Всадник гонял Мелентия, не давая ему остановиться, но и не пытаясь зарубить или ранить. Тать петлял зайцем, уклоняясь от взмахов сабли.

Мелентий, пыхтя, бежал туда, где высились свежие кресты – вчера вечером похоронили
погибших при осаде Порожского. Прямо в царство смерти…

Ломая стебли чертополоха, раздвигая лопухи, он выскочил на утоптанную лужайку. Конь – следом за ним. Снова сабля рассекла воздух над головой бегущего. «Зачем он сразу не убьет меня?» - эта мысль посетила вдруг не привыкшую много рассуждать голову татя. За спиной в такт телодвижениям болтался мушкет. А Терентий на коне все вертелся, кружил около рыжего разбойника, расчетливо направляя его в сторону верной гибели.

Присыпанный землей и травой хворост провалился под ногами душегуба. Не успев даже вскрикнуть, он полетел в яму-ловушку, коварно поджидавшую свою жертву. Мелентий рухнул на спину, оструганный осиновый кол пронзил его тело, пройдя меж ребер.

Головин осадил коня, спрыгнул на землю. Пригодилась волчья яма! Он огляделся: невдалеке зияли еще две, ставшие могилами для человека и коня в день первого штурма.

- Ну что, Мелентий или как тебя там звать? Говорил я, что изловлю и на кол посажу, чадоубийцу! Так и случилось, – нагнувшись над ямой, ставшей последним пристанищем старого врага, он рукавом отер пот со лба. -  Жаль только, помер ты быстро, не мучался, не корчился…Кол, почитай, прямо сквозь сердце прошел. Ничего, в аду и не такие муки претерпишь, - он плюнул на бездыханное тело и обернулся.

… «Уф, кажется, ушел», - Петька Кулебякин стрелой вылетел на высокий берег, козырьком нависавший над Онегой. Внизу, по песку и камням прохаживались чайки, опять накрапывал дождь. С трех сторон небольшую площадку окружали густые, еще не облетевшие кусты. Петька пригнулся. Из села его не видать. Что ж, посидит тут, пока переполох не уляжется, а потом – в дорогу, куда глаза глядя…

Ломая ветки, на обрыв вышел пономарь Ксенофонт, безоружный (мушкет отдал зверобою), уставился на Кулебякина:

- Ну что, Петрушка, уйти думал? Не получится. Возвращайся-ка ты в село, судить тебя будем своим поморским судом!

С минуту они молча глядели друг на друга – два молодых онежанина, почти ровесники, пономарь чуть постарше.      

- Дай уйти, чтоб тебя черти съели! – Петька выхватил саблю из ножен. – Пусти, гад, не то изрублю на месте! – он выразительно выписал  саблей восьмерку.

- Руби… - с хладнокровным презрением процедил пономарь, приближаясь. – Не впервой людей-то на куски кромсать.

- Уйди-и! – не своим голосом заорал Кулебякин и сделал шаг назад.

Ксенофонт спокойно приближался к молодчику, тесня его к краю обрыва.

- Не хочешь добром – ну так погибай, скотина! – Петька со всего размаху обрушил на подошедшего совсем близко пономаря удар сабли. Сабля прочертила кровавую полосу на лице Божьего служителя, глубоко рассекла грудь, проткнула живот. Петька вырвал кровавый клинок из тела. Пономарь, дико вращая глазами, икнул, раскрыл рот – и оттуда толчками пошла кровь, обагряя рваную одежду Ксеньки. Глубокий шрам тоже обильно сочился кровью. Тело вздрогнуло в предсмертной судороге и завалилось назад. Петька воткнул саблю в землю, осмотрел себя: одежда его была испачкана кровью.

…Под раскидистой березой стоял, тяжело вздыхая, пан Закревский – в грязных сапогах, покрытой пятнами грязи ферязи, с обнаженной саблей, приставленной к горлу Алены. Он лишился коня, оставил, убегая мушкет и лук с полным колчаном, он потерял всех своих сообщников, и терять ему больше было нечего, кроме шляхетского гонора и головы.

- Отпусти ее, - гулким рокотом проревел Терентий. – Отпусти и уходи хоть на край света!

- Дашь коня – отпущу и уехаю, - сквозь зубы засмеялся пан. – Ты ж моего убил. Отдай взамен своего.

Головин заглянул в глаз Ястребка, нежно погладил его холку, пощекотал за ухом. Конь довольно мотнул головой и положил морду на плечо Терентия. Его язык коснулся щетинистой щеки воина, ласково лизнул ее. Неужели придется расстаться с верным товарищем? А не отдать коня ворогу – погубить Алену и оставить сиротами детей.

- Уходи, - почти взмолился Терентий. – Не губи жонку, пощади деток. Не губи и свою ляшскую душу. Этот грех ты в своем костеле не отмолишь…

- Конь! – властно произнес главарь разбойников. – Конь мой – и баба твоя, делай с ней что хочешь. Я жду…

- Хорошо, будь по-твоему, - после недолгого раздумья отвечал Головин, – у тебя сабля есть, и у меня – давай сразимся. Кто одолеет, того и конь будет.

Ястребок встрепенулся, повел ушами.

- Нет! – гордо бросил пан. – Конь – или бабе смерть, - медленно, ухмыляясь, провел самым кончиком сабли чуть выше груди. Алена глухо вскрикнула, дрогнула всем телом, ощутив леденящий хлад стали. Она с мольбой глядела в лицо Терентию.

…Петька деловито обшарил убитого пономаря. Тьфу ты! Ничего при нем нет, кроме деревянных четок. Он повертел их на указательном пальце и бросил вниз, на прибрежные валуны. Ну, хоть бы денежка при нем водилась! Вот ведь, слуга поповский, нищ, как церковная мышь! С досады Кулебякин лягнул мертвеца ногой, перевернул его на живот – уж больно страшен был вид рассеченного саблей человека. Снова запустил руку под рубаху, уже со спины, залез в порты – тщетно: никаких ценных вещей не обнаружилось.

Послышались шаги, захрустели ветки, взвились переполошившиеся пташки. Раздвигая кусты, ковылял к нему помор Василий, помогая себе мушкетом. Увидев склонившегося над телом пономаря Петьку, Шестаков застыл как вкопанный. Кулебякин поднял глаза:

- Я…это…убили его…лежал он вот тут - пролепетал он, глядя на грозно приближающегося зверобоя, с ужасом поняв, что любые оправдания бессильны. Шестаков посмотрел на его окровавленную саблю, на бледное лицо с трясущимися губами, угрожающе поднял мушкет. В его глазах дрожащий Петька увидел холодную, исступленную ярость: будто в закрытом котелке кипит варево, и пар вот-вот сорвет крышку и вырвется наружу, ошпарив неосторожную хозяйку. Кулебякин шагнул назад.

- Дядя Вася, ты же знаешь меня, правда? Мы же близняна с тобой. Отпусти меня с миром , я уйду подобру-поздорову и никогда больше в село не вернусь.

- Отпущу я тебя, на тот свет отпущу, - помор проверил мушкет. Ах, вот ведь беда-то – не заряжен! И пулек нет. Если только…

- Зарублю-у! – ринулся вперед Петька, размахивая саблей. – Прочь с дороги, колченогий!

Страшный удар, в который Василий вложил всю свою ненависть к убийце, вышиб из руки парня саблю. Прочертив в воздухе дугу, она полетела вниз, сверкнув на миг молнией в луче проглянувшего солнца. Петька обернулся, проводил долгом взглядом дареную паном саблю с тремя цветными камушками на эфесе. «Можно было бы выковырять их и продать, а на вырученные деньги…- мелькнула мысль. – Нет, уж лучше пусть останутся. Такой штукой можно девок с ума сводить…Ах, беда, придется теперь за ней спускаться…»

Дуло мушкета уперлось в бок. Парень повернул голову. Перед ним стоял Василий, выставив вперед здоровую ногу, увечной ногой упираясь в тело Ксеньки.

- Иди! Ты же хотел уходить? – грозно надвинулся помор. Кулебякин опешил. Ствол мушкета толкнул его в грудь. Потом еще и еще раз. Встрепенувшись, Петька обеими руками схватил ствол, потянул на себя. Шестаков держал мушкет одной рукой – крепкой, как сталь сабли, неумолимо карающей десницей. Левая рука взлетела и отвесила парню звонкую оплеуху.

- Ой! – пошатнулся тать, – ты что это? Он рванул на себя мушкет – и оружие оказалось в его руках. Ура! Сейчас он раскроит башку этому упрямому рыбаку. Он вознес над головой тяжелый ствол… и потерял равновесие. Нога соскользнула с краешка обрыва, голова откинулась назад, вторая нога, шаркнув по мокрой глинистой почве, оторвалась от земли.

-А-а-а! – истошный вопль потряс окрестности. Падая, Петька разжал руки – и мушкет тяжко рухнул вниз, накрыв собой саблю. Испуганно загомонили чайки. Левая рука Кулебякина успела уцепиться за торчавший из склона старый и гнилой ивовый корешок.

- Дядя Вася, нагнись, протяни мне руку, - жалобно верещал разбойник. – Вытащи меня.

Помор топнул здоровой ногой, потом еще раз – и ком жирной, вязкой землицы отвалился и полетел прямо на голову Петьке. Рука судорожно дернулась – и вырвала мертвый корень. Тать успел лишь рот раскрыть – и через мгновение тело его с гулким стуком упало на мокрые камни. Последнее, что запечатлелось в его мозгу – дышащие лютой ненавистью глаза Шестакова. Потревоженные чайки взмыли с недовольным гоготом – и скоро снова опустились на песок и камни рядом с безжизненным телом. Приливная волна накатила – и отступила, окрашенная кровью молодого разбойника. Снова накатила, омыв окровавленную голову мертвеца; заколыхался вытекший из пробоины в черепе мозг.

Василий  снял шапку долой, перевернул тело убитого пономаря и негромко произнес:

- Эх, парень, угораздило же тебя с голыми руками супротив сабли пойти. И нет более в Порожском ни храма, ни Божьего служителя. Кто отпоет-то тебя, Ксеня?… - Он горестно провел рукой по холодному, испачканному глиной лицу убитого, закрыл безжизненные, будто осколочки слюды, глаза, пригладил волосы. Встал, поглядел вниз на распластанное среди камней и прибитых волнами ветвей тело Петьки, заметил лежащие рядом саблю и мушкет. Подумал: «Эх, кабы не увечная нога, сбегал  бы вниз, да подобрал оружье-то, чтоб Терехе отдать. Тут где-то поблизости спуск есть. Только куда мне, калеке: вниз-то еще сползаю, а вот обратно подняться – едва ль сумею…». Опять набежала тучка и мелкой моросью оплакала Ксенофонта Истомина.

…Увы, но Терентию ничего не оставалось, как отдать коня главарю разбойников в обмен на жизнь Алены. Он снова поцеловал Ястребка, глянул в его печальные глаза.

- Прости, друг, - выдохнул он и, взяв коня под уздцы, понурив голову, повел его к злорадно ухмыляющемуся пану.

Тревожно заверещали птицы, худая отроческая рука раздвинула ветки – и, стряхнув с них желто-зеленый сентябрьский наряд, показалась взъерошенная голова Лешки. Он внезапно возник из-за спины разбойника, всего в пяти шагах от него.

- Дядя Терентий…Мама… - только и успел промямлить он. Лях скосил глаз, продолжая держать саблю у горла вдовицы. Женщина при звуках знакомого голоса содрогнулась всем телом – и на шее ее выступила капелька крови. Она отшатнулась, но Закревский крепко удерживал ее за руку. Головин застыл на месте: вот те раз, выскочил паренек в самый неподходящий момент!

- Оставь мою маму! – крикнул Лешка, протиснулся сквозь сплетение веток и подбежал к супостату. У Терентия, казалось, остановилось сердце: что сейчас будет?

- Вон, холопское отродье! – громко прошипел Закревский.

- Иди, Леша, домой…со мной ничего не будет. Сейчас дядя Терентий даст пану своего коня, - пролепетала Алена.

- Лешка, я все сделаю, как надо, - только и смог произнести Головин.

Проворно, как горностай или ласка, метнулся малец и вцепился обеими руками в десницу врага. От неожиданности он отвел руку с саблей, и мать мальчика, резко рванувшись, попыталась освободиться от цепкой хватки супостата. Лях в тот же момент резко дернул рукой – и отбросил отрока в кусты. Алена отскочила в сторону. Мальчишка, упав навзничь, тотчас вскочил на ноги, и, не помня себя, накинулся на обидчика – яростный, но слабый и безоружный. Алена, увидев это, отчаянно завопила: «Нет!» Пан замахнулся саблей, Лешка увернулся от направленного на его голову удара – и клинок лишь полоснул его по руке. Раненый Алексей упал. Алена с криком бросилась к нему.

- Сволочь! С детьми вздумал воевать! – Терентий летел к Закревскому, перепрыгивая через пеньки, срубленные осинки, цепкие веточки верещатника.

- Сразимся! – пан развернулся и резко выбросил вперед руку с саблей. Удар металла о металл высек искру. Головин в свою очередь взмахнул саблей, но пан с виртуозностью профессионального воина отвел удар. И вот уже двое заклятые врагов выписывали на поляне круги, эллипсы, восьмерки, другие затейливые фигуры; то наседал лях, то стремительно атаковал неустрашимый Терентий Головин – только звон сабель стоял над поляной. Эту схватку видели издали порожские крестьянки, собравшиеся у тына и напряженно следившие за всеми перипетиями сабельного поединка.

Алена перевязала кровоточившую рану своим платком. Сын, плоть от плоти ее, быстро терял кровь. Она вдруг вспомнила, что для остановки кровотечения необходимо наложить жгут – однажды вот так она спасла мужа, серьезно поранившего ногу. Она сняла с дрожащего, потного и бледного дитя поясок, туго перетянула руку. Глянула – и ужаснулась: весь рукав мальчика был насквозь пропитан кровью. Перепачканная кровью, отчаянно голосящая Алена, держа на вытянутых руках бессильно обмякшее тело Лешки, побежала в село, к старухе-знахарке Марье. Мальчик впал в полузабытье, с его губ изредка слетали еле слышные, непонятные слова.

Сабля звенела о саблю. Пан проворно уходил и от прямых ударов, и от хитрых выпадов противника, при этом сам делал неожиданные выпады, каждый из которых мог запросто отправить к праотцам воина менее опытного, нежели Терентий. Каждый сабельный удар Закревский сопровождал ехидными и злобными словесными эскападами, стремясь не столько унизить, сколько раззадорить противника, вывести его из равновесия, вызывать вспышку слепого гнева, заставить его сделать необдуманный шаг навстречу верной гибели. Он глумился над русскими, их страной и верой, укладом жизни и привычками, но, поскольку вывести этим Головина из себя не смог (воин всякого наслышался от недругов Руси, и давно перестал реагировать на подобные выпады – собака лает, ветер носит), решил уязвить лично Терентия.

- А ты знаешь, мои воины отыскали вчера в лесу заимку, где ты и помож Васька жили, и спалили ее! – скалился он. – Одни угли остались от твоей избы, глупый рузке!

 - Не беда, новую выстрою, лучше прежней, - спокойно отвечал тот, парируя удар сабли.

Это хладнокровие взбесило ляха. Он сделал внезапный наскок, как бойцовый петух, но Головин вовремя увернулся от сабли и резким движением едва не обезоружил врага.

- А ты помнишь, пан, как твои ляхи в Кремле с голодухи пухли? Всю-то конницу сожрали, потом принялись за кошек, ворон, мышей, а там и друг дружку…

Совершенно осатанелый супротивник снова набросился на дерзкого московита. И опять сабля рубанула воздух, а потом встретилась с саблей Терентия.

Ушла темная тучка, недолго кропившее и без того мокрую землю и зелень, солнце открыло свой сияющий лик. Дождик и вёдро тоже боролись в небе: кто кого пересилит, кто одолеет. Из-за синей стены ельника меж тем наползала новая.

Нога нашего героя скользнула по мокрому камню. Он взмахнул руками, будто пытаясь взлететь, но сумел удержать равновесие. Воспользовавшись моментом, лях нанес удар – и сабля Терентия упала в траву. Вскинул голову, стряхнув дождевые капельки с гривы, верный Ястребок. Он тревожно переминался с ноги на ногу, внимательно следя за происходящим – понимал все, хоть и бессловесный. За ручьем стали гомонить жонки, с замиранием сердец наблюдавшие схватку.

Терентий мотнул головой, чтобы избегнуть удара, сделал шаг назад, потом второй. И всего-то дел: нагнуться, поднять саблю и ответить на очередной выпад врага. Увы, ни секунды лишней не было у воина: сделаешь неверное движение – и враг обрушит на тебя смертоносный удар.  Оставалось кружиться в нелепом танце, изгибаясь всем телом, крутя головой вперед и назад, влево и вправо, чтобы в один миг не лишиться ее. Шаг влево, шаг вправо, шаг назад. Нога Терентия зацепилась за поваленный ствол рябины. Он снова потерял равновесие и упал навзничь. Шагов шесть отделяло его от выбитой из руки сабли.

- Сдохни, хлоп! – лях, плотоядно ухмыляясь, стоял над ним, занеся саблю для последнего и окончательного удара, чтобы отправить Головина в черную бездну небытия. Головин презрительно сплюнул. Лях ступил одной ногой на ствол рябины, другой наступил на ногу Терентия, брезгливо вытер подошву сапога о штанину поверженного противника.

«Вот и смерть моя пришла», - эта страшная в своей очевидности мысль встала перед взором Терентия в облике глумливого и циничного иноземца, занесшего над головой низвергнутого противника саблю. Не спеша, хитро прищурившись, целился пан Закревский, намереваясь то ли проткнуть противника, пригвоздить его к земле, то ли отсечь голову. Губы Головина шептали молитву, а в сознании его ужас соседствовал с чувством досады, куда более сильным: «Эх, надо ж было, угораздило меня: сколько раз ходил я под косой смертною, мог нарваться и на пулю, и на пику, и на саблю, но выжил ведь. А теперь в родном краю суждено мне принять смерть от главаря разбойной шайки, когда вся шайка уже, почитай, перебита. До чего ж обидно, до чего ж несправедливо мир устроен! Может там, на небесах, все иначе обстоит? Да попаду ли я на небеса-то, когда груз грехов неумолимо тянет вниз, в бездны… Да что он медлит, что он тянет, лях проклятый! Уж лучше б сразу, одним замахом сабельки…»

- Молишь Бога? – Закревский концом сабли провел по телу Терентий от кадыка до пупа, остановился на миг, потом опустился ниже, уперся в бедра чуть выше колена. Он не заметил, и Головин, с замиранием сердца следивший за движением сабли, не заметил, как встрепенулся конь и, сорвавшись вдруг с места, стремглав полетел к Закревскому. Когда лях снова поднял саблю, готовясь нанести уже последний удар, передние копыта Ястребка ударили его в спину.

Закревский перелетел через поваленное дерево и уткнулся хищным носом в траву. Уже попрощавшийся  с жизнью Терентий вскочил и в два прыжка преодолел расстояние, отделявшее его от сабли. Конь развернулся, хозяин одобрительно похлопал его по спине:

- Спасибо тебе, выручил!

Враг уже стоял, в одной руке держа саблю, другой отряхивая мокрые листья и травинки:

- Продолжим! – он с ненавистью взглянул на коня, помешавшего ему расправиться с этим проклятым московитом, сумевшим истребить всех его сообщников. Противники рванулись навстречу друг другу, оружие снова скрестилось.

Как ни наседал Закревский, чьи силы удвоились, утроились от злобы на коня, так некстати вмешавшегося, на этого русского рубаку, на всю эту чертову страну, Головин всякий раз отбивал его натиск. Трижды враг рассек на нем одежду, дважды лезвие полоснуло по телу, но Головин не чувствовал боли. Извернувшись, он рубанул ляха по левой руке и рассек ее  от плеча до локтя. Тот лишь мельком глянул на рану и продолжил биться.

Поморки высыпали из-за тына, напряженно следили они за поединком, сопереживая своему избавителю.  Вот сабля скользнула над головой вовремя пригнувшегося Терентия, лишь пригладив потные, растрепанные волосы, вот две полосы стали звякнули друг о друга перед самым носом Закревского. Резким рывком он отбросил Головина, и тот едва устоял на ногах. Был момент, когда Головин ударил по сабле главаря разбойников у самой рукояти, выбив ее из пальцев ляха ударом снизу вверх. Но прошедший множество схваток противник сумел поймать оружие и вновь обрушил удар на Терентия. Тот опять присел – и сабля резанула пустоту. Зато следующий выпад Головина оставил на щеке врага тонкий и длинный шрам. Пан попытался поднять свободную левую руку, чтобы отереть выступившую кровь – и застонал: раненая шуйца не слушалась его, повиснув как плеть, только кровь струилась по разрезанному рукаву и орошала травы. Два заклятых врага, словно исполняя какой-то древний варварский танец,  приближались к пепелищу церкви.

Под ногой захрустели головешки, мокрая зола липла к сапогам. Терентий заметил, что лях начал выдыхаться – сказывалась потеря крови. Не было уже прежних яростных наскоков бойцового петуха, враг лишь отражал удары, хрипло дыша. Длинная, извилистая кровавая полоса, испятнавшая траву, обозначала его путь. Загребая ногами золу, он отступал к колокольне. Головин стал теснить его в сторону, к зарослям лопухов и чертополоха, который облепили чечетки. Взмах сабли – и напуганные пташки снялись с места, и, перекликаясь на лету, полетели к зарослям ивняка. Внезапно пан подался в сторону и, пока Терентий разворачивался, полоснул его саблей по боку. Разрез тотчас окрасилась проступившей сквозь ткань кровью. Терентий схватился левой рукой за бок, извернулся и попытался достать ляха саблей. Но враг метнулся к колокольне, в мгновение ока распахнул незапертую дверь и бросился вверх по лестнице, уронив приставленные к стене образа. Головин ворвался вслед за ним. Бой закипел на ступенях лестницы. Левая рука пана бессильно свисала вдоль тела, левый бок Терентия саднил, но кровь струилась уже не столь обильно – шрам оказался хоть и длинным, а неглубоким. Лях, запнувшись, упал.

- Подохни! – в этот удар Терентий вложил всю свою ненависть. Он вспомнил убитых порожцев, сожженный храм Георгия Победоносца, все бесчинства соплеменников Закревского на многострадальной земле Руси. Однако силы еще не оставили врага: он отразил и этот удар, а вдобавок пнул Терентия в правое бедро. Цепляясь за бревенчатую стену, тот покатился вниз, но на последней ступени сумел вовремя вскочить и встретить
саблю пана. И опять тать отступал, рискуя вновь споткнуться и упасть.

Они взобрались, наконец, наверх колокольни. Пан стукнулся локтем раненой руки о колокол и тот, качнувшись, глухо зазвенел, а Закревский вскрикнул от боли. Терентий был рядом, всего в трех шагах. Лях напряг все силы и обрушил удар на противника, Терентий отпрыгнул, протиснулся меж колоколов. Выставив клинок вперед, лях ринулся вперед, зацепился ногой за веревку – и разбудил колокола. Нестройный, гулкий звон поплыл над селом и окрестностями. Внизу, задрав головы, испуганно крестились поморки. Развернувшись, пан толкнул Головина и тот, падая, налетел спиной на резной столбик, один из тех, что поддерживали шатер колокольни.

- Прощай с жизнью, - сабля Закревского молнией сверкнула перед глазами Терентия. И лишь одно не рассчитанное, но точное движение спасло его от неминуемой смерти. Он оторвал руку от раненого бока и дернул на себя веревку. В тот миг, когда сабля уже была занесена над головой воина, колокол ударил главаря разбойников по затылку. Рука дрогнула, оружие, отклонившись на вершок, скользнуло по касательной, оцарапав голову, Закревский, скользнув в лужице собственной крови, чиркнул сталью по колоколу, полетел вперед, сшиб Головина и упал в трех шагах от верхней ступеньки лестницы. Он быстро перевернулся на правый бок – и вновь сошлись перекрестьем сабли. Он лягнул ногой поднимавшегося с колен Головина, тот откатился в угол, не выпуская оружия из руки. Пан встал и, пошатываясь, двинулся на заклятого врага. Рубанул саблей – мимо, клинок проехался по деревянным перильцам. Терентий тяжело поднимался, неистово сверкая очами как загнанная в угол рысь. Из уст Закревского, с которых капала слюна, как из пасти бешеной собаки, раздалось гадючье шипение:

- Умри…Умри же, ты…

Он не успел произнести мерзкое ругательство – сабля бывалого воина, выписав в воздухе полукруг, аккуратно срезала голову ляха. Уже отзвонили потревоженные колокола; обезглавленное туловище рухнуло на мокрые от крови доски, голова откатилась назад.

- До видзения, пан! – произнес Терентий: – В аду свидимся! – Его мутило, голова кружилась, в глазах плясали затихшие колокола, уши еще слышали их отзвуки или это кровь стучала в виски, отдаваясь в ушах и застилая глаза? – Не прав ты был. Нет холопов в Поморье. И панов тоже нет! Надеюсь, никогда не будет. А коль явитесь, то не взыщите!

С трудом преодолевая тошноту и головокружение, он поднял снесенную с вражеских плеч голову за волосы, глянул вниз – голова закружилась еще сильнее, будто несется он на ярмарочной карусели. Внизу, закинув голову, стоял и смотрел на него Василий. Бродил  по пепелищу сожженной церкви конь-спаситель и тоже задирал голову, словно стараясь разглядеть в высоте своего хозяина. Гомонили за ручьем старухи, жонки, девки, дети.

- А Ксенька-то где? – подумал он. – Почему не идет? – И тяжко вздохнул: - Эх, дурень я, выходит, что храм осквернил – ведь заместо храма-то теперь колокольня, пока поморы с промыслов не вернутся, не отстроят всем миром новую церкву, краше прежней.

Из последних сил он поднял безголовое тело и, кряхтя (ох и тяжелый оказался, стервец!), столкнул вниз – мертвец грохнулся в заросли чертополоха, следом за трупом полетела туда и голова разбойничьего главаря. А потом, чтобы не впасть в забытье, он ударил в колокола – и дерзкая, заливистая, задорная песня без лада разнеслась над селом и лугом.

…Шестаков перекрестился на колокольню. Друг что-то прокричал ему сверху и замолк, видимо, растеряв остаток сил, голова его скрылась. Наверно, сел отдохнуть. За спиной, в двух шагах от него, затрещали кусты. «Кого еще черт несет? Неужто спасся кто из татей?»

Он обернулся. На него испуганными глазами смотрел человек, по одежде видно, что иноземец: не нашего покроя короткие штаны, запачканные осенней грязью чулки, истрепанный камзол, широкая шляпа, из которой  торчало чаячье перо. Глаза у незнакомца были тускло-зеленые и большие, будто мочажины в лесу, нос острый. С широкими ноздрями, лоб в морщинах – знать, староват уже и много повидал, бородка, неправильный серебристый треугольник, сбилась на левую сторону, в седых прядях ее запуталась паутинка и сосновая хвоя. Человек, испуганно мигая, попятился назад.

- А ну-ка, поди сюда! – Шестаков, выбросив руку вперед, ухватил человека за бороду и притянул к себе. – Ты что здесь делаешь, отвечай!

Незнакомец дернулся, рука его стала шарить по поясу. Шестаков свободной рукой выхватил нож и пригрозил человеку:

- А вот это, братец, брось! У меня хоть и нога больная да рука твердая и быстрая, не успеешь ты глазом моргнуть, как я мигом тебя… 

- Я есть медикус, - забормотал иноземец. – Могу твой нога посмотреть. Я лечиль этих людей, которих ви убивайт…

- Да ты, никак, лекарь? – радостно воскликнул Василий. – Мой дружок, небось, ранен, так что ты его пользовать будешь. А что ж ты, лекарь, с разбойными людьми спознался?

- Я не сам…Меня захватиль в Вологда этот…Закревски. Он плохой шеловек. И его люди плохи. Они выпить у меня весь спиритус, мне нечем пользовать их раны. Я приехаль в Москау из Магдебург, потом Вологда, потом меня сюда…

- Ну да, выпить они мастера. Пошли уж, – и он поволок немца за бороду. Сделав несколько шагов, остановился, велел ему поднять руки и стал обыскивать. Извлек из кармана острое лезвие, оглядел его.

- Что за ножик странный?

- Это не нош, это есть ланцет.

Забрав себе хирургический инструмент, Василий потащил его к колокольне. В проеме двери уже стоял, держась за косяк, Головин, с двумя саблями на боку.

- Живой! – воскликнул Василий. – Ну, и слава Богу! Наверно, ранен…

- Пустяки, царапины… - махнул рукой тот, отстегнул и протянул ему саблю пана. Шестаков схватил эфес, и губы его расплылись в хитрой улыбке:

- Будет теперь на что опираться заместо кутила!

- Где Ксенька? – выдохнул Терентий, тяжело и неуверенно спускаясь с крыльца.

Улыбка тотчас покинула лицо помора, он склонил голову.

- Убит он. Рукой Петьки беспутного убит. А Петьку я с обрыва скинул.

- Мушкет твой где? – после недолгого молчания произнес Головин.

- Там же, где и Кулебякин, у воды валяется. А Ксеню я в кустах спрятал, ветками закидал, чтоб воронье не тронуло. Да, я тут лекаря нашел, немчина, он тебе поможет.

- На что мне твой лекарь? На ногах, вишь, стою, голова на плечах, руки целы. Ты его к вдовице Алене скорей веди. Мальчонка ранен, пусть ему этот иноземец поможет. Он врачебную науку ведает, так что веди его туда…

По вытоптанной поколениями порожцев тропинке от бывшего храма к ручью ковылял Василий, опираясь на саблю и крепко держа за плечо немца. Головин, ведший в поводу верного Ястребка, скоро нагнал их.

- Ты человек ученый, хоть и глупый, раз разбойникам помогал. Пособишь нашей знахарке Марье, чтоб юнец на тот свет не отчалил. Только вот что: ежели Лешка от твоего лечения испустит дух, то уж не обижайся: вздернем тебя на крепком суку как разбойничьего пособника. А выживет – отпустим на все четыре сторону и еще шанежек на дорогу дадим.

Немец тяжело вздыхал, но спорить не решался. Да и что толку: он весь теперь во власти этих поморов. В избе знахарки жонки чуть было не набросились на немца, но Терентий властным жестом остановил их.

- Лекарь это! Будет Марье в помощь. Где мальчик? 

- Возле печки лежит! – откликнулась старая поморка. – Вянет на глазах, что цветочек.

Терентий склонился над бледным лицом Лешки. Сидевшая рядом Алена подняла заплаканные глаза на крестьянского вожака – в них читалась надежда и мольба. Он погладил здоровую руку паренька. Тот заметно вздрогнул, но не разомкнул век. Немец подошел к раненому, присел на корточки, деловито пощупал пульс, осмотрел Лешку:

- Много, много кровь потеряль, - задумчиво промолвил он. – Но организмус молод, и, как у вас на Русь говорить, надешда есть?

Немец быстро взял в свои уверенные руки процесс лечения мальчика. Жонки и старухи спешили исполнить его короткие отрывистые как команды офицера требования:

- Горячий вода! Полотенец! Бистер, бистер дафай!

Терентий наблюдал, как чисто вымытые и насухо вытертые руки иноземца вершили таинства врачебной науки. Он промыл рану на руке Лешки, проворными движениями наложил шов, решительным жестом отстранил знахарку, лезшую с неуместными советами. Затаив дыхание, следила Алена за работой заморского лекаря, пытавшегося удержать мальчика на этом свете. И чудо свершилось: Алексей открыл глаза и, щурясь от яркого света свечей, изумленно уставился в лицо незнакомого человека, колдовавшего над его простертым на лавке худым, изможденным телом.

Солнце уже клонилось к закату. Терентий, задав корм коню, решил пойти прогуляться за околицу. У ручья он остановился: навстречу шли скорбные старухи, несшие сооруженные из жердей и еловых ветвей носилки, накрытые холстиной: на них покоился убитый Ксеня.

Головин шел по утоптанной тропинке, мимо черно-серого от сажи и пепла квадрата – места, где еще недавно радовала глаз Георгиевская церковь, по запятнанной кровью траве, к зарослям ивняка. Розовое солнце, похожее на заброшенный в небо цветок шиповника, опускалось за черно-сизую стену ельника. А вот и шиповниковый куст. Терентий сорвал несколько красных и оранжевых ягод, положил их в рот. За спиной послышались шаги –
это приближался Василий.   

- Вот и все, навоевались вроде, - помор тоже принялся рвать ягоды. Дождевые капли падали с листьев, и в них играли искорки закатного солнца – как будто онежские речные жемчужины сыпались под ноги. И Василий невольно уронил в травы слезу – прозрачную, как скатный жемчуг:

- Жалко Ксеньку. Не верится, что погиб парень. Вот, кажется, выйдет сейчас из ивняка…

Терентий ничего не ответил. Он оглядел темный ельник, небо в бело-розовых красках заката, село Порожское, взбегающее вверх по склону холма. Мирную идиллию нарушала только трескотня дроздов-рябинников в лесу. Неожиданно в эту привычную музыку онежской тайги вторгся новый, незнакомый звук – как будто по дороге шагало множество людей. Господи, кто это? Неужели еще одна шайка на наши головы. Головин сделал знак рукой, и они с Василием полезли в гущу кустарника, не сводя глаз с дороги. И вот из-за поворота, расплескивая воду из лужиц, вышла колонна стрельцов под предводительством бравого начальника полусотни. Нервное напряжение последних минут тут же разрядилось бурной радостью. Ломая ветви, Терентий бросился навстречу воинам, крича на бегу:

- Ура! Братцы! Свои! Где ж вы столько времени пропадали-то, черт вас дери!

- Стой! – пронзительно крикнул начальник. Его важное черноусое лицо, покрытое россыпью оспин вперемежку с веснушками, повернулось к бегущему навстречу человеку.

- Кто такие будете! – удивленно воскликнул начальник стрельцов. Бойцы зашептались между собой, некоторые тыкали пальцами в странного, растрепанного человека в изодранной одежде, с саблей на боку, летящего к ним, и другого. Ковыляющего позади, тоже опираясь на саблю.

- Вы кто: разбойники? – грозно прорычал стрелец, снимая мушкет с плеча.

- Разбойники все мертвые лежат, будто дрова, - запыхаясь, прокричал Терентий. – Всех мы положили. От них оружия много осталось, в избе Сигиных свалено. Как в село придете, вам подскажут, где искать. Там бабка еще, умом тронутая, у ней сегодня утром тати мужа убили. Вы уж ее не обижайте почем зря, ладно?

- Сколько ж вас тут, храбрых таких? – пытаясь осмыслить услышанное, ответил стрелецкий начальник. – Так-таки всех супостатов извели?

- Всех. Впятером, - отвечал Головин. – Наших двое полегло, дед Евлампий Сигин да пономарь молодой Ксеня Истомин. Еще мальчишка там, Лешка Кумбышев. Раненый лежит. Его немчин-лекарь выхаживает. Вы этого иноземца тоже не трогайте зазря, он нам нужен: после, как Лешку на ноги поднимет, он нас в лес поведет, в разбойничье логово – там образа должны лежать из спаленной церкви. Так что трое нас осталось. А еще у меня просьба к тебе есть: сделай-ка хорошее дело, пошли стрельца до ближайшего села, за батюшкой. Надо убиенных похоронить. Да, а сами-то вы откуда будете?

- Из Михайло-Архангельского города, - ответствовал воин, – в Каргополь путь держим.

Терентий хотел, было, продолжить расспрашивать стрелецкого начальника, как вдруг услышал под самым ухом звонкий девичий голосок:

- То есть как это «трое нас осталось»? А про меня-то забыл?

Головин вздрогнул от неожиданности. Рядом с ним стояла Ирина с очередным луком в руках, обиженно надув губки.

- Ох, прости, тебя-то и забыл. – Улыбнулся Головин, но тут же сделал строгое лицо: - А тебя что, мамка отпустила? А ну, живо домой! – и погрозил пальцем, скорее притворно.

- Я думала, разбойники еще остались… - Ирина смело подошла к предводителю крестьян и, привстав на цыпочки, поцеловала его в щеку.

Тут уже и лицо стрелецкого начальника украсила улыбка. Он подошел к Ирине, добродушно потрепал ее по щеке, протянул руку Головину:

- Матвеем меня зовут. А тебя как?

- Терентий Головин, жонки в селе прозвали меня «Голова», потому как был я в эти дни головой всего крестьянского ополчения.

- Потому что голова у него светлая, - вмешалась Ирина. – Он вот даже крепость придумал построить – без нее нам совсем худо бы пришлось.

Головин, Шестаков, девчонка-лучница и стрелецкий голова Матвей перешли ручей, подошли к тыну. Матвей легонько пнул доску, он протяжно заскрипела и зашаталась.

- А стена-то у вас хлипкая. Ежели сделать натиск посильнее, то ей-ей рухнет, - промолвил он с видом знатока.

Терентий нахмурился и выпалил со злостью:

- Вот коль ты такой умный, так и построил бы стену лучше нашей! А мы вот тут, вашего брата не дождамшись, сами и тын возвели, и ров прокопали. За вас, почитай, вашу работу сделали, - он сплюнул в ров, в котором плавали нанесенные ветром опавшие листья.

Стрелецкий начальник сконфузился:

- Прости, братец. Скажи, что еще могу для тебя сделать?

- Пошли воинов своих на остров, он тут недалече. Там кони разбойничьи бродят, переловите их.

- Там наши лошадки есть, - крикнула бабка из-за тына. – Ведите их сюда, мы своих найдем и вернем. А остальных уж с собой ведите.

Головин хлопнул себя по затылку:

- Тьфу ты! Главное забыл: как придете в Каргополь, немедля же пришлите к нам плотников-каргополов, чтоб церкву новую ставили. Надеюсь, поспеют до того, как поморы с промыслов вернутся. А пока пошли гонца за батюшкой в ближайшее село.

Матвей так и сделал. Полусотня встала постоем в Порожском – на пару деньков. А друзья засобирались в дорогу. Простились с убитыми товарищами, а утром, засветло, вышли в путь. Плечи оттягивали старые добрые пищали и котомки с шаньгами, пирогами, кулебяками и прочими нехитрыми поморскими яствами. Провожать их высыпали почти все жительницы села с детишками и внуками. В толпе провожавших стоял и стрелецкий начальник Матвей с несколькими бойцами. Василий стоял, опираясь на мушкет как на костыль. Терентий проворно взобрался на Ястребка, почесал коня меж ушей, обернулся.

- Ну, поморки и поморятки, не поминайте лихом!

Двое стрельцов взялись сопровождать Головина до разбойничьего логова. Василий, подумав, вышел из толпы провожающих и присоединился к Терентию со стрельцами. С ними был и немец. Вырвав из объятий смерти Лешку, он считал уже себя свободным, однако Терентий потребовал от него отвести воинов в лес, к воровскому тайнику.

Святые лики обнаружили под охапкой ветвей. Терентий бережно вытер их тряпицей, протянул высокому, худому стрельцу. Немец вопрощающе воззрился на Головина:

- Куда ви теперь идти?

- К морю. Там перезимуем с Васькой, а дальше – не знаю. Может, в Новые Холмогоры подадимся? Хочешь – иди с нами. Там тебя твои немецкие корабли заждались уже.

- Мошет, я  с вами пойти? – спроси немец после недолгого молчаливого раздумья.

- Это зачем еще? – изумился Головин.

- Вам помогайт буду, – лекарь встал и гордо вытянулся, как солдат на плацу. – Я много знай способ лечить тело, спасать от смерть.

- Как по прозванью будешь? – спросил Терентий.

- Якоб Штеллер, - отрекомендовался немец, приложив два пальца к помятой шляпе.

- Ну, так пойдем далее, Яша, - нагнулся предводитель поморского сопротивления и похлопал иноземца по плечу. Глянул на Ваську, который, опираясь на мушкет, подошел к нему. Придирчиво оглядел Голова упрямого помора.

- Как же ты добредешь до моря, мужичок?

Василий с гордостью, но и с деланной обидой ответил:

- Дойду, доползу уж как-нибудь, не впервой, - и крепко стукнул мушкетом оземь.

Всадник соскочил с Ястребка и предложил бывшему зверобою:

- Дай-ка я тебя подсажу, поедешь верхом. А мы уж с Яшкой-немцем и стрельцами рядышком пойдем. –  Он не без труда усадил помора на коня, вернул ему мушкет и двинулся, взяв Ястребка под уздцы. Они шли – и внезапно начавшийся осенний сырой и резкий ветер бросал им под ноги разноцветную листву, словно розы победителям.

Крестьянки махали вслед им, у многих на глаза наворачивались слезы. Вдова, неожиданно выбежав из избы, бросилась догонять уходящих. Тяжело дыша, догнала-таки Терентия, вручила ему сверток с куском пирога-рыбника и крепко поцеловала в щетинистую щеку:

- Спасибо тебе за все. Видит Бог, свидимся еще.

- Думаю, свидимся, - Терентий аккуратно взял угощение, остановился, переложил в сумку. Из свертка выпал какой-то предмет, Алена всплеснула руками. Головин нагнулся: перед ним лежал образок Георгия, покровителя воинов. Он поднял иконку, рукавом оттер налипшую дорожную грязь, поцеловал. А потом поцеловал заалевшую щеку вдовы.

- Я – человек, к морю непривычный, Василию не чета, так что непременно вернусь назад в замосковные края. А по дороге непременно к тебе заверну.

- Буду ждать, – уголком платка Алена вытерла слезы. – За Лешку спасибо!

- За это ты немца еще раз возблагодари, - ответил Терентий. – И знахарку – она уж его выходит, не впервой, небось, раненых пользовать.

Алена низко поклонилась немцу. Терентий тронул Ястребка, шепнул ему на ухо – и пятеро человек вкупе с конем двинулись на север, провожаемые долгим взглядом Алены.