Сказ о царе Леопольде, боярах его и народе

В некотором царстве-государстве жил-был царь Леопольд. Не царёк и не князёк, как хотелось бы думать недоброжелателям, а именно Царь, Великий Государь и Создатель. Ведь это он создал Царство, по ночам колдуя волшебной палочкой. Но что делать с Царством — со сверкающими новыми мегаполисами и агрогородками, портами и аэродромами, погранконтролем и таможней — Леопольд до конца не знал. Что всё это во славу Его Величества — в этом он был уверен, а остальное, думал, само собой приложится. Но царство оставалось пустым и мёртвым.

И придумал тогда Леопольд приманить в своё царство народ из соседних государств. Развесил зазывную рекламу, написал либеральные правила — по нынешней моде, — издал указы о дарованных свободах, демократии и самоуправлении. И пошёл народ, уставший от своих прежних царьков и князьков, обживаться. Принёс своё добро, разбил в мёртвом царстве сады и палисадники, насадил цветов, благодаря Создателя за дармовые сотки.

Был Леопольд недюжинным стратегом. Первым делом набрал из народа бояр, дабы управлять Царством было сподручнее. В любом народе всегда найдутся люди, охочие до власти. Правда, с боярами вышел перебор: они так толпились вокруг трона, толкая друг дружку и злобно шипя, что самого Царя порой народ и разглядеть-то не мог.

И снова Леопольд проявил дальновидность. Одних бояр он к сердцу прижимал, землями и орденами награждал, других отдалял, иных даже в ссылку отправлял, а самым строптивым велел рубить головы. Как водится, царя окружали заговоры и дворцовые интриги, но Леопольд мужественно покусывал посох и тасовал строптивых бояр, как карты, — высочайшими указами с царской печатью.

Наконец добился Царь своего: у трона остались лишь самые проверенные, самые верные бояре — тишайший худородный Пламенев и говорливая боярыня Морозова. Стоило Леопольду надумать очередную реформу, как любимые бояре единогласно голосили, горячо поддерживая и одобряя очередной взлёт царской мысли. Их гибкие позвоночники всегда шустро извивались в унисон с колебаниями генеральной линии и царской воли.

Боярин Пламенев тихо плёл свои интриги под ковром и всегда ходил с расшибленным лбом — от низких поклонов Создателю. Он чувствовал себя серым кардиналом, а высокий пост придавала ему указующей самоуверенности.

Боярыня Морозова на самом деле была барышней на выданье. Высокая должность позволяла ей всегда быть на виду и привлекать внимание потенциальных женихов. На каждого избранника она обычно бросалась со страстью, заглядывала ему в глаза, поправляла декольте и давала мудрейшие советы. Но неблагодарный народ почему-то не хотел их слушать, а женихи — прятались. В конце концов советы боярыни так надоели народу своим количеством, не говоря уж о качестве, что слова её девальвировались до уровня полушки.

В окружении Леопольда были и тайные агенты — добровольные сексоты. Особенно выделялся дьяк Очкунов. Он не давал спуску диссидентам, регулярно донося на них. А Царь доносы любил. Казнит какого-нибудь ослушника — и в указе напишет, что, мол, по многочисленным просьбам трудящихся. Ибо воля народа для Леопольда превыше всего.

Любимой игрушкой царя было вече, которое он созывал, когда у него болела голова из-за заминок с очередными указами. После ритуальной лести на вече народ старался донести до Его Величества свои проблемы и заботы. Леопольд помахивал волшебной палочкой, напускал на себя благостный вид реформатора и щедро раздавал обещания неблагодарному народу. «Я дал вам возможность жить!» — напоминал Создатель. «А можно ещё вот тут цветочек посадить?» — спрашивал очередной наивный. «Я дал вам возможность жить!» — отвечал Царь. «А можно отправить боярыню на заслуженный отдых?» — «Я дал вам возможность жить!» — «А можно…?» — «Конечно, можно, только нельзя».

«И вообще, давайте жить дружно, а не то…» — строго приговаривал верховный правитель, попеременно помахивая волшебной палочкой и посохом. Он устало прикрывал глаза и видел себя дирижёром симфонического оркестра. В руках у него была баттута, а хор мальчиков и девочек ангельскими голосами исполнял осанну в честь Создателя. Затем Леопольд выходил на сцену в свете юпитеров, а благодарный народ бросал к его ногам цветы. И всё вокруг было розово-розовым — даже сопли, — и таким благостным, что по щекам злобных недоброжелателей струились слёзы умиления…