Постигающие

Абдула и Паулюс — долговязый парень, носивший это прозвище в честь знаменитого фельдмаршала, но не имевший к нему никакого отношения — о чем-то яростно и бесконечно спорили. В самый разгар их словесной дуэли в комнату вальяжно вошел Гога, бережно неся в руках запотевшую бутылку водки. Разгоряченная бригада немедленно разлила алкоголь по стаканам, махом выпила и дружно задымила сигаретами. Дым в тесной комнате стоял такой плотный, что казалось, будто он валит у собутыльников прямо из ушей. На колченогом кухонном столе, зловеще поблескивая в полумраке, лежал старый трофейный пистолет.

Паулюс внезапно прервал спор, откинул голову назад и завороженно уставился вверх:

— Потолки у вас, однако, на удивление высокие и идеально белые.

— Так армяне же делали, на совесть, — гордо и лаконично отозвался Абдула.

Гога решительно хлопнул ладонью по столу и скомандовал:

— Разговоры в сторону, продолжим!

Бригада снова погрузилась в хаотичный спор. Сидели они так долго, что потеряли счет времени. В какой-то момент хмель окончательно ударил в голову: мужчины шумно повскакали со своих мест и принялись дико, самозабвенно танцевать. Нелепые, размашистые прыжки в стиле эстрадных номеров Игоря Корнелюка добавили компании еще больше бесшабашного, хорошего настроения.

Паулюс, тяжело дыша после танца, хитро прищурился:

— Товарищи, а ну-ка отгадайте мою загадку: села муха на варенье, а вот что это было за варенье?

Абдула лишь раздраженно махнул рукой:

— Чёрт его знает, откуда нам-то ведать?!

— И я без понятия, — буркнул Гога, разводя руками.

Паулюс довольно расплылся в улыбке:— Вот и я тоже не знаю.

И бригада опять с головой ушла в бесконечные дебаты. В пылу дискуссии Абдула громко выпалил такую забористую и заковыристую штуковину, какую ни одна строгая цензура в мире ни за что бы не пропустила.

Паулюс восхищенно уставился на товарища:

— Абди, черт возьми, да ты просто гений!

От этих слов Гога внезапно привстал со стула и зачем-то принялся нелепо прыгать на одной ноге посреди комнаты. Двухметровый Паулюс согнулся в три погибели, пытаясь удержать равновесие, и с глупым видом заглянул под стол, словно надеялся найти там ответы на все вопросы. Постепенно это безумие утихло, в комнате на мгновение успокоилось, но лишь для того, чтобы мужчины с новыми силами начали очередной бессмысленный спор.

В разгар веселья к ним приехал четвертый участник бригады. Он был, что называется, в стельку — и подобное выражение кажется мне сейчас глубочайшим, излишне мягким эвфемизмом для его истинного состояния. Незваного гостя без лишних слов бережно уложили спать в углу, а сами продолжили спорить без конца и края.

— Повторим, пожалуй, — предложил Паулюс, кивая на пустые стаканы.

— Не я это предложил, — заговорщицки подмигнул Гога, потянувшись за новой бутылкой.

В этот самый миг за окном с оглушительным грохотом разорвались первые залпы праздничного салюта. Ночное небо мгновенно озарилось миллионами ярких искр, все вокруг заблистало и зашевелилось. Какое-то потрясающее, необъяснимое и тяжелое чувство резко наехало на грудь выпивающих мужчин, сдавив им дыхание. Абдула в экстазе широко раскрыл глаза, бросился к подоконнику и рыбкой выпрыгнул из окна наружу. К счастью для него, это был всего лишь второй этаж, поэтому сумасбродный трюк закончился лишь сильно вывихнутой лодыжкой. Гога под шумок схватил со стола трофейный пистолет и с пьяных глаз умудрился прострелить себе ногу. И только Паулюс, словно не замечая царящего вокруг хаоса, медленно поднял руки кверху и умиротворенно, блаженно улыбнулся.

В этот момент в дверь настойчиво и тихо позвонили. Паулюс не спеша подошел и открыл. На пороге стоял маленький незнакомый мальчик. Он быстро приподнялся на цыпочки, что-то торопливо прошептал ошалевшему немцу прямо на ухо и мгновенно убежал вниз по лестнице, растворившись в темноте подъезда.