Из раннего, немного бреда, не судите строго

Анзор Кукушкин переехал в город Н, чтобы жить и работать. В городе было много странностей, да и вообще он выглядел как декорация к какому-то фантасмагорическому фильму. Анзор Кукушкин был всегда чрезвычайно серьезен. Если он читал что-нибудь — какую-то газетёнку, открытку или квитанцию, то делал это очень основательно. Он мог зависнуть минут на сорок и разглядывал текст с таким видом, будто маршал Жуков смотрит на карту Берлина. Выглядел Анзор оригинально: черно-рыжие волосы, борода с проседью, а одежда всегда пестрая, будто он только что сбежал с бразильского карнавала. Теперь о самом городе. На улицах почему-то было очень много собак, хотя злых среди них не встречалось. У каждой пробегающей мимо собаки обязательно было что-то в пасти: то шляпа, то пакет, то кусок пенопласта, то лоскут от рукава старого пальто. Местные жители были лилипутских размеров. Они вели себя шумно и делали буквально всё, что вздумается: ловили покемонов в старинных храмах, давали и брали невообразимые взятки, устраивали общественные бассейны из кока-колы, ели в фастфудах на время — кто больше. Одна маленькая девочка пяти лет ради шутки стянула митру с протоиерея, за что ей строго дали два года колонии. Особой темой была коррупция — брали абсолютно все. Казалось, даже грудные младенцы были замечены в хищениях погремушек. Президент этого карликового государства часто выступал по телевидению: «Мы обязательно покончим с коррупцией, но вы там держитесь!». Президент, кстати говоря, был фигурой выдающейся. Он всё время играл то в гольф, то в теннис на своих роскошных дачах, а по вечерам безмятежно плавал в бассейне. А что ему оставалось делать? Государство-то крошечное, вроде Лихтенштейна, не то, что наша огромная Россия. Работа в городе находилась всякая, даже самая абсурдная. Например, существовала должность «вытиральщика»: если кто-нибудь случайно разливал воду на столе, то специальный человек тут же ее вытирал. Или должность «убиральщика»: если кто-нибудь поест и оставит мусор, этот сотрудник мгновенно выкидывал всё в урну. Даже если кто-то просто предавался романтическим чувствам, к влюбленным подходил специальный координатор ритма, подмахивал ногой и монотонно приговаривал: «Подмахивай! Ну же, подмахивай!». И подобных странных профессий было несколько сотен. Неудивительно, что в такой атмосфере от одного из министров на днях сбежал собственный нос — позже его заметили отдыхающим на Канарских островах. И вот случилось ЧП. Грандиозный пожар. Одна половина города ярко загорелась, а другая от ветхости просто рухнула. Пожар тушили двое суток. После этого на месте улиц осталась пустая, совершенно выжженная земля. Стоя посреди этого пепелища, Анзор вдруг увидел в двадцати метрах от себя растерянного мальчика с абсолютно голым задом.

Душа, уставшая от одиночества и ожидавшая больших перемен, облачилась в строгое серое пальто и встретилась на вокзале с таинственным черным человеком. Были это перемены или измены — неважно. Черный человек долго теребил в руках потертый кошелек, расплатился за привокзальный чебурек, медленно жевал его, запивал дешевым пивом, покашливал и то и дело изливал окружающим свои экзистенциальные мысли. Душа не выдержала и заметила: «Ваши экзистенции хуже полной безнадежности. У вас к тому же и с арифметикой очень плохо». Черный человек лишь грубо огрызнулся: «Пошла прочь! Курить будешь?». «Я не курю», — тихо ответила Душа. На этом их диалог оборвался. Всё произошло в одно мгновение: внезапно пролетающая электричка зацепила черного человека. Удар был страшным, его сильно покалечило. Какая-то случайная дама с собачкой глупо хихикнула в толпе. Душа подбежала к пострадавшему и аккуратно вставила сигаретку ему в рот, а маленькая собачка подлетела и принялась дружелюбно лизать лицо несчастного. В этот момент сознание покинуло черного человека, и Душа плавно вошла в него. Теперь он стал новым черным человеком в сером пальто. Его срочно отвезли в больницу и буквально склеили по кусочкам. Своим присутствием он доставлял какую-то необъяснимую, детскую радость докторам, а особенно медсестрам. Но больше всего раненого полюбил катать на инвалидной коляске один бравый армейский офицер. Он катил коляску по коридору и уверенно говорил: «Вот увидишь, паря! Сделаем из тебя настоящую конфетку, будешь еще за первыми красавицами ухлёстывать!». А черный человек блаженно улыбался в ответ и шептал: «До чего же хорошо-то жить!». Все вокруг не могли нарадоваться, и Душа внутри него тоже искренне радовалась.

Владимир Мухин вошел в огромный грузовой лифт. Пространства здесь было столько, что можно было спокойно жить. Внутри лифта стояло мягкое кресло, журнальный столик и даже работал телевизор. На столе гостеприимно громыхала бутылка крепкого напитка и лежала пачка сигарет. Мухин с комфортом присел. Лифт вздрогнул и начал медленный подъем. Мухин налил себе, выпил и задумчиво закурил. По телевизору в это время показывали старый криминальный сериал и выступления экстравагантных танцовщиц. Мухин проехал этажей пять. При каждом подъеме сверху сыпалась вековая пыль, а кабина опасно кренилась вбок. Больше всего из этой поездки ему запомнились две совершенно абсурдные вещи: немецкий офицер времён Первой мировой, который зачем-то быстро взбегал вверх по лестнице, держа в руках начищенный серебряный цилиндр, и странная детская игрушка, намертво застрявшая в деталях футуристического манекена на одном из промежуточных этажей. К моменту, когда лифт доехал до десятого этажа, Мухин уже изрядно захмелел. Пора было выходить. Он покачиваясь вышел в темный коридор и направился к старой башне, долго поднимаясь по крутой винтовой лестнице. Когда Мухин наконец поднялся на самую вершину, он увидел распахнутое настежь окно. Он взял плотное черное битумное полотно и наглухо закрыл им проем. В ту же секунду из темноты торжественно заиграла Девятая симфония Бетховена, часть Molto vivace.

Пасмурно. Часы показывали два часа дня. У себя в квартире в глубоком кресле сидел Диего. Он задумчиво курил, пуская под потолок идеальные кольца дыма. Диего был одет в потрепанный старый шлафрок и стоптанные домашние сандалии, а рядом преданно дремал его любимый спаниель. Вдруг Диего вспомнил, что ему срочно нужно идти в пенсионный фонд. Он быстро собрался и, словно законспирированный шпион, незаметно вынырнул из подъезда. Приехал на место. Всё вроде бы шло по плану, но в учреждении объявили перерыв. Диего остался ждать на улице. Недалеко от него стоял загадочный человек во всем черном и тоже молча курил. Наблюдатель замер на месте, лишь изредка лениво переминаясь с ноги на ногу. Диего что-то заподозрил — этот незнакомец явно следил за ним. Чтобы запутать следы, Диего сделал вид, что очень спешит, резко развернулся и нырнул в переулки соседнего квартала. Но едва он вышел к первому же табачному киоску, как замер от шока: там, словно гром, поразивший ясное небо, снова стоял тот самый черный человек и спокойно курил. Всё произошло мгновенно. Из подворотни внезапно выскочил какой-то уличный бандит и с размаху всадил нож в спину преследователя. От ужаса и шока Диего потерял сознание. Пришел он в себя уже на больничной койке. Отлежавшись несколько дней, он наконец смог встать и медленно подошел к окну палаты. Там, на больничном дворе возле деревянной скамейки, как ни в чем не бывало снова стоял человек в черном и молча курил, глядя прямо на него.

Жан Поленов читал стихи вслух, сидя на диване в дырявых носках. Его пятки забавно сверкали в полумраке, словно бледные лица в равнодушной толпе. Жан дочитал последнее четверостишие до конца, и из его груди от избытка чувств истошно вырвались грамматические междометия. Одно междометие резко ударило его в правый глаз, другое — в левый, и Поленов на мгновение ослеп. Следующий эмоциональный всплеск лишил его ощущения собственных рук и ног. В этот момент сознание Жана претерпело удивительную метаморфозу: его разум будто отделился от тела и переселился в окружающее пространство. Поленов стал напоминать странное существо Крэнга из мультфильма про черепашек-ниндзя — чистый разум без привычной физической оболочки. А его прежнее, ставшее ненужным и безмолвным тело за ненадобностью вынесли на ближайшую городскую помойку.

Ночь выела своими внимательными кошачьими зрачками безлюдные городские улочки. Город освещал лишь одинокий, бесконечный ряд тусклых фонарей. Я остановился и закурил. Ночь грациозной пантериной осанкой плавно двигалась вокруг меня: изящно, легко и бесшумно. «Доброй ночи!» — вдруг раздался неожиданный, громогласный вопль из темноты. Я вздрогнул. Ко мне подошел человек с крайне эксцентричным лицом. Его черты были столь причудливыми и гротескными, что сама Анна Ахматова наверняка впечатлилась бы таким портретом. Тем не менее, мы быстро познакомились. Странный прохожий вежливо представился Смоктуновским, и мы решили зайти в круглосуточный бар, чтобы выпить. Мы дружно пили около часа. Затем Смоктуновский извинился и отошел в туалетную комнату. Прошло двадцать минут, тридцать, сорок... Я начал не на шутку беспокоиться за своего нового приятеля. Я встал из-за стола и пошел его искать. В туалете Смоктуновского не оказалось — он будто бы полностью испарился в воздухе. Лишь на кафельном полу одиноко лежал забытый им старинный театральный грим и пара потрепанных бутафорских вещей.

«Ты меня убиваешь... но делаешь это с любовью», — пронеслось в мыслях. Измученный старик Мухин сидел на продавленной софе с неизменной сигаретой во рту. Он был совершенно седой, белый как лунь. На ночном небе над городом нависли огромные луны, словно отдавая ему свою материнскую заботу и тепло. Старик Мухин закрыл глаза и вспомнил свое далекое безмятежное детство, яркую юность. И вдруг во сне Мухину показалось, что он попал в петлю времени. Наступило удушье, сознание померкло, и его дух плавно вышел из тела. В ужасе Мухин проснулся, но обнаружил себя в странном состоянии — как бы между мирами. Он чувствовал себя одновременно умершим, но все еще живым. Он отчетливо видел со стороны, как его отпевают в церкви, а строгий священник медленно размахивает кадилом. А сам Мухин — живой и мертвый одновременно — спокойно наблюдал за собственной церемонией со стороны. Он по-прежнему сидел на своей уютной софе, курил и вдруг почувствовал, как его накрывает волна необъятной, чистой и всепрощающей радости.