Ко дню рождения

Гоша Дрочкин открыл тяжелую дверь кабинета хлестким пинком. Не то чтобы он сознательно корчил из себя эдакого наглого, прожженного хулигана в стиле Отарика, но и врожденной скромностью Гоша никогда не отличался. Офицер Хашаш, сидевший за массивным столом, на этот выпад никак не отреагировал — то ли действительно не заметил в рутине, то ли мастерски сделал вид, что не заметил. Хашаш занимал расстрельную должность начальника тюрьмы, и удивить его было трудно.

На обшарпанном столе офицера в хаотичном беспорядке покоились пыльные учетные журналы, форменная фуражка и полупустая пачка дешевых сигарет, а вот стационарный телефон почему-то сиротливо ютился на другом конце комнаты, у самого плинтуса.

Сам Гоша Дрочкин в этот день выглядел, мягко говоря, странно и даже пугающе. Начать стоило с его обуви: к его потрепанной подошве в последнее время постоянно и намертво что-то прилипало в самый неподходящий момент — то увядший кленовый листочек, то использованный презерватив, то какая-то уличная грязь. В этот раз к каблуку намертво прицепилась яркая рекламка местного похоронного агентства с оптимистичным слоганом крупным шрифтом: «ПОХОРОНИМ ВСЕХ!». Лицо Гоши выражало неподдельный, застывший испуг — с таким выражением лица обычно встречают в темной подворотне человека в ростовом костюме Пикачу, который предварительно зачем-то выкрасился в радикально черный цвет. И еще одна анатомическая деталь: рот Дрочкина был каким-то чрезмерно, неестественно большим. Казалось, туда без малейшего труда и хруста можно было целиком засунуть крупное спелое яблоко.

Про самого офицера Хашаша можно было сказать следующее: он был карикатурно невысок, обладал плотным, выпирающим из-под форменной рубашки животиком, крошечными бегающими глазками и абсолютно гладкой, блестящей лысиной. У офицера к тому же имелась странная, навязчивая маза — он каждые две минуты резким движением надевал фуражку на голову и тут же, словно опомнившись, снимал её обратно. Наконец, тяжелый разговор начал завязываться.— Тут такое дело, гражданин начальник... — выдавил из своего огромного рта Гоша Дрочкин.

Офицер Хашаш, в очередной раз поправляя фуражку, буркнул:

— Какое еще такое? Говорите четко и по существу, не тяните резину.

— У меня двоюродный брат сидит в вашем ведомстве уже целых два года за изнасилование. Но штука в том, что он этого физически не делал! Это же чистой воды наговор, гнусный навет, подлая инсинуация завистников.

Офицер Хашаш прищурил свои маленькие глазки:

— Как зовут сидельца?

— Андрюша Насилкин.

Хашаш почесал лысину и хмыкнул:

— Таких гавриков с подобной фамилией у нас тут целых двое чалится. Как по отчеству?

— Романовичем будет, — быстро добавил Гоша.

— А, да, припоминаю этого персонажа, — офицер многозначительно постучал пальцами по столу.

Гоша придвинулся ближе, обдав начальника запахом табачного перегара:— Там через несколько дней как раз собирается комиссия об условно-досрочном освобождении...В этот самый момент, грубо нарушая субординацию, без малейшего стука в дубовую дверь вошел сержант Пономарев. Он застыл на пороге и, буквально впившись диким взглядом в лоснящуюся лысину офицера, громко спросил:— Я это... забыл, товарищ начальник. Вам чай принести или кофэ?

Лицо офицера Хашаша моментально налилось багровой краской. Он сорвался на крик:

— Ты как, млять, обращаешься к старшему по званию, болван ты краснопёрый?! Вон отсюда!

Лицо сержанта Пономарева от такого отпора в ту же секунду приняло такую причудливую форму, словно он только что живьем проглотил боевую лимонку с уже выдернутой чекой. Он испуганно кивнул, не издав ни звука, и попятился назад, выходя из кабинета задом, как преданный слуга у падишаха.

Когда дверь за испуганным сержантом захлопнулась, Гоша Дрочкин как ни в чем не бывало продолжил прерванный разговор:

— Так вот... вы сами-то кофе любите какой? Крепкий, небось, или обязательно с сахаром?

Офицер Хашаш, тяжело дыша после крика, буркнул:

— Только с сахаром. И чтоб погорячее.

Гоша молча кивнул и медленно протянул вперед руку, в которой зажал толстый пухлый конверт. Его рука заметно прогнулась под физическим весом бумаги и купюр — казалось, на этой одной руке Дрочкин с трудом удерживал упитанного новорожденного младенца. Конверт с глухим, сочным звуком опустился на сукно стола. Офицер Хашаш отработанным до автоматизма движением тут же накрыл его своей фуражкой. Вопрос был решен. Стало предельно ясно: ровно через неделю Андрюшу Насилкина гарантированно выпустят на свободу с чистой совестью.

Помимо прочего, на столе откуда-то материализовалось крупное зеленое яблоко. Офицер Хашаш, заговорщицки подмигнув, молча передал его Гоше — как своеобразный знак свершившегося таинства и успешного окончания деловых переговоров. Дрочкин принял плод, и его огромный рот удовлетворенно расплылся в улыбке.

Однако после триумфального освобождения Андрюши Насилкина с удачливым офицером Хашашем произошло событие страшное, нелепое и глубоко постыдное. Видимо, решив отметить успешную сделку и прилив шальных денег, Хашаш в сумерках привел пышную лагерную буфетчицу Алю на дальний склад, до потолка забитый ящиками с консервированной тушёнкой.

В полумраке среди жестяных банок начальник тюрьмы, не теряя времени на романтику, грубо задрал ей белый халат и торопливо спустил свои форменные брюки до самых щиколоток. Но природа сыграла с ним злую шутку. Ровно в момент бурной эякуляции изношенное сердце не выдержало нагрузки — у Хашаша случился мгновенный, обширный инфаркт.

Буфетчица Аля в диком испуге и истерике, путаясь в полах халата, с криками убежала со склада в ночь. А мертвый, еще теплый офицер так и остался лежать на грязном полу среди коробок с тушенкой — в нелепой позе, со спущенными до полу ботинками брюками, пролежав в таком позорном виде около часа, пока на него не наткнулся дежурный караул. Такова оказалась цена его последней земной ступени.