Стреза Хемингуэя

     Полвека назад кумиром советской молодёжи был Хемингуэй. Поклонение ему слегка отдавало фрондой, мгновенно уловленной чутким ухом Евтушенко:

Носил он брюки узкие,
Читал Хемингуэя –
Вкусы, брат, не русские,–
Внушал отец, мрачнея…

     В Хемингуэе восхищало всё, но прежде всего – характер и стиль жизни. Степень его влияния на наши умы породила известную шутку: «Хемингуэй – главный русский писатель 1960-х». Помню, Пётр Вайль, снисходительно прощавший в то время девушкам почти любые изъяны ума и культуры («Разве можно от женщины требовать многого?»), отправил в отставку очередную пассию, пояснив: «У неё дома нет портрета Хемингуэя. Она вообще не знает кто это». Фотография писателя с бородой и в свитере грубой вязки, действительно, висела во многих квартирах. Она была своеобразным паролем, позволяющим отличить «своих» от «чужих».
     Василий Аксёнов ностальгировал: «В разгаре хемингуэевского бума конца пятидесятых и начала шестидесятых Папа был идолом российского студенчества и интеллигенции разных возрастов и направлений. Культ Хемингуэя возник в России оттого, что его лирический герой совпадал с идеализированным, то есть неверным, а может быть, как раз очень верным, в некотором астральном смысле, образом американца. Существенным моментом притяжения был также хемингуэевский алкоголь. Излюбленный недуг России требовал периодической романтизации...  Теперь можно было пить на современный, американо-космополитический, хемингуэевский манер».
     В 1963 году в СССР приехал Джон Стейнбек. Писателю хотелось своими глазами увидеть жизнь и быт советских людей. По Москве тут же расползлась легенда: в поисках сермяжной правды русской жизни, американец в Марьиной роще «сообразил на троих» с незнакомцами. Перебрал. Очнулся от толчка в плечо. Над ним стоял милиционер и требовал документы. «Что за птица, – думал милиционер, – кажись, не наша». Стейнбек с трудом вспомнил два слова, которым его научила переводчица Фрида Лурье.
     – Амэр-р-р-рикански пис-с-сатэл,– сказал он. «Так и есть», – подумал милиционер и взял под козырёк:
     – Добро пожаловать, товарищ Хемингуэй!
     В эту легенду верили, потому что она вписывалась во всесоюзную популярность Папы Хэма.
     Романы Хемингуэя во многом автобиографичны, и, мысленно колеся вместе с героями по городам и весям, мы понимали, что идём по следам не столько персонажей, сколько автора. Тогда, в юности, литературная география Папы Хэма завораживала, манящие названия городов звучали загадочной, волшебной музыкой. С тех пор минуло почти полвека, но необъяснимая таинственная страсть по-прежнему влечёт меня в хемингуэевские места. Как заворожённый, бродил я по следам кумира юности в Испании и на Кубе, в Париже, Венеции и даже в крохотном австрийском Шрунсе. И только одну страницу «гения места» – курортный городок Стреза на Севере Италии, долго не доводилось открыть.
     Основой всех сюжетов писателю служила собственная жизнь. Он описывал то, что видел – людей, события, места. Последние – с точностью въедливого топографа. Его книгами можно заменить путеводители. С томиком «За рекой в тени деревьев» безошибочно повторишь все маршруты Хемингуэя по его любимой Венеции, хотя он предупреждал, что в этом городе невозможно не заблудиться.
     Здесь он любил останавливаться в блистательном отеле «Гритти Палаццо» – бывшем дворце дожа Андреа Гритти. «”Гритти” и в самом деле был для него домом, если только можно так называть номер в гостинице. Пижама была разложена на кровати. Возле настольной лампы стояла бутылка вальполичеллы, а на ночном столике – минеральная вода во льду и бокал на серебряном подносе». Это – Хемингуэй об угловом 110-м номере, который всегда оставляли для него. За окнами высотой от пола до потолка упоительный вид на Гранд-канал и величавую Санта-Мария-Делла-Салюте. Теперь здесь люкс, носящий имя писателя.
     Герой романа «За рекой в тени деревьев» полковник Кантуэлл повторяет излюбленный маршрут автора. Выходит из гостиницы через боковые двери, сворачивает направо. У Санта-Мария-дель-Джильо замедляет шаг. «Какое красивое, компактное здание, а в то же время так и кажется, что оно вот-вот оторвётся от земли. Никогда не думал, что маленькая церковь может быть похожа на истребитель Р-47. Надо выяснить, когда она была построена и кто её строил». Поворот направо. Витрина с сырами, окороками и колбасами, которыми он любовался, сохранилась и сегодня. А вот второсортного ресторана, «пышно разукрашенного под первосортный», больше нет. На его месте магазинчик, сверкающий всякой всячиной из мурановского стекла. Десять ступенек к мостику через боковой канал – сердечнику Кантуэллу они не очень нравились: «...поднимаясь по ступенькам, он почувствовал боль, а спускаясь с моста, увидел двух красивых девушек. Они были хороши собой и одеты бедно, но с природным шиком; они с жаром о чём-то болтали, а ветер трепал их волосы, когда они взбегали по лестнице на длинных, стройных, как у всех венецианок, ногах». Полтораста шагов – и ещё один мостик со ступеньками, упирающийся в перегруженную барочными излишествами церковь Сан-Моизе. Джон Рёскин назвал её самой неуклюжей постройкой Венеции, а Иосиф Бродский, напротив, утверждал, что это «самый стремительный фасад» города. Впереди арка, ведущая к жемчужине Венеции – площади Сан-Марко и к старейшему в Европе легендарному кафе «Флориан», но чуть раньше нужно свернуть направо. У самого Гранд-канала неприметный вход в бар «Гарри». Маленький зал с десятком теснящих друг друга столиков и барной стойкой. За обрешеченными окнами по Гранд-каналу снуют вапаретто – речные трамваи. Завсегдатая Кантуэлла-Хемингуэя здесь встречали улыбками – он приятельствовал с официантами и владельцем заведения Джузеппе Чиприани: «Но вот он отворил дверь в бар “Гарри” и вошёл туда – он и на этот раз добрался благополучно и наконец был дома».
     Чиприани совершил два кулинарных открытия, присвоив им громкие имена венецианских живописцев. Блюдо с тонко нарезанными ломтиками сырой говядины в меню значится как «Карпаччо», персиковый коктейль – «Беллини». Хемингуэй не мог не принять вызова. На глазах изумлённого Чиприани придумал свой фирменный коктейль «Монтгомери» – одна часть сухого мартини на 15 частей джина. Этот напиток можно заказать и сегодня, но от прежней душевной атмосферы не осталось и следа. Теперь это очень дорогое и заносчивое заведение, где перед именитой богемой официанты скалятся фальшивыми улыбками, а на обычных посетителей смотрят с плохо скрываемым презрением.
     Из Венеции Хемингуэй всегда уезжал с грустью. Однажды заметил: «Как можно жить в Нью-Йорке, когда на свете есть Венеция и Париж?» Гертруда Стайн как-то обронила: «У него особый нюх на места, где удобно жить и можно хорошо поесть». Я бы сказал иначе: Папа Хэм был наделён отменным географическим вкусом. 
*   *   *
     В Венеции Хемингуэй всё-таки оставался в тени других великих имён – слишком много знаменитостей здесь отметилось. Другое дело – столица испанской Наварры Памплона. Нынче этот город знают многие. Репортажи в прессе и на телевидении об энсьерро – беге по улицам города отчаянных мужчин перед стадом разъярённых быков стали банальностью. Об этом событии, прежде местного масштаба, мир узнал благодаря «Фиесте» Хемингуэя. Заодно – и об авторе – книга принесла ему известность.
     Папа Хэм приезжал в Памплону девять раз. Коррида стала его страстью. Хемингуэй не просто напряжённо наблюдал за боями, он изучал искусство матадора, постигал до самых глубин технику каждого движения, жеста, психологию и тактику единоборства тореодора с разъярённым быком. Знал многих прославленных матадоров, а со знаменитым Луисом Мигелем Домингином, одним из героев «Фиесты», его связывала многолетняя дружба. Ас корриды даже гостил у писателя на Кубе. На закате жизни, размышляя о философии боя быков, Хемингуэй скажет о Домингине: «В нём сочетались Дон Жуан и в значительной части Гамлет».   
     Страсть Хемингуэя к корриде обнажает непонятное для меня противоречие: человек, ненавидящий войну, презирающий насилие и жестокость, упивается зрелищем варварской бойни, да и сам с кровожадным азартом охотится на львов, носорогов, антилоп. В его книгах, особенно в «Смерти после полудня», можно найти множество объяснений и оправданий, но мне они не кажутся убедительными. Может быть, дело в завораживавшем его интересе к смерти и в «дрессировке» в себе мужества и достоинства, презрения к смертельной опасности? Или в непереносимости пресной жизни?
     В «Фиесте» ответа нет. Зато в избытке подробные описания атмосферы и событий фантасмагорической памплонской недели, начинающейся в канун религиозного праздника – дня Святого Фермина, покровителя города. Тот, кто захочет пройти по следам автора, без труда найдёт в тексте хемингуэевские места.
     «Мы приехали в Памплону под вечер, и автобус остановился у подъезда отеля Монтойи. На площади протягивали электрические провода для освещения площади во время фиесты». Отель, в котором останавливался Хемингуэй, давно не существует. Он находился на центральной площади города – площади Кастильо, из окон была видна улица Эстафета. Та самая, по которой смельчаки бегут перед разъярёнными быками. Герой «Фиесты», проспавший начало праздника, успел посмотреть действо благодаря местоположению отеля: «Я накинул пальто Кона и вышел на балкон. Внизу, подо мной, узкая улочка была безлюдна. На всех балконах теснились зрители. Вдруг улицу залила толпа. Люди бежали все вместе, сбившись в кучу».
     На другой стороне площади – излюбленное кафе Хемингуэя, из которого не вылезали герои «Фиесты»: «Мы спустились вниз, вышли из отеля и зашагали через площадь к кафе Ирунья». Заведение сохранило прежний вид. Снаружи ряды столиков под тентом. Массивные застеклённые двери ведут в зал, покушающийся на помпезность: бронза, позолота, зеркала, лепнина на карнизах и колоннах. Мрамор тот же, что описан в «Фиесте» – чёрно-белый на полу, белый на столиках. В углу к стойке бара прислонился бронзовый Хемингуэй в полный рост. В угоду исторической правде, бармен регулярно обновляет бутылки перед памятником.
     В последние приезды Папа Хэм уже мог позволить себе останавливаться в дорогом, комфортабельном отеле «Ла Перла». Номер, в котором он жил, назван в честь писателя и сдаётся по особой цене. В нём сооружён маленький музей Хемингуэя: книги, личные вещи. Здание отеля замыкает всё ту же площадь Кастильо и выходит на улицу, ведущую к ayuntamiento – мэрии. «Так мы и шли втроём – мимо ayuntamiento с развевающимися на балконе флагами». Балкон упомянут не зря – каждый год 6 июля ровно в полдень с него запускают специальную ракету «чупиназо», возвещающую о начале фиесты. На вершине феерического барочного фасада часы, отсчитывающие время до старта «чупиназо».
     От Мэрии можно повторить маршрут Джейка Барнса  «по крутой улочке, ведущей к мосту через Арго» или по улице Куриа подняться в гору к кафедральному собору. Здесь наш герой побывал дважды: «Выйдя из собора, я спустился под гору и пошёл по улице, ведущей к площади».
     Важная деталь: герой романа Джейк Барнс накануне фиесты читает «Записки охотника» Тургенева. Русский классик приводит его к мысли: «Мне всё равно, что такое мир. Всё, что я хочу знать, это – как в нём жить. Пожалуй, если додуматься, как в нём жить, тем самым поймёшь, каков он...».
Здесь – главная идея, заложенная Хемингуэем в «Фиесте»: необходимо принимать жизнь такой, как она есть, не питая никаких иллюзий, сохраняя достоинство, оставаясь верным своим моральным принципам.
     Появление Тургенева в роли «наставника» Джейка не случайно – таковым он был и для самого Хемингуэя. Свой писательский путь он начал с изучения русской классической литературы – книги брал у Сильвии Бич, владелицы парижской лавки «Шекспир и компания». В «Празднике, который всегда с тобой» читаем: «Я начал с Тургенева и взял два тома “Записок охотника”, но Сильвия предложила мне взять ещё несколько книг. Я выбрал “Войну и мир” в переводе Констанс Гарнетт и Достоевского “Игрок”...». Писать о войне он учился по «Севастопольским рассказам» Льва Толстого. Перечитал всего Гоголя. Чехова боготворил. Признавался: «Чудесный мир дарили мне русские писатели. Сначала русские, а потом все остальные. Но долгое время только русские». В письме к Борису Пастернаку ещё одно признание: «Всю свою сознательную жизнь я преклонялся перед русскими писателями, они научили меня многому, тому невыразимому, что и составляет суть любой талантливой прозы. Если бы я хотел родиться кем-либо ещё, то только русским, и читать книги на русском языке. В вашей книге я вижу, прежде всего, развитие идей Чехова, именно великое продолжение чеховской гуманитарной традиции маленького человека в гуще эпохальных событий». После таких признаний шутка о главном русском писателе 1960-х становится двусмысленной!
     Но вернёмся в Памплону. Здесь Хемингуэя часто видели на улице Эстафета, соединяющей центральную площадь с Плаза де Торос – ареной для корриды (советские переводчики почему-то дружно называли её цирком). Жители Памплоны чтят своего кумира: у входа на арену ему поставлен памятник – Папа в том же свитере, что на культовой фотографии, висевшей в квартирах шестидесятников. На гранитном постаменте надпись: «Эрнесту Хемингуэю, нобелевскому лауреату по литературе, другу этого города и почитателю фиесты, которую он описал и прославил. Памплона, Сан-Фермин 1968». Рядом проложена аллея, названная именем писателя.
     Хемингуэй был единственным иностранцем, которого жители Памплоны причислили к почётному сонму «афисионадо» – страстных поклонников, понимающих корриду в самых её тонкостях. Он прославил их город, а горожане до сих пор превозносят его. Папа Хэм грустно взирает на вас с чашек, тарелок, маек и прочего товара сувенирных лавок. Обхаживая покупателей, продавцы шутят: он у нас популярнее самого Святого Фермина, покровителя Памплоны и фиесты! Каждый год в первый день праздника мэр города лично повязывает на памятник писателю алый платок – отличительный знак участников энсьерро, азартно играющих со смертью.   
     В 2009 году торжественно отметили 50-летие последнего визита писателя в этот город. В торжественной речи мэр Памплоны напомнил: «Именно Хемингуэю мы обязаны всемирной популярностью праздника Святого Фермина». Насыщенная программа праздника включала и международный конкурс на лучшего двойника-имитатора Хемингуэя. Им оказался американец Томас Грисар. Премию победителю вручил внук писателя Джон Патрик Хемингуэй.
*   *   *
     Все хемингуэевские места – от Канады до Китая, от Европы до Африки – исхожены поклонниками вдоль и поперёк, изучены до малейших деталей. И только Стреза, городок на Севере Италии, с которым связаны и жизнь, и творчество Хемингуэя остаётся белым пятном. Тут надо вернуться к биографии писателя.
     В 1918 году он рвался на Первую мировую войну. Пытался попасть в армию, но не прошёл медкомиссию – подвёл правый глаз. Но своего всё-таки добился – вступил в американский Красный Крест и под его знамёнами оказался в Европе. Стал водителем санитарного «Форда» в городке Шио недалеко от Венеции. Обязанности – перевозка раненых. Но на итало-австрийском фронте царило затишье. Хемингуэя тяготило тыловое безделье. Разве за этим он так рвался сюда?! Сослуживец Эрнеста Фредерик Шпигель вспоминал, что Эрнест то хандрил и ныл, то впадал в ярость. Он решил любым способом оказаться на передовой. Удалось! – его перевели в подразделение, которое обслуживало армейские лавки, назначили заведующим походным ларьком Красного Креста. Хемингуэй на велосипеде развозил по передовой сигареты, печенье, шоколад. Итальянские бойцы успели привязаться к нему, прозвали  «giovane Americano» – юным американцем, встречали весёлым гвалтом и радовались словно дети. 
     8 июля, как обычно, он прикатил на позиции. Прыгнул в траншею, стал раздавать шоколад. В этот момент начался обстрел. Мина угодила прямо в окоп. Один итальянец был убит на месте, другой ранен. Хемингуэя контузило, осколки изрешетили ему обе ноги. Потом он расскажет сослуживцу: «Я сел, и в это время что-то качнулось у меня в голове, точно гирька от глаз куклы, и ударило меня изнутри по глазам. Ногам стало горячо и мокро, и башмаки стали горячие и мокрые внутри. Я понял, что ранен, и наклонился, и положил руку на колено. Колена не было. Моя рука скользнула дальше, и где-то там было колено, вывернутое на сторону. Я вытер руку об рубашку. И откуда-то стал разливаться белый свет, и я посмотрел на свою ногу, и мне стало очень страшно. „Господи, – сказал я, – вызволи меня отсюда!“».
     Когда он пришёл в себя, выволок из траншеи раненого итальянца, взвалил его себе на спину и пополз от окопов. Вслед раздалась пулемётная очередь, две пули угодили в ступню. Прежде чем его подобрали санитары, Хемингуэй прополз 150 метров. Первую помощь оказали в полевом госпитале, потом перевели в Милан в госпиталь американского Красного Креста. Там ему сделали несколько операций, из ног извлекли множество осколков.
     Хемингуэй стал первым американцем, раненным в Италии. О восемнадцатилетнем герое взахлёб писали местные и американские газеты. Король Италии наградил его военным крестом и серебряной медалью за доблесть.
     В миланском госпитале Хемингуэя сразила ещё одна болезнь – сердечный недуг. Он по уши влюбился в медсестру Агнес фон Куровски, тоже приехавшую из Америки. Ему 19, ей 26. Агнес дежурила по ночам и каждую свободную минуту проводила с Эрнстом. Когда она была занята другими пациентами, он посылал ей любовные записки. Агнес вспоминала: «В Милане он писал мне восхитительные письма, когда я дежурила по ночам, и посылал их мне вниз, в нашу служебную комнату с кем-нибудь из сестёр. Мы часто с ним гуляли, окрестности были восхитительны. Помню, когда Эрни мог уже отправиться на бега в Милан – это был его первый выход из госпиталя, – мы срочно пришивали на его мундир нашивки за ранения, прежде чем выйти на люди. Бега были одним из немногих мест, куда мы могли ездить развлекаться, служащих Красного Креста пропускали туда бесплатно, и мы частенько бывали там».
     В конце сентября влюблённых на время разлучили – юного героя отправили для реабилитации в Стрезу. В госпиталь он вернулся в октябре. Но вскоре Агнес переводят в Тревизо. Встречи их становятся редкими. Хемингуэй предлагает возлюбленной руку и сердце. Та почти соглашается, но окончательный ответ обещает дать позднее. Эрнест ликует. Сообщает о предстоящей свадьбе родителям. Рисует в своём воображении картины будущей счастливой семейной жизни в Штатах. Приглашает приятеля быть свидетелем на свадьбе.
     Под Новый год его демобилизовывают. Опьянённый своими мечтами, он отплывает в Америку, куда вскоре должна вернуться и его возлюбленная. Юный жених работает, собирает деньги на свадьбу. Пишет своему сослуживцу капитану Гэмблу: «Невеста моя всё ещё в забытом богом местечке Торре-ди-моста за Пьяве… Она пока не знает, когда вернётся домой. А я откладываю деньги. Можешь себе представить? Я не могу…». Вскоре приходит долгожданное письмо от Агнес. Эрнест нетерпеливо вскрывает конверт и... впадает в отчаяние. Перечитывает раз за разом и не верит своим глазам: «Эрни, мой дорогой мальчик, я пишу это письмо поздней ночью, я долго думала обо всём, и, боюсь, оно может тебя ранить, но уверена: это не навсегда. Я пыталась убедить себя, что это была настоящая любовь, потому что у нас всегда были разногласия, и эти ссоры выводили меня из себя так, что в конце концов я всегда позволяла тебе делать что-то отчаянное. Теперь, спустя несколько месяцев вдали от тебя, я знаю, что очень люблю тебя, но всё больше как мать, а не возлюбленная. Здорово быть ребёнком, но это не я, я-то всё меньше и меньше на него похожа.
     Что же, Ребёнок (ты до сих пор ребёнок для меня и всегда им будешь), простишь ли ты меня когда-нибудь за мой невольный обман?
     Знаешь, я не так уж плоха, и я не подла, чтобы поступить неправильно, и сейчас я понимаю, что это была моя вина, что ты влюбился в меня, о чём я сожалею от всего сердца. Но я и сейчас и всегда буду слишком старой для тебя, и это правда, и мне некуда деться от того факта, что ты просто мальчик – ребёнок.
     Я чувствую, что когда-нибудь у меня будет причина гордиться тобой, мой дорогой мальчик, жду не дождусь этого дня, но было бы неправильным слишком форсировать жизнь.
     Я пыталась объяснить тебе, о чём я думала, когда мы ехали из Падуи в Милан, но ты вёл себя как испорченный ребёнок, и я не могла снова ранить тебя. Только сейчас у меня хватило мужества, поскольку я далеко от тебя.
     Теперь, и поверь мне, это неожиданно для меня самой, я скоро выхожу замуж. И я надеюсь и молюсь, что после того как ты разберёшься в своих мыслях, ты сможешь простить меня и начать замечательную карьеру и показать, что ты за человек на самом деле.
     C восхищением и нежностью, твоя подруга, Эгги».
     Сердечная рана казалась Хемингуэю страшнее той, что он получил на войне. Лечил её он алкоголем. И дело было не только в неразделённой любви – образ мужественного победителя, к которому он уже примерялся и мечтал воплотить в своей жизни, рушился на глазах.
     Когда Агнес собиралась вернуться в Америку, она сообщила об этом Хемингуэю через свою знакомую. В сердцах тот ответил грубостью: «Я надеюсь, что она споткнётся на пристани и выбьет свои передние зубы». И только через несколько лет, путешествуя со своей первой женой по Северной Италии, он напишет Агнес письмо, полное теплоты и нежности. Эти места в его памяти всегда будут связаны с первой любовью.
     Они никогда больше не встретятся, но эта любовная драма вдохновит писателя на роман «Прощай, оружие!». История любви Фредерика Генри и Кэтрин Баркли – повторение истории Эрнеста и Агнес. В героях вторых ролей также легко угадываются реальные прототипы. Авторская фантазия оторвёт сюжет от правды жизни только в конце романа: Фредерик и Кэтрин, решив бежать за границу, отправятся в Стрезу, и оттуда по озеру Маджоре доплывут на лодке до швейцарского берега.
     Почему Стреза? Он был здесь совсем недолго – залечивал фронтовые раны. И почему только об этом периоде не сохранилось никаких документов, свидетельств, воспоминаний? А Стреза, между тем, его чем-то притягивала, спустя десятки лет он вернётся в это место. География в текстах Хемингуэя никогда не бывает случайной гостьей, здесь должна быть какая-то отгадка. Увы, отыскать её мне не удалось, хотя поездка в курортный городок добавила новых знаний о писателе.
     Стреза, как ленивый кот, вальяжно растянулась вдоль берега озера Маджоре. Оцепленная горами, вода неистово состязалась в яркости синевы с безоблачным небом. Пиршество флоры воскрешало в памяти строки: «Зелень лавра, доходящая до дрожи…».  Отели демонстрировали свою фешенебельность аристократическим виллам, давно перешагнувшим бальзаковский возраст. Те, в ответ, кичились достоинством упадка. Публика чинно наслаждалась гармонией местной природы и лёгкостью курортного бытия.
     Все попытки отыскать хранителей памяти о Хемингуэе оказались бесплодными. Я уже собирался уехать не солоно хлебавши, но тут судьба послала мне Джованни Ферретти – импозантного седовласого сеньора с профилем римского императора. От встречи в кафе он категорически отказался:
     – Я предпочитаю гулять. Пройдёмся вдоль озера, заодно покажу вам интересные места. Только возьму с собой внука – английский у меня никудышный. Внука зовут Александро, он учится в Милане, а сейчас здесь на каникулах.
     Несмотря на возраст – Ферретти было под восемьдесят – он, отчаянно жестикулируя, прошагал со мной больше двух часов. Юный Александро томился, поглядывал на часы. Чем дольше шла беседа, тем лаконичнее становились его переводы.
     – Хорошо, что вас отправили ко мне. Я единственный здесь что-то знаю о первом приезде Хемингуэя. О втором визите знают многие, а о первом только я. Остальные уже поумирали. Вот Александро послушает и тоже сможет кому-нибудь рассказать. Верно, Александро? – парень кивнул без всякого энтузиазма.
     – Сеньор Ферретти, откуда вы знаете о Хемингуэе?
     – Не подгоняйте меня, друг мой. Я сам расскажу вам всё, что надо. Мой отец, царство ему небесное, познакомился с Хемингуэем в 1918-м. Вы почитаете своих родителей, друг мой? Родителей надо почитать. Была большая война, но отца не послали на фронт – у него было плохое зрение.  Он служил в отряде, который обслуживал раненых – их присылали сюда долечиваться. Вот и Хемингуэя прислали. Тот был заядлым рыбаком и приставал ко всем: можно ли здесь половить форель? Как раз была осень – самое время для этого. Отец в рыбалке соображал. Здесь все в этом соображали – туристов в то время ещё почти не было, люди жили рыбной ловлей. Отец несколько раз рыбачил с этим американцем – тот был просто одержим рыбной ловлей. Кипучий такой был юноша. Понятное дело – молодая кровь всегда играет. Главное, голову не терять. Верно, Александро – мой собеседник улыбнулся внуку. Тот в ответ кивнул. Угодливо, но вяло – Так вот они и познакомились, друг мой.
     – Сеньор Ферретти, а вы знаете, в каком отеле Хемингуэй останавливался? Слышали о «Дез'иль-Борромео»?
     – У нас судачили, что он жил в «Гранд отеле Дез'иль-Борромео». Тогда это заведение ещё не было таким важным. Во второй приезд он жил там – точно вам говорю. На обратном пути покажу этот дворец, он у самой набережной стоит. Отель принадлежит очень знатному роду Барромео. Им тут многое принадлежит. Видите эти острова – Джованни размашисто показал на озеро – острова тоже их собственность. Вы ещё не были на Изола Белла? Вон тот остров – он снова порывисто взмахнул рукой – видите? Обязательно посетите. Там самые красивые в мире дворец и сад. Даже Наполеон в нём гостил. И этот американский писатель тоже ездил полюбоваться.
     – А где он ещё бывал? С кем проводил время? Отец не говорил?
     – Говорил, что Хемингуэй здесь жил как в санатории. Рыбачил, плавал на острова, выпивал, конечно. Говорил, что он был весёлым и компанейским парнем, его здесь все любили. Он познакомился с сыном графа Эмануэля Греппи, а потом и с самим графом. Греппи – очень знатный миланский род. У них здесь вилла на том берегу – сеньор Ферретти опять замахал руками, тыча пальцем в сторону озера. – У всех важных миланцев здесь виллы. Так вот, графу было уже за девяносто, но он подружился с молодым американцем. Что у них могло быть общего? Не представляю! Отец рассказывал, что граф с Хемингуэем играл в бильярд и они попивали шампанское.
     – Думаете, это правда, сеньор Ферретти?
     – Друг мой! – Джованни свирепо нахмурился и замахал пальцем перед моим носом – Отец не стал бы врать – зачем ему это? Лучше послушайте другую интересную историю – сеньор Ферретти, не прерывая рассказа, помахал рукой в ответ на приветствие знакомых – В этой книге, где упоминалась Стреза…
     – «Прощай, оружие!»
     – Да, в этой самой. Там парень с девушкой на вёсельной лодке доплыли отсюда до швейцарского берега. И нашёлся в Америке олух, который в это поверил. Приехал он сюда – это уже после второй большой войны было – и решил повторить их путь. Его отговаривали, конечно, но он, как бык, – и сложением, и характером – упёрся, никого не слушает.
     – Доплыл?
     – Нет, конечно. На север надо грести километров сорок против сильного подводного течения. Он уж на что был крепким, а добрался лишь чуть дальше Интры – всего треть пути до швейцарского берега. Хорошо, что рыбаки на него наткнулись – притащили на буксире едва живого, вместо ладоней и пальцев – кровавое месиво. Это я сам помню, я уже юношей был. Вот если бы Хемингуэй посоветовался с нашими рыбаками, они бы его оберегли от этой ошибки. Я хотя и не писатель, но думаю, что если решил о чём-то написать, сперва разузнай обо всём у тех, кто знает. И как раз после этого случая Хемингуэй приехал сюда во второй раз. Он уже был известным человеком, о его визите писали в газете. Отец к нему подошёл, напомнил о себе и, представляете, Хемингуэй его узнал! Вспомнил как они форель ловили, обнимал, смеялся. Отец ему тогда рассказал эту историю – как его соотечественник на лодке в Швейцарию отправился. Писатель о своей ошибке говорить не стал, поменял тему и сказал: он, мол, гордится, что его книги читают отважные и мужественные люди.
     – Сеньор Ферретти, а вы сами его видели?
     – Нет, не видел. Я тогда подростком был, меня совсем другие вещи интересовали. А рассказ отца о Хемингуэе запомнил – отец этим знакомством очень гордился, всем рассказывал, как писатель его обнимал и хлопал по плечу. Отец его даже в гости к нам пригласил. Тот поблагодарил, но не пришёл – он здесь был недолго.
     О втором приезде Хемингуэя в Стрезу я знал больше чем сеньор Ферретти. Это было в 1948 году. Папа Хэм и его последняя жена Мэри Уэлш приплыли из Гаванны в Геную, оттуда на машине отправились в Стрезу. Супруги действительно остановились в фешенебельном «Гранд отеле Дез'иль-Борромео» в номере на втором этаже с видом на озеро и Борромейские острова. Постояльцами отеля бывали короли Бельгии и Швеции, президент США, Бернард Шоу, но увековечена память только о Хемингуэе: рядом с баром (что добавляет реализма) на стене развешены его фотографии и автограф. На одном из снимков он запечатлён в лодке на озере Маджоре – почти как герои романа «Прощай, оружие!». Несколько номеров второго этажа объединены в роскошный люкс, носящий имя писателя.
     – Хемингуэй всегда сидел здесь – бармен указал на один из стульев у стойки – Я его, конечно, не застал. Рассказы о нём коллеги передают по наследству. Он любил коктейли. Обычно заказывал сухой мартини с джином, иногда «Кровавую Мери». У него в Стрезе были знакомые, и он любил встречаться с ними в этом баре. Мы гордимся, что такой великий человек выбрал наш отель. Бывает, люди заходят специально чтобы спросить: правда ли, что он снимал у нас номер? В таких случаях мы предлагаем убедиться самим – бармен вышел из-за стойки и подвёл меня к уже знакомым фотографиям на стене.   
     – Но у вас ведь останавливались и другие знаменитости, даже монаршие особы. Почему нет их портретов?
     – Они – просто очень почётные и уважаемые гости. К Хемингуэю особое отношение. Мы его считаем земляком, он любил Италию, словно это его родина, сражался за неё.
      Во второй свой приезд в Стрезу Папа Хэм не рыбачил, но вновь отправился на остров Изола Белла – показывал Мэри знаменитый дворец, великолепный парк, по газонам которого разгуливали павлины-альбиносы, любовался фантастическим сплетением парковой флоры с вычурной архитектурой летнего театра.
     В Стрезе супруги провели несколько дней и отправились в Венецию. Оттуда – к местам боёв 1918 года. Хемингуэй отыскал след от воронки ранившей его мины. Закопал в этом месте купюру в тысячу лир, полагавшихся ему за итальянские военные награды. Развернулся, и, не оборачиваясь, зашагал прочь. То же самое (но с натуралистическими дополнениями) совершает герой в «Прощай, оружие!».
                *   *   *
  В поездке по Северной Италии Хемингуэй посетил Кортина-д'Ампеццо. Здесь он познакомился с Адрианой Иванчич, девятнадцатилетней итальянкой югославского происхождения. Последняя любовь писателя вдохновила его на новый, для меня лучший из его романов – «За рекой в тени деревьев».
     Хемингуэй и Адриана провели несколько дней в Венеции. Тут же в отеле «Гритти» была написана первая глава нового романа. Вскоре в тексте появится описание Адрианы, входящей в бар Гарри на свидание с писателем: «И вот она вошла – во всей своей красе и молодости,– высокая, длинноногая, со спутанными волосами, которые растрепал ветер. У неё была бледная, очень смуглая кожа и профиль, от которого у тебя щемит сердце, да и не только у тебя; блестящие тёмные волосы падали на плечи».
      Девушка занималась живописью и писала стихи. Узнав о замысле новой книги, придумала и нарисовала обложку, которая очень понравилась и автору, и издателю. Хемингуэй, вдохновлённый новой музой, увлечённо обдумывал будущие главы.
     Критики, препарируя роман, чаще всего говорят об отношении автора к войне, о его гуманистических представлениях, об отвращении Хемингуэя к несправедливости и насилию. А для меня «За рекой в тени деревьев» – роман о любви. О «самой последней и настоящей». Конечно, полковник – фигура «потерянного поколения», прошлое его изломано войной, о которой он только и говорит. Да, он часто думает о смерти, зная, что ещё одного сердечного приступа не переживёт. Но любовь Ренаты, её желание слушать исповедь Кантуэлла и сопереживать – последняя радость уходящей жизни, лучший её финал. Такой самоотверженной любви позавидовали бы самые идеальные «тургеневские девушки»: «Она боялась огорчить его даже своими мыслями». Юная венецианка проговаривается о своей жертвенности, о принятой на себя роли последней слушательницы: «Понимаешь, я хочу, чтобы ты умер с лёгким сердцем. Ах, я совсем не то говорю. Не давай мне говорить чепуху!».
     Калтуэлл – необразованный солдафон, сравнивающий старинную церковь с военным самолётом, разбирающийся только в армейских делах и оценивающий мир через призму воинских уставов. Но какое восхищение вызывает этот беспредельно мужественный и честный персонаж, исповедующий авторский принцип: «Есть вещи и хуже войны. Трусость хуже, предательство хуже, эгоизм хуже». И понимаешь, какие экзистенциальные глубины таятся за вроде бы казарменными рассуждениями: «Я любил в своей жизни только трёх женщин и трижды их терял. Женщину теряешь так же, как теряешь батальон,– из-за ошибки в расчётах, приказа, который невыполним, и немыслимо тяжёлых условий. И ещё – из-за своего скотства. Я потерял в своей жизни три батальона и трёх женщин, а теперь у меня четвёртая, самая красивая из всех, и чем же, чёрт подери, это кончится?».
     Эта книга словно замыкает круг жизни Хемингуэя – от радостной юности до мрачных закатных лет, от первой любви к Агнес до последней – к Адриане.
     Жену писателя его последнее увлечение вначале встревожило. Но когда она заметила, что роман угасает, сама предложила Адриане продолжить с Эрнестом дружбу – очень уж благотворно девушка влияла на стареющего писателя. Дружба эта растянулась на долгие годы. Андриана была деликатна, писала: «Шлю тебе несколько фото; напиши, как они тебе. А ещё скажи, когда тебе надоест хранить мои снимки. Крепко тебя целую и снова за всё благодарю. Твоя А.».
     Они не раз встречались в Европе и даже на Кубе – девушка гостила у четы Хемингуэев. Она сделала обложку к ещё одной книге – «Старик и море». Эрнест умел ценить дружбу и преданность. Удостоившись Нобелевской премии, большую сумму подарил Адриане. В ответ получил письмо: «Папа, я никогда не была в состоянии отблагодарить тебя за всё, что ты для меня сделал, и, боюсь, не смогу этого сделать и теперь... Да и как, скажи, пожалуйста, можно по достоинству отблагодарить того, кто посылает тебе миллионы, как будто это какая-то мелочь? Папа, дорогой Папа, ты сделал меня такой богатой, что я даже не в состоянии осознать, насколько я богата.
.... Папа, я очень люблю тебя – и дело здесь не в миллионах,– потому что всё, что я с тобой видела, я помню так, как будто это было вчера. Помню нашу первую охоту, нашу встречу у Гетти, первый наш ужин – на который ты пригласил меня, когда я была вся в голубом, а ты принёс банку чёрной икры, а потом вы занимались боксом с Джерардо – и Кортину, Виллу Априле, и Венецию, снова Кубу, и Венецию, и Нерви... Поверь мне, всё, что мы делали вместе – поездки, споры, обложки книг, проблемы,– я помню и храню в своём сердце, Я очень люблю тебя, Папа…».
     Замуж Адриана вышла через два года после самоубийства Папы. Избранником наследницы аристократического рода Иванчичей стал граф фон Рекс. Брак выглядел благополучным, у них родились два сына, но спустя двадцать лет Адриана повторила судьбу Папы – добровольно ушла из жизни. Думая о ней, я вспоминаю слова Хемингуэя: «Любовь – старое слово. Каждый вкладывает в него то, что ему по плечу».


Рецензии
Хемингуэй - недостижимая вершина. Стараюсь прочитать книги лауреатов Нобелевской премии (Алексиевич - это другое), но выше Хемингуэя никого пока не увидела.

Успехов Вам.

Вера Вестникова   29.06.2021 12:24     Заявить о нарушении
Спасибо за отклик, Вера! Солидарен с Вами.
С добрыми пожеланиями,

Борис Подберезин   30.06.2021 09:38   Заявить о нарушении
На это произведение написано 19 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.