Сегодня ему сорок

СЕГОДНЯ ЕМУ СОРОК

Веселый блеск в его глазах не позволял скрыть молодости и насмешливого отношения к своим пациентам. Он был уверен, что с ним подобного не произойдет. И оказался прав. С ним не произошло. Произошло с его девушкой.
Это ли не ирония, когда у онкохирурга девушка лысеет «под коленку» после очередного курса химии? Это ли не ирония, что болезнь в ее случае приняла какую-то катастрофическую, доселе невиданную им форму? Веселый блеск в его глазах не проходил даже после самых тяжелых дежурств, даже когда звонила мать и кричала что-то бессвязное в трубку.
Взгляд гас, только когда он, выходя ближе к полуночи из ее палаты, сняв истрёпанный, словно чужой халат, отправлялся домой спать. Во сне наваливалось. Он старался не спать, набирал побольше дежурств и операционных дней, несгибаемо отказывался от выходных и отпусков, которых и так было мало. Он почти не ел. Но как только его глаза смыкались, он вновь и вновь видел один и тот же сон: она в летнем платьице бежит сквозь высокую траву прямо к нему в руки.
Каждый раз он успевал проснуться до того, как она окажется рядом. Просыпался в холодном поту, с иссушенным ртом, ощущением песка в глазах. Просыпался с надеждой, что это навязчивое сновидение никогда не повторится.
«Пульс?» – вопрос старшего коллеги ускользал от него, а операционное поле растворялось, словно в тумане. Трахея зажата опухолевым процессом. Она больше никогда не сможет дышать сама. «Не попади ко мне в руки!» – стучит предостережение у него в висках. Он не слышит вопрос о пульсе, он думает о зажатой трахее, о том, что девушка никогда больше не будет дышать.
Он не любил ее. Она вечно держала его за руку и просила прощения за то, за что не стоило просить. Она всегда ждала его с приготовленным ужином, хотя знала, что он не ест на ночь, а на утро выкидывала все остывшим. Она не любила каблуки и не носила платьев. До того самого дня. В тот день ее волосы растрепались, и длинная трава цеплялась к ним, удерживая ее, словно расставленные сети паутины, мешая бежать к нему. Она выпутывалась и бежала снова. Нежно беззвучно смеясь.
Нет, он не любил ее. Много раз порывался расстаться. Но в тот день... Это платье... Глубокий вырез приковал его взгляд. Еще вчера, казалось, этого не было, но сегодня на шее появился непонятный бугорок. Он заметил его издалека. Он раскрыл руки, чтобы, поймав ее в объятия, рассмотреть бугорок внимательнее...
Иногда он подолгу стоит, прижавшись лбом к окну, и наблюдает за прооперированными им больными. Привезя с собой на специальной каталке-ходунках или принеся в руке оксигенатор, отсос или капельницу, они судорожно затягиваются густым сигаретным дымом под отведенным специально для курения стеклянным козырьком.
Он ненавидит их так же приступообразно, как они закашливаются. Они являются для него олицетворением победы глупости над здравым смыслом, слабости над силой духа, привычки над умением владеть собой. Олицетворением извращенной, опустошенной, но жизни.
В то время как ее давно уже нет с ним.
Он не любил ее. Они говорили на разных языках, смотрели разные фильмы, мечтали каждый о своем.
Он не любил ее. Еще долгие, долгие годы.
И вот сегодня ему сорок.

02.02.2017